Жанр: Стихи
Западноевропейская поэзия XX века
...— Пограбь нас теперь!
Злое счастье прибило к нашему острову Пососудину вороватого викинга. Будь
проклят тот час, в который у нас Появился его черно-бурый бот, (припев) Чернобурый
бот У самых ворот.
— Откуда? — спросил Пулбег.—На полпенни хлебелого, Donnez-moi1 добычу, деньгу,
гибель-голоду, Фингал Мак-Оскар Онизип Баржарс Бонифас — Вот мой старый
норвежливый прозвище, И я сам при норважный треска! (припев) Норвежский верблюд
Из тресковых блюд!
Дальше, Хости, дальше же, черт тебя! Поносную Песню-ВсемПесням
пой!
И, как говорят, оросив кустарники,
Или — как пишет
Роддом Трибьюн
— побывав в обезьяннике,
Наш хваленый хапуга Хамфари
У горничной взял ее.
(припев) Он взял её
Девственное!
И не стыдно, безмозглый философер, Бросаться на даму, как дикий зверь? Даже в
нашем зверинце допотопноем Другого такого найти нелегко: (припев) Ирвикер и Ко
Стар, как Ноев ко...
Он подпрыгивал у памятника Веллингтотону, Наш скакуннейший гиппопотамумунс, А
потом сел в организменный омнибунс И расстрелян был по суду: (припев) Дыра на
заду, Шесть лет в аду!
Ах, как жаль его бебе-дных сиротушек И фра-фрау его достозаконную, Все вокруг
нее полнится слухами — Слуховертки свисают с дерев, (припев) Хуховертки с дерев
Вопят, озверев:
Аноним! Моисей! Псевдодант! Шайкеспауэр!
Дайте мне (франц.),
Мы устроим концерт контрабандных ирландцев и массовый митинг, Отпоем пан-ехидно
борца скандикнашего, Похороним его скандебобером Вместе с глухонемыми датчанами,
(припев) С чертями, с датчанками И их останками.
И вся королевская конница
Шарлатая-Болтая сторонится —
Пока не ослепли ни в Эйре, ни в пекле,
Чтоб Каина воскрешать!
ЧТОБ КАИНА ВОСКРЕШАТЬ!
ОСТИН КЛАРК
ДОЧЬ ПОСЕЛЕНЦА
Когда ночь зарождалась на море И огонь звал согреться в дому, Говорят, что ее
красота Опаляла, как музыка, глотку, Но немногие в свете свечей Горделивой
усмешки боялись, Ибо дом поселенца Узнают по деревьям.
И когда появлялась она, Напивались молча мужчины, И когда появлялась она,
Говорили без умолку женщины — Колокольным ли звоном, Таинственным шепотом. О,
была среди будней она — Воскресеньем.
В историю — всю скорбь веков. Священной веры лишена, Любая мысль — глуха, слепа,
Душа отчаянья полна, И в никуда ведет тропа.
Сверкает грозною свечой Собор на утренней заре. Стихии господа рукой Начертаны
на алтаре. Священник к нам стоит спиной, Весь в золоте и серебре, И каждый
мученик святой Оставил след в календаре. Но и доныне на костре
Пылает мысль, судьбу кляня Своей молитвою простой Все размышления гоня, Считает
споры суетой Монах, колени преклоня. Писаний, проповедей цель — Так, аргументами
круша, Развить обычные умы, Чтоб стала вольною душа
Забытая, как те, чья кровь Воскресла в языке родном. О, были дни! — Какой
простор! Мужей ученых гневный спор Умел Европу потрясти. Земли и неба разговор
Дерзала логика вести. В святой борьбе еще раз бог Стал человеком во плоти.
НОЧЬ И УТРО
Я знаю боль высоких снов, Казнь у позорного столба, Гнев кесаря и стон рабов,
Все беды, что внесла судьба
СМЕРТНАЯ ГОРДОСТЬ
Когда едина мысль из мыслей всех Страдальца разум затмевает, знает Создатель
лишь отчаяние тех, Кто душу суетно теряет.
