Жанр: Стихи
Западноевропейская поэзия XX века
...е быть.
Однажды вечером лег —
И не проснулся.
Тело обмыли и после намаза
Опустили в могилу.
Заимодавцам придется
Простить все долги почившему.
Сам же он никому
Не мог ссудить ни куруша.
НАМОГИЛЬНАЯ НАДПИСЬ III
Винтовку снесли на склад, Обноски отдали другому. Ни крошки хлеба — в его
котомке, Стерлись губ отпечатки с фляги. Подхватил и унес Набежавший ветер: Даже
имени не уцелело,— Сохранилось только двустишье, Нацарапанное над плитой:
Нестерпимы мученья разлуки, Лучше смерть нам пошли, Всеблагой!
СТИХИ, ПОСВЯЩЕННЫЕ СТАМБУЛУ
АПРЕЛЬ
Ты влюблен, ты не в силах Писать стихи. Стынет капелька на пере. Но и как не
писать? Ведь апрель на дворе.
ЖЕЛАНИЯ И ПАМЯТЬ
Желать — одно, А вспоминать — другое. Как жить, скажите, В городе бессолнечном?
БУКАШКИ
Не раздумывай,
Захоти — да и все.
С букашек бери пример.
ПРИГЛАШЕНИЕ
Жду.
Приезжай же в такую погоду,
Чтоб и не вспомнилось о возвращенье.
МОИ КОРАБЛИ
Лишь распахну букварь —
Парусные корабли
Плывут в чужедальные страны,
Плывут, в карандашных набросках,
Под алыми вымпелами.
Бумажное море, бурли!
Девичья Башня
В моем букваре,—
И корабли.
ЭТИ ДИВНЫЕ ДНИ
Доконали меня эти дивные дни.
Вот в такую погодку
Я службу оставил в конторе,
И куренье мне стало в охотку;
В такую погодку
Полюбил я, блуждал сам не своп,
Хлеб домой приносить забывал И острее бывал Мой недуг стиховой. Доконали меня
эти дивные дни.
ПРАЗДНИК
Получен весь хлеб по карточке, Уголь выбран по всем талонам. Обезденежил ты? Ну
и что же? До завтра, считай, уже дожил, А там что пошлет Аллах: Авось не оставит
в беде. Крепись, мое сумасбродное сердце!
ПАРОВОЗНЫЙ ГУДОК
Нет в этом городе у меня
Ни зазнобы, ни просто знакомых.
Я один.
Суетня, толчея.
Только заслышу гудок паровозный,
Сразу из глаз —
Два ручья.
ДАРОМ
Жизнь нам дается даром.
Как не ценить даровщины?
Даром — небо и тучи,
Даром — холмы и лощины.
Дождь и распутица — даром.
Даром — дымки выхлопные,
Даром — узоры лепные
Над входами в кинотеатры
И вывески над тротуаром.
Вот брынза и хлеб — за денежки;
Даром — вода натощак. Свобода — ценой головы; Рабство бесплатно, за так. Жизнь
нам дается даром.
РАДИ ОТЧИЗНЫ
Чего не сделаешь ради отчизны!
Кто жизнь отдает, кто — другим в назиданье —
Речь произносит на заседанье.
ДЫРЯВЫЕ СТИХИ
Кафтан твой дыряв, и минтан твой дыряв. Карман твой дыряв, и пола, и рукав.
Совсем прохудился ты, брат, В решето превратился ты, брат.
СТИХИ О БЕЗДЕНЕЖЬЕ
Мимо провозят айву из Стамбула, мимо везут гранаты. Любимая нежно ко мне
прильнула, глаза ее — словно агаты, Глаза ее плутоваты, А карманы мои пустоваты.
Заимодавцы ломятся в двери: денежки им подавай.
Вай, вай!
Дела мои плоховаты.
ФАЗЫ Л ХЮСНЮ ДАГЛАРДЖА МУРАВЕЙ ИЗ СИВАСА
Струился бурный
Кызылырмак,
А под столбом телеграфным
Спокойный, как время,
Шел муравей
Из Сиваса.
На том берегу реки
Громко ржали
Гнедые кони.
Муравей их песен
Не слышал,
Не знал, куда они скачут.
Шорох его спокойных шагов
Был слышен
Травам.
Долгой дорогой голода
Шел по земле
Муравей из Сиваса.
Он шагал уверенным шагом, и было ясно,
Что знакомы ему
Долины, горы и воды.
Он покинул других муравьев.
К другим муравьям
Шагал он.
Неутомим, усерден и работящ,
Он был такой же, как муравьи
В Африке, в Китае, в Париже.
По черной земле
Шел муравей,
От причуд судьбы независим.
