Жанр: Стихи
Западноевропейская поэзия XX века
...dash; и он изображает кислую
улыбку, столь же поспешную, сколь мимолетную,—дескать,
он бы не против
стряхнуть эту женщину, загнать назад, за стену тумана и лет; и когда он
направляется ко мне, у него вид человека, с глазу на глаз, по-мужски, ставящего
вопрос ребром.
Есть возможность что-то извлечь из грез?
— вопрошает он,
устремив на меня
пустые белые глаза не то палача с какой-нибудь скорбной виллы,
не то гуру.
Например?
— И я смотрю на нее, чей светлый взгляд лучится нежностью ко мне,
текучий и проницательный, и, похоже, немного жалеет меня, угодившего в эти
цепкие когти.
Супружеская чета (франц.).
Грезы души, достаточно зрелой, чтобы воспринять божественное, суть грезы,
рождающие свет; но на более низком уровне они омерзительное проявление животной
сути, и только
,—
прибавляет он
и вперяет свои странные глаза, которые если и смотрят, то я не
знаю куда.
Я все еще не пойму, допрашивает ли он меня или сам по себе продолжает свой
монолог без начала и без копца, не пойму и того, говорит ли в нем высокомерие
или нечто черное и безутешное плачет у него внутри.
Но зачем рассуждать о
грезах?
— думаю я и ищу для мысли убежища
в ней, находящейся здесь, в этом мгновении вселенной.
Л вы не грезите?
— вновь
начинает он — как раз когда с улицы доносится остекленелый крик детей, от
которого стынет кровь.
Быть может, на грани между явью и грезой...
— лепечу и
слушаю корундовую иголку в последних бороздках, без музыки, без щелчка.
Не в
этой жизни, в другой
,— как никогда, ликует, изливая неудержимый свет,
ее горделивый взгляд, афиширующий независимость мысли от мужчины, чьи несет она,
и может — с охотою, ласки и гнет.
ДЖОРДЖО КАПРОН И
ПОМНЮ
Помню старинную церковь,
пустынную,
в час, когда воздух оранжевеет
и каждый голос дробится
под сводом неба.
Ты устала,
и мы устроились на ступеньках,
как двое нищих.
А кровь бурлила от удивления: на наших глазах каждая птица превращалась в звезду
в глубине неба.
В ТО ВРЕМЯ КАК, НЕ ПРОЩАЯ СЬ...
Песни твоей вечерней — сладостных звуков больше не дарит твой силуэт воздуху над
балконом, расцветшему было надеждой, порукой...
Легкая песня смолкла перед разлукой: в то время как, не прощаясь, мой день — не
подав и знака — погружается в царство мрака ц сгущается в сердце мгла,
повернулась ты и ушла.
Больше тень тобою не скрашена, ночь упала, просвета нет, восковая свеча
погашена.
НА ЗАРЕ
Моя родная, в баре на заре
как тянется зима и как я зверски
продрог — а ты все не приходишь! Здесь,
где каменеет кровь, где, как ни лезь
из кожи, не согреешься,— о, боже,
что слышу я? Что там, на пустыре?
Какой трамвай то открывает двери
безлюдные, то закрывает?.. Дрожи
рука не знает, ну а если зубы
дробь выбивают о стакан, быть может —
в колесах зло. Иначе почему бы?
Но чур, не говори, что всходит солнце
вместо тебя, что из-за этой двери
я смерти жду. Молчи, по крайней мере!
14*
УТРЕННИЙ ВЫХОД
Ловкая, как балерина,
по ступенькам сбегала Аннина,
тоненькая, молодая,
и, в темноте оставляя
легкое облачко пудры,
выходила навстречу утру.
По улице шла — улыбалась, и тень перед ней расступалась: было еще очень рано
(чуть свет поднималась Анна).
Вся улица Амедео, услышав ее, просыпалась. Нежный затылок детский, родинку над
губою, пояс, стянутый туго, поступь ее вся округа знала — само собою, когда она
приближалась, к жизни все пробуждалось.
Тень перед ней редела. Шла работница-королева, лицо покоем дышало (а сердце
чего-то ждало), и все закоулки квартала дробь каблучков облетала.
ВИТТОРИО СЕРБИИ
НОВЫЙ ГОД
•
Светает над снегами.