Еще не скрылась истина во мраке, Но в смертной гордости искал тогда, Безумный, я
лишь радостей земных И ангела не ведал я стыда.
О боже, так ли юная жена
В блаженстве мужа счастье обретает
И в сладостных руках любви она
Законы страсти постигает,
Им подчиняясь? Душу ей сомненье
В его священной клятве не томит.
Но мысль быстрее времени теченья:
Нежданная, она уже уходит.
ПАТРИК КАВАНАХ
ИНТИМНЫЙ ПАРНАС
Дела людей — их собственное дело. Пускай хвалы возносят к небесам Иль шлют
проклятья, боги безучастны,— Ни радости, ни гнева. Равнодушно Взирают обитатели
Парнаса На суету внизу и без улыбки Встречают сопричисленных к их сонму.
Что происходит в мелких городишках — Любви и ненависти сцены — Не их забота. Ты,
поэт, бедняк; Живешь с петлей, затянутой на шее; И всей своею сутью ты — земной.
В чужих сердцах смятенье поселяя, Ты на себя гоненья навлекаешь; Твое же сердце
служит препаратом Для точного анализа, все чувства Исследуешь ты, словно
посторонний.
В горах тепло, и смертных женщин осыпь Подобна грудам наливных плодов. Мужчины
же взбираются по сучьям Торгового и банковского дела,
Знакомятся, завзятые театралы,
С актерами, себя стараясь выдать
За знатоков искусства.
Поэт, ты состраданья не лишен,
Пересчитай же их, красивых, сытых,—
И сразу позабудь.
Ведь цель твоя — быть в стороне от всех,
Но ничего
Не упускать из виду.
ЛЮБОВЬ
Осенним днем на Раглан-роуд мне встретилась она, Взглянула раз, и в омут глаз
внесла меня волна; Я знал, что прокляну тот день, но был сильнее рок: Прогнав
печаль в сырую даль, я шел, не чуя ног.
в
Настал ноябрь. На Графтон-стрит разверзнулся провал, Но не венец для двух сердец
моим глазам предстал — Пустая связь, сплошная грязь — безрадостный итог! И тут
же, вслух, восславить дух я дал себе зарок.
Я разум свой принес ей в дар, открыл ей тайный знак, Каким поэт привносит свет и
в камень и во мрак; Окрасил мир, и свой кумир лелеял, как цветок, В стихах
воспел, но одолел, увы, не я — порок.
Промозглый день. Былого тень мелькнула в тьме глухой, И мысль, проста, как
красота, пронзила разум мой: Не зря господь живую плоть не пустит на порог, Моей
судьбы и ангел бы не избежал — не смог.
СЕЯТЕЛЮ
Теперь пора приладить стремя, Зане в апрельский черный день Тобою высеяно семя,
Как в вечный мрак — звезды кремень.
Ведь неохватность кругозора В себе всеведенье таит; Под своды божьего призора
Направься, словно ты — левит.
Забудь о пенье служек Брэди, Об их ничтожной болтовне; Затем, чтобы прийти к
победе, Передоверься бороне.
Земное кинь в земном же лоне: Сейчас во мгле душа твоя, Но там твои ступают
кони, Где зреет Книга Бытия.
МОНАХАН
На землях твоих, Монахан, Зачахла любовь моя; Смешливых ангелов счастья Не
терпят эти края!
В надежде найти Аполлона И слов искрометных фиал Бродил я в твоих равнинах, А
рядом плуг скрежетал.
И ты мне вещал, что плугом Вычерчен жизни круг; В полях моего надбровья Твой
затупился плуг.
Сказитель навозной кучи, Воспел ты плебейский род; Костюм мой пропах тобою, А
хлеб твой не лез мне в рот.
Что юность моя лицезрела? Корыто! Корыто свиньи! Монахан, любовь и нежность
Украли свиньи твои.