Не ведал ни дум,
Ни судебных тяжб,
Но бессонницу все же ведал.
По черной земле
За пшеничным зерном
Шел муравей из Сиваса.
ПРИНАДЛЕЖАЩЕЕ НАМ
Угасает еще один день Борьбы и работы, Наши руки в грязи, Гудят от усталости
ноги, Мы собираемся на чердаке — Ахмед, Мехмед, Мустафа, Али,
И где-то вдали затухают
Отголоски дневной суматохи,
И словно и не было вовсе
Ни хозяина,
Ни объявлений в газете,
Ни Фатьмы, ни Айше,—
Все уходит куда-то,
И нашими безраздельно
Становятся
Хлеб и ночь.
РОЖДЕНИЕ
Рождает — сейчас или завтра,-
В дыхании пальмовых листьев,
Рождает в высоких муках,
В великое время
Ночи,
Гор, камней
И потоков,
Травы, и огня,
И ветра,
Рождает в лесах африканских -
Человек чернокожий рождает
Черную плоть живую,
И в ладонях ее горячих
Расправляет крылья
Свобода.
НА СТРАЖЕ
Что все мы братья, все мы братья,
Что все мы первенцы Земли,
Мы проглядели,
Прозевали,
Мы мимо истины прошли.
Что все мы братья, все мы братья
И хлебом вскормлены одним,
Об этом нам
Шептали травы,
Но не поверили мы им.
Что все мы братья, все мы братья,
У всех у нас одна звезда,
Мы до сих пор
Не понимаем,
Хоть смотрим в небо иногда.
БЕЗРАБОТНЫЙ
Уж такая судьба у меня
,— говорил Тот, кто под небом открытым жил, И
работы три года уже не имел, И хлеб во сне только ел.
От голода злого он мучился так, Что собственный съел кулак.
Легкий ветерок прохладу принес, Прохладе собака подставила нос, Но голода людей,
к сожаленью, пока Утолять не умеет рука ветерка.
А он так мучительно есть хотел, Что губы свои он съел.
В ужасе вздрогнула ночь сама, И безработного скрыла тьма, И ни люди, ни звери,
ни даже Аллах Не видали, как корчился он в кустах. А он так яростно жить хотел,
Что свое он дыханье съел.
ЦВЕТОК
За окнами ночь густела, Я был одинок, одинок, А в темноте раскрывался Сна моего
цветок.
Он раскрывался медленно, Он спящим цветком казался, Он далеких воспоминаний
Лепестками касался.
Казалось, он рос без прошлого И был от меня далек, Но к будущему тянулся
Тоненький стебелек.
Теперь он, должно быть, раскрылся Или, может быть, спит, как ты, И ночь над ним
раскрывает Цветок темноты.
В ДЕНЬ СВЕТОПРЕСТАВЛЕНИЯ
В день светопреставления спросят меня:
Почему ты самым первым пришел?
А я
отвечу:
Я очень спешил, Я надеялся увидеть ее
.
В день светопреставления спросят меня:
Почему в мозолях руки твои?
А я отвечу:
Потому что для нее Я огромные песни слагал
.
В день светопреставления спросят меня:
Почему твое сердце в крови?
А я отвечу:
Наверно, потому, Что все еще люблю ее
.
В день светопреставления спросят меня:
Ты глаза свои куда девал?
А я отвечу:
Мы расстались с ней, И глаза мои остались у нее
.
ТЯЖЕСТЬ
Вы долгую жизнь проживете,
Если не понимаете,
О чем говорят горы,
О чем с темнотою шепчутся звезды,
О чем на рассвете толкуют птицы,
Если не любите
Землю, скалы и реки,
Ночи, дни, вечера
И мысли,
Если не улыбаетесь
Облаку, морю, лесу...
Вы долгую жизнь проживете.
ОКТ АИ РИФАТ
Б ЛАГОДАРНОСТЬ
Спасибо вам,
Мое пальто, ботинки,
Порхающие на ветру снежинки.
Тебе спасибо, день,
В слепящей белой мгле.
Я счастлив, что ступаю по земле,
Но радуюсь и небу над полями,
И звездам, неизвестных мне названий,
И вам, вода и пламя.
ЛАСТОЧКА
Увижу столб телеграфный, Тотчас о ласточке вспомню, И душа порывается в
странствие; А ведь некогда ласточка Наводила на мысли о доме.
ЦВЕТЫ
На подоконнике моем — домашний сад:
Цветы, омытые голубизной, стоят.
И вижу: с зонтиком цветастым на мой зов
Прекраснейшая изо всех цветов
Спешит ко мне сквозь летний зной и чад.
Не вспоминать, не думать ни о ком! Но вновь и вновь спирает горло ком.