На обратном склоне горы
неведомый поселок,
журча, посылает мне весну
от красных своих фонтанов,
от ручейков, родившихся на солнце;
там высыпали женщины на снег
и распевают песню.
ИТАЛЬЯНЕЦ В ГРЕЦИИ
Первый вечер в Афинах, долгие проводы
составов по краю окраины
в длительном сумраке,
груженных страданием.
Как соболезнующее письмо,
оставил я лето на сгибе дороги.
Теперь мое завтра — море, пустыня,
где не будет ни лет, ни зим.
Европа, ты видишь, Европа? Я кану,
безвольный, в миф о себе, в быдло людское,
твой беглый сын, не знавший другого врага,
кроме грустной своей безнадежности,
кроме нежности призрачной
озер и листвы за шагами
затерянными.
Зноем одет и пылью,
иду я к отчаянью, к могиле песчаной
навеки.
ДИМИТРИОС
Дочке
К палатке подходит
маленький враг
Димитриос,— неожиданный
птицы тоненький щебет
под стеклянным куполом неба.
Не кривятся детские губы,
просящие хлеба,
не туманится плачем
взгляд, растворяющий голод и страх
в небе детства.
Он уже далеко,
живчик, ветрячок,
тающий в знойном мареве,
Димитриос — над скупою равниной
едва вероятный, едва
живой трепет,
трепет моей души,
трепет моей жизни
на волоске от моря.
ЭТИ ИГРАЮЩИЕ ДЕТИ
однажды простят нас,
если мы своевременно уберемся.
Простят. Однажды.
А вот искажения времени,
течения жизни, отведенного в ложные русла,
кровотечения дней
с перевала перелицованной цели —
этого, нет, они не простят.
Не прощается женщине лжелюбовь —
милый взору пейзаж с водой и листвой,
который порвется вдруг,
обнажив
гнилые корни, черную жижу.
В самой любви не может быть греха,—
неистовствовал поэт на склоне лет,—
бывают лишь грехи против любви
.
Вот их как раз они и не простят.
САБА
Кепка, трубка и палка — потускневшие
атрибуты воспоминанья.
Но я их видел живыми у одного
скитальца по Италии, лежащей в руинах и во прахе.
Все время о себе он говорил, но никого
я не встречал, кто, говоря о себе,
и у других прося при этом жизни,
ее в такой же, даже в большей мере
давал бы собеседникам.
А после 18 апреля, день или два спустя
я видел, помню — он с площади на площадь,
от одного миланского кафе к другому,
преследуемый радио, бродил.
Сволочь,— кричал он,— сволочь
,— вызывая на лицах
недоуменье.
Он подразумевал Италию. Он поносил ее, как женщину,
которая, желая того иль не желая,
смертельно ранит нас.
ПЬЕР ПАОЛО ПАЗОЛИНИ
ПИКАССО
(Иа поэмы)
Несчастные десятилетья... Явность
их несомненна, и она тревожит;
и старой боли не стирает давность —
те годы перелистаны и прожиты и кажутся случайными помехами, но память не
мертва... Она итожит
десятилетья молодого века,
отмеченного яростью деяний,
в которых пламенеющими вехами
сгорала Страсть в горниле злодеяний. В домах пустынных страха повилика не
требовала скудных подаяний,
питаема цинизмом и безлика; ц обожженная Европа показала свое нутро. От мала до
велика
она взрослела, тоньше отражая рефлексы бури, Бухенвальда пытки, завшивевшие
темные вокзалы
и черные фашистские казармы,
подобные грузовикам, седые
террасы берегов, и в пальцах прытких
у этого цыгана все менялось
в триумф позора, падаль пела сладко,
и этих лет ничтожество и малость
пытались выразить тревогу и смущенье, подметить радость меж гниющих пятен, и
выполнять вменялось наущенье —
безумным будь и будешь всем понятен.
СТРОКИ ЗАВЕЩАНИЯ
Одиночество: нужно быть очень сильными, очень,
чтобы любить одиночество; нужны крепкие ноги
плюс исключительная выносливость; следует опасаться
простуды, гриппа, ангины; не следует бояться
похитителей или убийц; если случается шагать
всю вторую половину дня, а то и весь вечер,
нужно делать это, не замечая; присесть по дороге негде,
в особенности зимой: ветер дует над мокрой травой,
и камни среди помоек грязные и сырые;
только одно утешение, вне всяких сомнений,—
впереди еще долгий день и долгая ночь
без обязанностей или малейших ограничений.