314
Знаю: любить — это счастье, Но мне достанет ли сил Снять с тебя злые чары И
вытравить желчь из чернил?!
Всегда ты со мной, Монахан; Прислушайся, коль не лень, С каким твержу упоеньем
Названья твоих деревень —
Драммерил, Муллахинса, Санко. О, дай мне, Монахан, вновь Ушедшую нежность и с
нею Во мне воскреси любовь!
ИСЛАНДИЯ
Их рифмы — богатство, ритмы — венец,
в котором горят каменья.
Их слово нас вводит в царский дворец,
где властвует мысль, отделяя слова
от мертвой породы сомненья.
Поэзия, Одина дар, в них жива,
строка их как мед и полна волшебства —
пьешь вечно, и нет пресыщенья.
ЭЙНАР БЕНЕДИХТССОН
ПОЭТЫ ИСЛАНДИИ
Пели они, услаждая слух Фулы звоном созвучий. Покуда песен могучий дух стремился
в подзвездный купол небес,, искусство — феникс певучий — текло, как воды, росло,
как лес, орлом взлетало наперерез тучам над горной кручей.
Всходили к солнцу на горную высь, но пели о людях долинных. В их строфах бегучих
навек слились звук жизни живой и беззвучный крик событий из хроник старинных. И
мудрость свою, и звонкий ялик искали, как ищут в скалах родник, в веках
неразрывно единых.
Искусство граничило с царством души,
сливалось с немотностыо божь "й,
и песни сердец — лишь они хороши! —
горели огнем уходящего дня
и тлели, сгорев, в придорожье.
Так, времени душу в созвучьях храня,
учили они, что мертвит суетня,
что жить нужно чище и строже.
Зимою, в метели, ночь напролет
их правнуки, сидя у горна,
кто сети латает, кто парус шьет —
работают дружно под голос чтеца,
и движутся руки проворно.
И дети готовы сидеть без конца,
и чары стихов проникают в сердца,
и зреют поэзии зерна.
Вовеки да здравствуют те мастера,
кто кротко и вместе сурово
народ свой учил искусству пера!
О молодость, слушай родных лебедей,
поэтов края родного!
Нет и не будет среди людей
звания выше, достойней, знатней,
чем звание мастера слова.
СТЕФАУН ФРА ХВИТАДАЛЬ
ОНА МЕНЯ ПОЦЕЛОВАЛА
Вновь я слышу любви
песнопламвнный лад,
вновь я вспомнил твои
чары, чудо-закат, и осенних лесов краснобархатный зал, где с улыбкою день, как
святой, угасал.
Был я слаб и убог,
я в отчаянье жил,
был я сир, одинок,
я о смерти молил:
Где ж ты, чудище, где, смерть, бесчестный игрок?
Но предстал предо мной
светлой радости бог!
Прочь вы, призраки зла! Прочь, ночная напасть! Смерть во тьму отползла, смехом
выщерив пасть.
Я люблю и любим!
Мне и смерть нипочем!
Улыбается май
под сентябрьским лучом.
Улыбаешься ты. Я — смеюсь и пою. Снизошла с высоты песня в душу мою.
Был я в лес принесен,
как на крыльях огня.
Ты, царица, пришла,
ты целуешь меня.
Я зарей осиян и одет, как в парчу. Я от радости пьян, и вот-вот я взлечу.
Я — и солнце весны.
Я — и счастья волна.
Я — и клятвы любви.
Я — и рядом она.
Поцелуи твои — драгоценнейший дар, и в словах о любви — песнопламенный жар.
С той поры я живу,
и пылаю в огне
с той поры, как пришла
ты, царица, ко мне.
Счастье в сердце моем, я мечтою богат. Полыхает огнем чародейный закат.
Вся земля предо мной.
Как дитя, я пою.
Ты соткала, любовь,
жизнь и радость мою.