КАРАВАН
Есть у всех у нас рот и нос, Есть у всех голова на плечах. Всем нам ясно, как
божий день, Где правда, где ложь в речах.
Караван все в пути и пути. Наши баи — верхом, мы пешком. Отощали мы, сил нет
идти, Кто завшивел, кто стал плешаком.
Ах, родные края широки, Ах, родные края велики. Бродят жирные овцы по ним И
откормленные телки.
Мы народ трудовой, землячок, Но едим не инжир с молоком, Черствый хлеб мы едим,
да такой, Что его не разбить и киркой.
Нет, как видно, счастливой нам доли, На ладонях — мозоли, мозоли. Друг, скажи,
отчего, отчего Все нутро изнывает от боли.
Чтоб вы сдохли! — бормочет шайтан.— Для чего вам и жить, окаянным?
Отвяжись
ты, проклятый смутьян! Жизнь — какая ни есть — дорога нам.
ВЕРА В СВОБОДУ
Вера в свободу, меня согрей.
Согрей меня в эту ночь ледяную.
Одеяло все в дырах, сбилась подстилка.
А на улице — мрак,
А на улице — ветер,
Гнет и насилье,
Убийство и ссылка.
Вера в свободу, придвинься ближе.
Согрей меня в эту ночь ледяную.
В своих объятьях меня согрей.
Прижмись ногами к ногам вплотную,
Своим покрывалом окутай скорей.
Вера в свободу,
Вера в свободу,
Согрей меня в эту ночь ледяную.
ГОЛУБЕЦ
Вы уверяете, что этот голубец Нафарширован сплошь Свободой, равенством и
братством. Кто вам поверит? Разве что глупец. В нем — только ложь!
УЛИЧНЫЕ ТОРГОВЦЫ
Разносчики, звонкие, как соловьи, Войдите. Распахнуты двери мои. С корзинами
вашими, где помидоры, Где яблоки, где виноград и гранат, Внесите и солнце.
Видеть я рад За вашими спинами синие горы.
А ты, мальчуган, продавец новостей,— Любитель проказ и веселых затей,— Ты, гордо
украсясь мальвовой веткой, На велосипеде шайтаном летишь. Верни мне ушедшее
детство, малыш В дырявых ботинках и с черной каскеткой. Лишь ночью, когда в
голубеющий жгут Совьется дымок над трубою,— уйдут Молочник, на чьем ишаке
терпеливом Каталась весь день, гомоня, детвора, И бубличник,— чтоб возвратиться
с утра! Удачи Халил Ибрагим ниспошли вам!
НА МОЕЙ ОСИ
Вы на моей оси вращаетесь — не мир. Одно мое лицо — ваш день, другое — ночь.
ночи и дни
Ночи — при лампе, а дни — на рыбацкой вышке Или с сетями; от близости моря
Заголубели глаза.
ЦИРКАЧ
Ты стоишь на пороге. На дереве кот затаился. Облако стынет на крыше. Зеленое, с
прожелтью, Небо купается в море. Пора начинать! Враскачку выходят мои слоны
цирковые, Волки — под ними, местами меняются рыбы С оленями. Я урезаю свой день.
Полумесяцем Увенчан огромный, в серебряных блестках, шатер. Раскачиваясь на
трапеции алых лучей, Внезапно взвиваюсь под купол и — легкий листок — На запад
переношусь — и опять на восток. Сгущайся же, тьма, все плотней и плотнее
сгущайся, Близкий восход возвещая.
РАЗОЧАРОВАНИЕ
Если вкус потерял ко всему, словно болен, Если каждый кусок застревает в горле,
Если слезы как ливень, и по мелочам Раздражаюсь, обидчивый, мнительный,
нервный,-Если вдруг я темнею в досаде и гневе, — Если даже на море смотрю
безразлично,— Это ты виновато, прогнившее общество,— ты С мрачным лицом палача.
ПЕРВОЕ ОБЛАКО
Первое облако выплеснулось из тьмы, Тень уронило — светлее, чем солнце,— на
стол. Только что синий — зарделся небесный простор. Кто это брызнул гранатовой
кровью на стол?
Пламя любви, пережившей разлуку и годы, Лица нам всем опаляло. Пахнуло
прохладой, Розы осыпались лепестками на стол. Вспыхнула лампа. Гореть ей всю
ночь, до рассвета. Верную дружбу мы выложили на стол.
ЯБЛОКО
Я в этом городе самый приметный. Безбожник, чье имя у всех на устах. Живу, как
на старой картине, поблекший. День мой расставил силки за окном. Богатый улов
попадает в них: Женщины, дети, хромцы-попрошайки, Кошки и птичьи трескучие
стайки, Немного листвы и немного света. Смотришь — ив памяти четкий оттиск. А
вот и нежданный гость примахал, Яблоко ест, нахал.