Плоть — предлог. Сколько бы ни было встреч,
хоть зимой, на дорогах, предоставленных ветру,
среди бескрайних мусорных свалок на фоне далеких зданий,
эти встречи не что иное, как звенья в цепи одиночества;
чем больше огня и жизни в изящном теле,
которое, извергнув семя, уходит,
тем холодней и безжизненней милая сердцу пустыня вокруг;
это тело чревато радостью, подобно чудесному ветру,—
не улыбка невинная или смутная наглость
существа, что потом уходит; уходит и уносит с собою молодость,
бесконечно юное; и вот что бесчеловечно:
оно не оставляет следов, вернее, оставляет один-единственный,
один и тот же во все времена года.
Юное существо, только-только ступившее на путь любви,
олицетворяет собою жизненность мира.
Весь мир появляется вместе с ним; возникает и исчезает
в разных обличиях. Что ни возьми, все остается нетронутым,
и можешь обегать полгорода, но его уже не найдешь;
свершилось, повторение — ритуал. Ничего не поделаешь,
одиночество еще больше, коль скоро целые толпы
ждут своей очереди: в самом деле, растет число навсегда
ушедших,—
уход — это бегство,— и завтрашний день нависает над нынешним
днем
долгом, уступкой желанию умереть. Правда, с годами усталость уже начинает
сказываться, главным образом вечерами, когда люди встают от ужина; вроде бы все
в порядке, но еще немного, и ты закричишь или
заплачешь; и не дай бог, если бы все упиралось в усталость
и, быть может, отчасти в голод. Не дай бог, ведь это бы значило, что твое
желание одиночества уже невозможно удовлетворить. Как же все обернется для тебя,
если то, что не выглядит
одиночеством,
и есть настоящее одиночество, на которое ты не согласишься? Нет такого ужина,
пли обеда, или удовлетворения в мире, какое бы стоило бесконечного шагания по
нищим дорогам, где нужно быть несчастными и сильными, братьями собакам.
НИДЕРЛАНДЫ
ГЕРМАН ГОРТЕР
Весна идет, я слышу ее приход,
и слышат деревья, трепещут деревья и небосвод,
и слышит воздух, небесный воздух,
синий и белый, мерцающий воздух,
трепетный воздух.
О, я слышу ее приход,
я чую ее приход,
но мне и страшно тоже,
ведь эти желания, полные дрожи,
теперь взорвутся —
весна идет, я слышу ее приход,
слышу, как волны воздушные рвутся
вкруг головы кругами,
я славил тебя наравне с богами,
теперь ты пришла, и вот —
словно святые угодники в воздухе — золото, золото, небо волнистым светом их
одеяний расколото, высоко плывут на парусах пад озерами воздуха статно,
в пресвятых одеяньях,-туда и обратно
с ясным покоем в глазах
скользят тысячекратно;
нежные, в одеждах из воздуха, на парусах,
тысячекратно, туда и обратно скользят, качаясь
и отражаясь
в голубой горячей глади вод.
О, слышишь ли ты ее приход,
своими пальцами тонкими
осязаешь ли этот трепещущий водоворот,
воздух весны, переполненный трелями звонкими?
Своими кудрями — ветер пьяный
в гуще сафьянной?
Своими очами голубыми, лучи струящпмп извне,
в горней вышине —
свет в золотых канделябрах и небо, что им согрето?
Слышишь ли ты приход нежнейшего света?
Давайте смеяться до слез,
смеяться, смеяться до слез,
узнав ее, ту, что светит среди небесных роз,
ту, что светает в рассвете дня;
давайте плакать слезами,
плакать, плакать слезами,
и она в этот день над нами
тоже плачет, капелью звеня.
Вешнего света взлет, льет, беспрерывно льет, так давайте смеяться до слез,
светло, как рассвет, и всерьез, это он, это он, вешний свет, летящий вдаль; и
ты, наша печаль, со слезами выходишь из глаз, каждая капля — круглый лунный
алмаз или бледный хрусталь.