ДАВИД СТЕФАУНССОН
ДАЙТЕ ТРУЖЕНИКУ ОТДОХНУТЬ
Эй, гуляки, пойте да пляшите, но рабочего лачугу как-нибудь стороною, что ли,
обойдите, дайте труженику отдохнуть.
Он, добытчик вашего богатства, сам по гроб на бедность обречен, и над ним
смеяться — святотатство, святотатство — нарушать недолгий сон.
Только ночью счастлив бедолага, лишь во сне. И кто же смеет тут отнимать
единственное благо у того, чья доля — тяжкий труд.
Вы попробуйте-ка сами попляшите у нужды в неволе! Как-нибудь, уж пожалуйста,
сторонкой обойдите, дайте труженику отдохнуть.
КОТОРАЯ
ЖЕНЩИНА, РАЗЖИГАЕТ МОЙ ОЧАГ
Я вижу свет на кухне сквозь сон и полумрак, и слышу чей-то шаг, и знаю — это
служанка
пришла топить очаг, чтобы тепло сберечь, чтобы гудела печь, золу выгребает
прочь, огонь разжигает и молча опять уходит в ночь.
Я вижу, как печально
молчит она всегда
о том, что прошли года,
что руки по локоть в саже
и голова седа.
Она же без лишних слов,
наш согревая кров,
нас, как родных сынов,
любит — и пишет на пепле
слова прекрасных строф.
Я знаю, нет у старой
ни денег, ни друзей,
и достается ей
вместе с хлебом насущным
ругань чужих детей.
Но часто бывает так:
всеми презрен бедняк,
а сам он и добр и благ —
ибо огонь озаряет
лишь тех, кто разжег очаг!
ЙОУХАННЕС УР КЕТЛУМ
ТОСКА ПО ДОМУ
Одинок! Одинок! Сердце едва живет, жизни иссяк родник, кровь, загустев, жжет.
Где же ты, где, весна? Или настал мой срок — здесь мне смерть суждена, здесь
умру, одинок.
Он далек! Он далек! Там, за синью морей, милый дол, отчий дом, дом в отчизне
моей. В ясное небо дня мне бы взглянуть разок! Отнеси-ка меня за моря, ветерок.
Песнь моя! Песнь моя там, где ива растет, где смеется весна и где вереск цветет,
там, где прадед мой жил, где жила моя мать,— средь цветущих могил я хочу
задремать.
ТОМАС ГУДМУНДССОН
ЯПОНСКАЯ ПЕСНЬ
Японская цветет заря, узоря
залива синь близ отмели лагунной.
И, челн столкнув с песков, ныряльщик юный,
за жемчугом ныряет в бездну моря.
А в сумерки — вечерняя прохлада, и весь залив, облитый лунным блеском, любовной
песне вторит легким плеском над купами кораллового сада.
На берегу среди кустов цветущих влюбленные плетут венки из лилий, и рыбки
златоперые приплыли искать своих подруг в подводных кущах.
Любовь и счастье длятся до заутра среди кораллов в блеске перламутра.
ОСЕННЯЯ НОЧЬ
Луна посеребрила залив сапфиро-синий.
Полночный близок час.
На море струи — струны, и бег волнистых липий|
и в бездне над пустыней
горит звезды алмазно-ясный глаз.
Но розу белой пены всколышут ветра вздохи,
и загремит прибой.
Взметнется грива моря в ночном переполохе,
и расцветят сполохи
небесный свод жемчужно-голубой.
И долго, долго будет спокойно, одиноко
сквозь туч бегущих тень,
из темной бездны глядя, недремлющее око
следить, как там, далеко,
в пучине ночи зреет новый день.
ГУДМУНДУР БЭДВАРССОН
СОЛНЫШКО МЕНЯ ПОЦЕЛОВАЛО
Ты, солнышко, меня целуя,
спросила:
Я ли не светла?
Забудь же, мой милый, зимние стыни,
забудь, и не помни зла —
ведь мне восемнадцать ныне!