•
Мы словно два цветка, алых, стеблевысоких, среди весенних вод и океана света,
ниспадающего свысока,— это весны приход.
ЯН ХЕНДРИК ЛЕОПОЛЬД
С А А Д И
Над садом ночь. Под деревом высоким, под звездами ты возлежишь один. О, горечь,
что живет во тьме глубин: не знать себе цены, быть вечно одиноким.
Однако же тебя влечет в пути великое, в густой сени ветвей в объятиях с
возлюбленной своей готов к вершине счастья ты идти.
Взгляни, средь темных листьев так глубок, так бледен звездный свет цветов
жасминных, взгляни на тайны, что цветут в глубинах, прими судьбой дарованный
урок.
Мой старый дом в конце аллеи,
любовь, любовь, о, где осталась ты
, здесь все
смелее кружится листьев влажный шелк.
Дождь однозвучный, монотонный,
любовь, любовь, о, где осталась ты
, насквозь
пронзенный печалью, ветер вдруг умолк.
И дом теряет очертанья,
любовь, любовь, о, где осталась ты
,
лишь бормотанье
на чердаке в ненастной мгле.
Там кто-то шепчет с листопадом,
любовь, любовь, о, где осталась ты
, но
мертвым взглядом не вымолить покоя на земле.
ШЕПОТОМ
В сонных объятьях затеряна, сонная, в сонных желаниях тайно рожденная
женщина страхов — медленный, тающий призрак, в тумане робко блуждающий.
Взоры безмолвные, долу склоненные, пальцы в смятении переплетенные;
тихим мечтанием завороженная, странная, нежная и отчужденная.
ГЕНРИЕТТА РОЛАНД ХОЛСТ ВАН ДЕР GXАЛ К
СЕВЕРНЫЙ ВЕТЕР
Ветр северный прошелся по дубровам; земля смягчилась; чуден вид небес; величье
вспомнив прошлое, о новом давно мечтает опустевший лес.
По вечерам ничто не проницает тумана голубые кружева, но кое-где в домах еще
мерцают развенчанные звезды рождества.
Так старый год, доверившись надежде, шагает к смерти, позабыв о том безумстве,
гневе и любви, что прежде ему терзали душу день за днем.
Зима, ужели в старом платье ты к нам придешь, ужели ты готова слушать страшные
проклятья босой и безработной нищеты?
Искрится ткань в витринах непорочно, и горы угля черные растут — рука гиганта
злого держит прочно их огнь сокрытый, и кремень, и трут.
Бредет толпа с горящими глазами меж городских светящихся реклам, и голод их
ожесточен слезами и запахом помойных ям.
Меж злом и благом шов уж больно гладкий, границы нет — все целое, не часть. Они
застыли перед мертвой хваткой, а там, где сила — там и власть.
ПИТЕР КОРНЕЛИС БАУТЕНС
ТЫ ДАЛЕКО...
Ты далеко, и ночи стали нищи II ничего с собою не приносят: С трудом найдя во
тьме мое жилище, Они под дверью подаянья просят.
Брожу ли я по тропам и полянам — Немедля день возникнет на дороге И требует,
чтоб золотом чеканным Я оплатил его товар убогий.
Но если странник постучится в дом И скажет мне, что знает голос твой — Пусть он
войдет; мы вечер проведем За трапезою памяти живой,—
Нам груз ее и сладок и тяжел — Двум королям, утратившим престол.
ЯКОБЮС КОРНЕЛИС БЛУМ
ПОСЛЕ ОСВОБОЖДЕНИЯ
Свет и солнце, это весне подобно, Свежим утром шествие дня начнется, Вечный
воздух горних небес как чудо, Рай для спасенных.
Над землей в прозрачном живом тумане Мирно пашут лошади, как обычно, Хоть гремят
еще от раскатов грома Близкие дали.
ч
С этим нужно бережным быть и нежным, Чтобы каждый с легкой душой проснулся,
Чтобы каждый помнил о том, что рабство Невыносимо.
Нам дались так дорого годы рабства, Мир, покой и радость этого утра, И никто не
ценит, как мы, свободы В мире живущих.
НИКОЛАС ПЕТРУС ВАН ЭЙК
ПЕРЕРОЖДЕНИЕ
Кто страданием своим не обездолен — Для того уже готово торжество: Он не
жалуется, ибо он не болен, Он свободен, и не подчиниться волен Горькой скорби,
оковавшей жизнь его.
Не приемля ни сомненья, ни злорадства, Твердо ведает, что взыскан он судьбой,
Что страданьем он введен в иное братство,— Он наследует нездешнее богатство И
не вступит никогда в неравный бой.
Невредимым покидает он горнило И спокойно исполняет свой урок; И, сердечного не
расточая пыла, Он идет туда, где алое светило Опускается в медлительный поток.
Там, где смерть венчает солнца путь высокий Только твердость он воспримет у
нее,— Он провидит свет, блеснувший на востоке, Он глядится в серебристые потоки
И приветствует земное бытие.
И
Дней, чредой бегущих, беспорядок! Кто не верит, что придет весна? В том от века
не было загадок: Мчит, сверкает, плещет — вот она!
Смерти, что цветет в полях пустынных, Жизнь страшна могуществом святым; Там, где
рожь забрезжит на руинах, И малейший стон недопустим.
АДРИАН РОЛАНД ХОЛСТ
ЗИМНИЕ СУМЕРКИ
Золотистых берегов полуокружье,
голубой, непотемневший небосвод,
белых чаек нескончаемый полет,
что вскипает и бурлит в надводной стуже,-
чайки кружатся, не ведая границ, словно снег над растревоженной пучиной. Разве
веровал я прежде хоть единой песне так, как верю песне белых птиц?
Их все меньше, и нисходят в мир бескрайный
драгоценные минуты тишины,
я бету вдоль набегающей волны
прочь от вечности, от одинокой тайны.
Сединой ложится сумрак голубой над седыми берегами, над простором синевы,— о,
знанье чуждое, которым песню полнит нарастающий прибои.
И все больше этой песнею объята беспредельно отрешенная душа, я бегу, морскою
пеною дыша, в мир неведомый, за линию заката.
Там, где марево над морем восстает, за пределом смерти — слышен голос
дивный, жизнеславящий, неведомый, призывный -но еще призывней блеск и песня вод.
Вечный остров,— о, блаженная держава, край таинственный, куда несут ладьи
умирающих в последнем забытьи, где прекрасное царит, где меркнет слава,—
я не знаю — это страсть или тоска, панихида или песнь над колыбелью, и не жизнью
ли с неведомою целью я уловлен у прибрежного песка?
Но зачем тогда забвенье невозможно,
если нового постигнуть не могу?
Так зачем же помню здесь, на берегу,
как я странствовал и как любил тревожно —
я. рожденный неизвестно для чего,
в час мучительный, ценой ненужной смерти,—
и бегу я от великой круговерти
в тот же мир самообмана своего...
Где, когда найду ответ?., но нет... Прохожий поздоровался со мной — и вслед ему
я смотрел, пока не канул он во тьму,— может, в мире есть еще один, похожий?
п см
Это был рыбак из старого села, он шагал среди густеющих потемок, волоча к
лачуге мачтовый обломок — тяжела зима, и ноша тяжела.
Я пошел за ним, его не окликая, тяжесть песни нестерпимую влача, о, упущенное
время,— горяча рана совести во мне,— волна морская
мне поет, но стал мне чужд ее язык в этом крошечном и безнадежном круге,— зимний
ветер все сильней; с порывом выогп я качнусь и осознаю в тот же миг:
что в несчастье — исцеленье, и попятно, чго тоска по дому здесь, в чужом краю,
песней сделала немую боль мою,— это все,— и я уже бреду обратно
к деревушке между дюн, и сладко мге так идти и наблюдать во тьме почернел, как
в рыбацкой покосившейся таверна лампа тускло загорается в окне.
В ИЗГНАНИИ
Я не смогу сегодня до утра заснуть,
томясь по голосу прибоя в дюнах голых,
по гордым кликам волн, высоких и тяжелых,
что с ветром северным к Хондсбоссе держат путь
Пусть ласков голос ветра в рощах и разделах,
но разве здесь меня утешит что-нибудь?
Мне опостыло жить вдали от берегов, среди почти чужих людей, но по ново ло я
приспосабливаюсь к их смиренной доле. Здесь хорошо, здесь есть друзья и нег
врагов, но тяготит печать бессилия и боли и горек прошлого неутолимый зов.