Но песня осенней арфы гремела в моих ушах. И я ответил:
Забуду ли гневный зов
смерти и темный страх всеночный и ежедневный?
Ведь ждет листопада в страхе
даже листва берез,
и в городе зимнем, веснянка, без солнца
сколько прольешь ты слез,
в замерзшее глядя оконце!
Она ж надо мной смеялась
и гладила по волосам:
Коль можешь, мой милый, в глаза погляди мне
увидишь и скажешь сам:
— О, сколько в них стужи зимней!
С тех пор в моем сердце звучала песня всегда одна: весенние волны и вешние сини,
и всюду со мною, со мною она — но ей восемнадцать и ныне!
СНОРРИ ХЬЯРТАРСОН
ВОЛЧЬЯ ДОЛИНА
В кущах дремучих, в дебрях весны, над музой моей уснувшей — на солнцевосходе
кружился рой снов животворно певучих.
На ветках медяных
заря из росы
дурманных цветов
наткала,
в глаза мне по капле
стекали сны
из чашечек их
медвяных.
И птичьи хоры, и клич лебедей гимном взлетали к солнцу,
и в радостном блеске открылись мне вешней земли просторы.
Распахнуты дали — восстань! Иди! Но там я едва ли встречу
тех, кого ждал и кого любил, и тех, что меня не ждали.
Мое песнопенье в вешнем лесу звучало для всех, кто слушал: парил я в геренье
лебяжих крыл и спал в океанской пене.
Но стан лебединый на полночь свернул — и снова в лесу помрачневшем мерцают
глаза, и волки поют, и узел клубится змеиный.
Ползут по полянам тени и тьма, вздымается мгла над цветами. И торные тропы в
росистой траве ночным зарастают туманом.
И снова мне тесен
крылатый наряд,
и сердце в тенетах
бьется,
но скоро, скоро
взлетит оно
на пламенных крыльях
песен.
И муза проснется в кущах весны, и вспыхнет душа стихами, когда из тумана солнце
взойдет и стан лебединый взовьется.
ИСПАНИЯ
МИГЕЛЬ ДЕ УНАМУНО
МОЛИТВА АТЕИСТА
L/ /
Господь несуществующий! Услышь В своем небытии мои моленья, Ведь ты всегда
подаришь утешенья И кроткой ложью рану исцелишь.
„... ' , /ч- ' N. /^ '
Когда нисходит в мир ночная тишь И мысль вступает с вымыслом в боренье, Надеждою
изгонишь ты сомненье, Свое величье сказкой подтвердишь.
Ты так велик, что миру,не вместить В еличья, твоего j— щ лишь идея, А я за этб
мукою моею,
^ / v. t - / v / Моим страданьем обречен, платить^ Бог^выдуман. Будь
ты реален, боже, Тогда б и сам я был реален тоже.
Доктор Примо де Ривера! Генералам генерал! Потерял давно ты совесть, нынче jмаску
потерял! Из монаршего сортира вышла партия твоя. Как тебе без роялистов,
королю — без холуя?
В блоке с сельскими червями
из навозных жирных куч,
с тараканами столицы —
как могуч ты и вонюч!
Перед столь почтенным сбродом
только сморщишь ты чело —
как в восторге подвывалы
рукоплещут... И пошло!
Что за ум!
,
Какие речи!
,
Аи да вкус
,
Вот это да!
,
Рыцарь мысли!
,
Бесподобно!
,
Гениально, господа!
.
Мать-Испания!
— кричишь ты..
Как же это понимать?
Ведь известно, что бутылка —
для тебя родная мать.
Подавай тебе
Власть власти
,
королевский попугай...
Знаешь, чем ты бесподобен?
Ну-ка, Примо, отгадай!
Тем, что ты свой генеральский
абсолют-идиотизм
нагло рядишь под пикантный
конституционализм.
Ах ты, доктор-самоучка
розго-палочных наук!
Свист бича да посвист плетки —
для тебя сладчайший звук.