Я поселился здесь, от жизни в стороне, о, море недоступное, нет горшей муки,
чем смерти ожидать с самим собой в разлуке. О, свет разъединенья, пляшущий в
окне... Зачем губить себя в отчаянье и скуке? От самого себя куда деваться мне?
О, смерть в разлуке... О, немыслимый прибой, деревня, дюны в вечной смене бурь и
штилей; густели сумерки, я брел по влажной пыли, о павшей Трое бормоча с самим
собой. Зачем же дни мои вдали от моря были растрачены на мир с безжалостной
судьбой?
Ни крика чаек нет, ни пены на песке, мир бездыханен,— городов позднейших ропот
накрыл безмолвие веков; последний шепот времен ушедших отзвучал, затих в тоске.
В чужом краю переживаю горький опыт — учусь безмолвствовать на мертвом языке.
Всего однажды — невидимкой в блеске дня он за стеклом дверей возник, со мною
рядом,— там некто говорил, меня пронзая взглядом, и совершенством навсегда
сломил меня. Простая жизнь моя внезапно стала адом — я слышу эхо, и оно страшней
огня.
Оно все тише,— заструился мрачный свет,
и в мрачном свете том, гноясь, раскрылась рана,
переполняясь желчью, ширясь непрестанно.
Мир темен и в тоску по родине одет;
неужто эта боль, как ярость урагана,
со временем уйдет и минет муки след?
Гноится рана, проступает тяжкий пот, взыскует мира сердце, и достигнет скоро,
созреет мой позор, ведь горше нет позора, чем эта слава — ведь живая кровь
течет из глубины по капле — не сдержать напора — очищенная кровь из сердца мира
бьет.
В больнице душной, здесь, куда помещено истерзанное сердце, где болезнь и
скверна — тоска по родине, как тягостно, наверно, тебя на ложе смертном
наблюдать — давно
надежда канула и стала боль безмерна. Разъединенья свет угас — в окне темно.
О, если б чайки белой хоть единый клик!.. Но песню волн пески забвенья
схоронили, лишь гомон городов, позорных скопищ гнили, до слуха бедного доносится
на миг. О, сердце, знавшее вкус ветра, соли, штилей... Рассказов деревенских
позабыт язык.
Мне опостыло жить вдали от берегов —
о, где же голос искупленья в дюнах голых?
Зачем же должен ветер в рощах и разделах
будить опять тоску по родине... О, зов
из дальнего Хондсбоссе... Голос волн тяжелых —
лишь за стеклом дверей, закрытых на засов.
ЯН ГРЕСХОФ
ПРИЗНАНИЕ В ЛЮБВИ
Я так люблю, признаться, трех господ — Походкой чинною, все трое в черном, В
холодном зимнем свете благотворном Гуляют пастор, доктор и судья Пред ратушею,
как одна семья. Но все пройдет.
По их одежде можно наперед
Судить о них — и бог тому свидетель,
Что в каждом правда, ум п добродетель:
Блаженны пастор, доктор и судья,
И мне по сердцу тройственность сия.
Но все пройдет.
Им нечему учиться у невзгод, Они и так всегда и всюду правы, Опасливы и
либерально-здравы — Ведь это пастор, доктор и судья,— Что им любовь? Что пенье
соловья? Но все пройдет.
К цирюльнику они направят ход, А после в кабачке на сон грядущий По рюмочке, по
две —• для чести пущей Пропустят пастор, доктор и судья; Препятствия для них •—
галиматья. По все пройдет.
Я так люблю, признаться, сих господ -Живые монументы, трое в черном, В
холодном зимнем свете благотворном; Вещают пастор, доктор и судья, Что глуп
поэт, и нету в нем чутья. Но все пройдет.
X Е Н Р И К М А Р С М А Н
ВОСПОМИНАНИЕ О ГОЛЛАНДИИ
Голландию вспоминая,
на беспредельных равнинах
вгоку свободные реки,
на горизонте вдали
редкие тополя
в полях пустынных
машут плюмажами
у края бескрайней земли,
утонули усадьбы
в могущественных просторах,
колокольни, рощи, деревни
разбрелись по травам,
рассеялись,
отразившись в озерах,
церкви и вязы
в союзе величавом,
низко висят небеса,
в тумане млечном
медленно гаснет солнце
и первый блеск звезды,
здесь в любой стороне
слушают и боятся
с горем ее извечным
извечный голос воды.
П Е И 3 АЖ
На лугу пасутся
звери мирные;
по сверкающим озерам
цапли важные вышагивают;
выпи в топях;
поймой луговой
в просторы чистые
скачут лошади рысистые,
вьются их хвосты волнистые
над волнистою травой.
МАРТИНЮС НЕЙХОФ
К НЕЗАПАМЯТНОМУ
Служанка чашу держит на весу, сливая кровь овцы, убитой днем. Хозяйка вяжет.
Мясо над огнем шипит, роняя красную росу.
Мерцает зеркало в углу своем. Волчица воет далеко в лесу. Мой праотец в
двенадцатом часу в мешке волчонка принесет живьем.
Одно мгновенье медлим — я и он, проникнуты домашней тишиной, что обступает нас
со всех сторон —
и пахнет мясом, струганой сосной, и мимолетным счастьем озарен дом на поляне в
гущине лесной.
ПРАЗДНИК ПОД ОТКРЫТЫМ НЕБОМ
Июньский вечер засветил огни
и озарил зеркальные озера.
Наш столик посреди лужайки скоро
совсем потонет в лиственной тени.
Стихи в душе — замена разговора. Мы допиваем чай, и мы одни. О хрупкая печаль,
повремени, не привноси в гармонию раздора.
За озером уже бренчат гитары,
и весла мерно бьют по водной глади;
целуются мечтательные пары,
бредя туда, куда ведет дорожка,— нет, не любви — красивой позы ради, и ради
чувства — но совсем немножко.
ТУПИК
Она была на кухне, у плиты. Я наконец войти решился к пей. Я ждал секунды
этой много дней, задать вопрос стыдясь до дурноты.
Ей приходилось пристально смотреть за кофием на маленьком огне. И я сказал:
пускай ответит мне, о чем стихи писать я должен впредь?
Тут засвистел кофейник со свистком, пар повалил в открытое окно, стелясь над
клумбами, над парником •
вливая в кофий воду ручейком, чтоб гуща медленно легла на дно, она сказала
тихо:
Все равно
.
СИМОН ВЕСТДЕЙК
СЛЕПЫЕ (По Брейгелю)
Они вдоль сел, как слизняки, ползут и клянчат подаянье в каждом доме; у них одна
мечта: найти приют и отоспаться на сухой соломе, под кровлею — пусть даже
натощак.
Друг друга не узнать бродягам, кроме как по тряпью, да колокольца звяк — примета
каждого, и вся ватага ползет, не разбредаясь ни на шаг.
Всего дороже в их руках — баклага, которую трактирщик им нальет вином прокисшим
или чистой влагой...
Удача, если летом дождь пойдет: они стоят среди дороги, дружно воде
бесплатной подставляя рот — просить о ней ни у кого не нужно! Заслыша нечто в
гущине дерев, они стоят, и слушают натужно, и чмокают, в восторге разомлев.
Уверен каждый, что сосед — мошенник, и оттого всегда их мучит гнев из-за
пропажи хлеба или денег, ведь каждого страшит сезон дождей. Но если не желает
соплеменник прощупать тростью брод среди камней — они бранятся грубо и
крикливо, и вот, прозрев от ярости своей, они бросаются нетерпеливо вперед по
склону, вниз, через бурьян — и падают с отвесного обрыва, томясь от
жажды, прямо в океан.
ГЕРРИТ КАУВЕНАР
РЕЧЬ
Речь это свойство птичье
а я летать не умею
слишком я одинок во вселенной
слишком я дом слишком камень
слишком я каменная кладка или дух каменной кладки слишком я хочу на подоконник в
комнату лишенную окон
скотством пахнет там и любовью чахнет там герань а не пахнет речь это
свойство птичье а я обойдусь словами
ЖИЗНЬ ВМЕСТО ЖИЗНИ
То что мы даже не жили — умирали и зачинали убивали и нежили действовали и
бездействовали и витийствовали — причина озвуче
...Закладка в соц.сетях