Без доктрины дисциплины?
Как же можно, господа!
Эх, водить тебе б овечьи
вдрызг лояльные стада!
А с людьми — куда сложнее!
Не помогут хлыст и кнут.
Вон свои — и те наглеют
и, того гляди, лягнут.
ЧЕМ ТЫ ЖИВА, ДУША?
Чем ты жива, душа? Что обретешь в труде? Дождь по воде.
Чем ты жива, душа? Что тебя в путь влечет? Ветер с высот.
Что тебе силу даст, чтоб возродилась ты? Тьма пустоты.
Дождь по воде.
Ветер с высот.
Тьма пустоты.
Дождь — это слезы, что небо льет, И стонет ветер, что мир — тюрьма, Тьма —
безнадежности вечный гнет, Жизнь — это дождь, и ветер, и тьма.
РАМОН ДЕЛЬ ВАЛЬЕ-ИНКЛАН
ГЕОРГИКИ
Колокола в лазури, блеснув росой студеной, Ударили с зарею над деревушкой
сонной, И двинулись крестьяне за утренней звездою, И семена ложатся озимой
бороздою. Луна уже заходит, бледна как привиденье, И жаворонок прянул из
придорожной тени.
Ворчит потешный жернов, стучит уток веселый, Ведя псалом во славу холстины и
помола, И, серебром сверкая на обомшелом шлюзе, Ручей молитвы шепчет в пожухлой
кукурузе, И шаткие колеса, скрипя под водостоком, Горюют, как старушки, о
времени далеком.
Снует челнок проворный, снует не уставая, Чтоб полнилась холстами укладка
вековая; Ворота мукомольни под виноградом спелым По божьему завету кровь
обручают с телом, И ныне и вовеки благословляет небо, Как таинство святое, союз
Лозы и Хлеба.
С покосов дальних тянет прохладой и тимьяном; Чернеет зябь, готова к посевам
долгожданным, И бродят по лощине среди былья сырого Чумазые подпаски и рыжие
коровы, А по-над деревушкой, лазурью осененной, Несутся отголоски заутреннего
звона.
Белая голубка все вилась над розой и монаху в клюве приносила просо.
КОНЕЦ КАРНАВАЛА
День зимний. Поста начало. Веселой гульбе конец. Отходную карнавалу дождь
бормочет, как чтец.
Не совпадая в ритмах, рыдают, вопят сообща фигуры в бумажных митрах и в
простынях, как в плащах.
Латинян столпотворенье — рыданий, теней, колпаков; рельсов трамвайных струенье
по лужам, в огнях кабаков.
Ура Коломбине! Лохмотья благоухают на ней — духами и потной плотью разит за
версту. Эгей!
Белилами мазана маска суетящегося Пьеро. А рядом — оскал: Тараска, раскрашенная
пестро.
Торгаш плутоватый шали раскинул у фонаря, чтобы девиц искушали, радугами горя.
Как плавно плывет красотка! Как шелк ее шали тяжел! Из лепета сплетниц соткан
над локонами ореол!
Пьянчуга носатый храбро размахивает метлой. — Носище картонный! Швабра! Чумазый!
Горшок с золой!..
Ханыга из сточной канавы вопит, непотребен, как черт} грязная нищенка травы в
ступке своей толчет.
Как смерчами, свалены в груды бидоны, кастрюли, котлы, и свет на горы посуды
косо глядит из мглы.
Глянь-ка — Маркизом помятым назначено под фонарем свиданье с бравым Солдатом —
саженным богатырем!
Обнюхиваясь во мраке, рыча и дыша тяжело, жалуются собаки на человечье зло.
Следом за вечером — сонно, как бы издалека, приходит аккордеона плачущего тоска.
Цветных фонариков стая под ветром сбилась с пути и мечется, осыпая в лужи цветы
конфетти.
Муки лицо открыто. Вечер бессмыслен, зол. Тянет свои копыта к митре Приора
Козел.
Сутемь. Скулит под сурдинку ветер — хмурый певец. Похороны Сардинки. Карнавала
конец.
ОБЛЕТЕВШАЯ РОЗА
Купол неба строгий, Тихая листва, Месяц златорогий, Колокол, сова...
Краткой и торопкой Жизни —
почему?..
— Кануть вместе с тропкой Следу моему.
Сгинули в тумане И года и сны. Разочарований Доводы верны.
И под звуки глорий Дни глотает мгла. Все, что помню, вскоре Запушит зола.
От былого пыла Ничего не стало, Даже пепел стылый Ветром разметало.
Бриз в листве маиса, Лягушачьи кваки, Тихи кипарисы И огни во мраке.
Путь во тьму размотан, Мертвый свет ночной На распятьях — вот он, День последний
мой.
Купол неба строгий, Тихая листва, Месяц златорогий, Колокол, сова...
МАНУЭЛЬ МАЧАДО
РОСАРИО
Мужчина есть мужчина. А в жизни все бывает...! В смиренье этой мысли под вечер
вышивает Росарио, печально склоняясь к рукоделью красивой головою, где две
гвоздики рдели.
Подумает о доме... Как стеклышко блестит он, ее очарованьем, ее теплом пропитан.
Она не знает мира, что за окном маячит... Хуан пришел — смеется, а запоздал —
поплачет.
Он любит, хоть об этом молчит. Чтоб жить под тенью любви, он возвратится к ней
раньше или позже. И ждет она, и сердцем гнездо обогревает,
где нежность распустилась, как тихое растенье. И эту ночь, наверно, ей быть
одной. Ну что же...
Мужчина есть мужчина. А в жизни все бывает...
СЕВИЛЬЯ НА
У сегирийи цыганской чувственный голос ночи мусульманской.
Это — взгляда проклятая власть,
гиблая пропасть, где пенится
жизни и смерти пучина.
Это — сердцем поющая пленница
черной судьбы и кручины,
в вопль исходящая страсть.
И в то же время это —
дождь андалузского света,
крылья, полет и весна...
В шалой, задорно-веселой,
в ней смеется и шутит Севилья,
в ней сегидилья
взметает подолы,
солнца и соли полна.
СОЛЕАРЕС
Твои волосы в плен меня взяли, Твои очи меня осудили, А уста приговор отменили.
Ни румяна ты, ни бледна, Ни красива ты, ни дурна, Полюбилась ты мне потому, что
ты мне
полюбилась.
КАСТИЛИЯ
Слепое солнце раскаленным светом о шлемы и наспинники дробится, и вспыхивают
копий острия, как огненные птицы.
Слепое солнце, жажда и усталость... Сквозь ад степей кастильских раскаленных —
железо, пыль и пот,— верхами едут изгнанник Сид и с ним двенадцать конных.
Двор постоялый, сложенный из камня, грязища. Есть ли здесь живые души? Дверь
поддалась напору рукоятей. Свет. Воздух обжигающий. Удушье.
За грохотом ударов
звук голоса услышали не сразу —
хрустальный, робкий. Девочка выходит,
она худа и синеглаза,
и вся — глаза, а в них, огромных — слезы.
Настороженная, глядит с порога, на личике под светлым ореолом испуг, и
любопытство, и тревога.
Ступайте мимо, добрый Сид,— иначе погубят нас по воле
государя, разрушат дом, засеют землю солью, возьмут зерно, лежащее в амбаре.
Уйдите, Сид, и да хранит вас небо.
Кой прок вам предавать нас лютой каре?
Глядит и плачет. Детскими слезами дружине преграждается дорога, и, воинов
суровых понуждая, бесстрастный голос произносит:
Трогай!
Слепое солнце, жажда и усталость... Сквозь ад степей кастильских раскаленных
железо, пыль и пот,— верхами едут изгнанник Сид и с ним двенадцать конных.
КАРМЕН
Вечером, когда ветер, нежныйг как вздох акаций, зелень дворов предместных
свежестью вдруг овеет,— черные кудри Кармен синью небес лоснятся, в черных
глазах-озерах страсть потайная зреет.
Мимо идет Антоньо, словно бы в ореоле — нежность красивых женщин нам ореолы
дарит,— чувствуя долгий-долгий взгляд его, поневоле вспыхнет душа у Кармен, в
щеки ей кровь ударит.
Смотрит, как он проходит. Может быть, обернется... Сердцебиеньем легкий шаг его
отдается. И поливая мальвы, перебирая четки,
так и застынет, вспомнив отзвук его походки. И заглядится утром в зеркало и
притихнет, и в волосах смолистых ранняя роза вспыхнет.
ПЕСНИ
Пока не поет их народ, Песни еще не песни, А когда их поет народ, Сочинитель уже
неизвестен.
Такая судьба, без сомненья, Всем песенникам суждена, Остаются их сочиненья,
Забываются имена.
Ты сделай так, чтобы в людях Хранилась песня твоя. Пуская не твоя она будет, А
каждого и ничья.
Пусть растворится твой голос В тысячах голосов. Ты имя отдашь во имя Бессмертия
твоих слов.
ЛЕОН ФЕЛИПЕ
СЛОВНО ТЫ...
Эта жизнь моя —
камешек легкий,
словно ты. Словно ты,
перелетный,
словно ты,
попавший под ноги
сирота проезжей дороги;
словно ты,
певучий клубочек,
бубенец дорог и обочин;
словно ты,
что в день непогожий
затихал
в грязи бездорожий,
а потом
принимался снова
плакать искрами
в лад подковам;
словно ты,
пилигрим, пылинка,
никогда не мостивший рынка,
никогда не венчавший замка;
словно ты, неприметный камень,
неприглядный для светлых залов,
непригодный для смертных камер...
словно ты, искатель удачи,
вольный камешек,
прах бродячий...
словно ты, что рожден, быть может,
для пращи, пастухом несомой...
легкий камешек придорожный,
неприкаянный,
невесомый...
— К огромной раковине в горьких отголосках, где эхо выкликает имена —
и все поочередно исчезают.
И ты идешь один... из тени в сон,
от сна к рыданью,
из рыданья — в эхо...
И остается эхо.
— Лишь оно?
— Мне показалось: мир — одно лишь эхо, а человек — какой-то всхлип...
— И все? И это все? Какой-то всхлип, и только?
— В конце уже я слышал только всхлип.
— Но всхлип ли это был? Откуда шел он? Быть может, это были пузыри?
Толчок трясины? Ветер над трясиной?
— Не знаю... Все свершалось в темноте!
ДОЗНАНИЕ
...И кто-то приказал мне: — Говори! Припомни все. Припомни, что ты видел.
— Не знаю. Это было в темноте... Толкают... Чьи-то локти и колени... И
непонятно — держат или валят... Все происходит в темноте...
— Потом? Рассказывай!
— ...Выходим из пролома навстречу снам... и медленно крадемся притихшими
задворками кошмаров...
— Ты видел их? Какими они были?
— Не знаю... словно траурные рекп
в султанах черной пены... и плюмажах. Нет. Черные кладбищенские кони, бегущие,
бегущие с рыданьем...
— Рыданьем ли? Рыданьем или ржаньем?
— Кто знает... И вбегающие в море... Одно я знаю точно — все кошмары приводят к
морю.
— К морю?
Брат... С тобою твое добро — лошадь, очаг, ружье. Мой только древний голос
земли, все остальное — твое. Ты оставляешь меня нагим бродить по дорогам
земным.. Но я оставляю тебя немым.
ты понимаешь?., немым!
И как ты станешь седлать коня и в поле точить косу и как ты будешь сидеть у
огня, если песню я унесу?
РАССКАЖИТЕ МНЕ СО Н...
В этом городе я мимоходом. Я чужой. И
...Закладка в соц.сетях