ГОРОЖАНИН И КРЕСТЬЯНИН
Вижу: сидит погруженный в раздумье. Глаза — как у раненой лани. Щебечут Ласточки
на проводах. Облака. Убаюкивают колыханием сонным Купы миндальных деревьев под
солнцем. Всем он готов поделиться, крестьянин: Любовью и сыром соленым из торбы.
Легкий толчок — распахнулась калитка. За нею, по склону, сады и беседки. Сбил
три инжира я длинной камышиной. Упали и лопнули: алая кровь С крошкой табачной
смешалась — и кофе. Козьей тропинкой, туманной и тесной, Следом за песней,
взбираемся в горы, К людским поселеньям. Небо все ближе, В воздухе — запах
раздавленных трав.
ГОЛУБЬ
Внезапно, будто вспугнутый котом,
Из-под карниза вылетает голубь;
Он вьется в вышине — за кругом круг.
А мы, с рогаткой старой наготове,
Полуохотники-полудобыча,
В засаде притаились — и ни звука.
Пушинками струится с неба радость.
Но времени колеса повернулись —
И вот уже наш сад въезжает в вечер,
А солнце лижет красным языком
Поджатые в полете лапки птицы.
ФИНЛЯНДИЯ
ЭЙНО ЛЕЙНО
СЕРДЦЕ
Сердце! Что пилишь? Или четыре Пилишь доски? Будет меж ними Сладостно мне
почивать!
Режу железо,
Цепи ломаю,
Чтобы твой дух,
Волен, вознесся,
Волен — несчастный твой дух!
Сердце! Что шепчешь?
Или о дивной
К солнцу тропе,
Той, над горами,
К звездам далеких небес?
Песню пою я Пропастей мрачных, С|иерти и мук, Мук несказанных, Песню о счастии
гордых!
ЭДИТ СЁДЕРГРАН
СЕВЕРНАЯ ВЕС НА
Воздушные замки растаяли, как снега. Грезы мои ушли, как вешние воды. Ничего не
осталось из того, что люблю — только синее небо и редкие бледные звезды.
Тихо шевелится ветер в деревьях. Пустота отдыхает. Вода не слышна. Ель вековая
не спит, и грезится ели — белое облако поцеловала она.
ДВЕ ДОРОГИ
Не ходи больше старой своей дорогой,
там грязно;
проходят мужчины, они говорят об удаче,
глаза у них ненасытны,
а дальше на этой дороге лежит мертвая женщина,
и стервятники рвут на куски ее тело.
Ты ведь уже нашел другую дорогу,
там чисто;
проходят женщины в черном, они говорят о страданье,
и одинокий ребенок играет цветами мака,
а дальше на этой дороге бледный святой
попирает ногой побежденного им дракона.
НИЧЕГО НЕТ
Оставь, малыш, этого нет на свете,
повсюду бегущие рельсы, дымы, леса.
Где-нибудь в дальних странах
небо синей и на каменных стенах — розы,
или пальмы, а ветер теплей, чем у нас.
Ну и что?
Все равно ничего нет, кроме заснеженных елей.
Все равно ничего нельзя целовать от горячего сердца,
вот почему сердца остывают с годами.
Но ты мне ответил, малыш, что кровь у тебя пылает,
что смерть — лучше бесцветной жизни.
Смерть? А ты знаешь ее тошнотворный запах?
Знаешь, что смерть от своей руки — стократ тошнотворней?
Пока ты живешь, сумей полюбить ползучие дни болезни
и жгучие годы жажды —
они мгновении, как цветенье пустыни.
ЦЫГАНКА
Я цыганка, чужачка, я неизвестно откуда,
в темных руках принесла я карты и тайны.
Тянется день за днем, однообразно, пестро.
Упрямо смотрю я в лица людей:
знают они, что карты мои обжигают?
Знают они, что фигуры на картах — живые?
Знают они, что каждую карту мечет судьба?
Знают они, что у каждой карты, которая падает из моих рук,-
вереница значений, уходящая в бесконечность?
Никто не знает, что эти руки исступленно чего-то ищут. Никто не знает, что эти
руки давным-давно ниспосланы в мир. Что эти руки знают на ощупь каждую вещь на
земле, но и во сне они тянутся, чтобы схватить. Других таких рук нет на свете.
Эти странные хищные руки,
сильные, в кольцах,—
я их прячу под красным платком из упрямства или от скуки.
Эти темные очи глядят в бесконечной тоске.
Эти красные губы горят в негасимом огне.
Эти праздные руки вершат свое дело,
когда отблески зарева освещают черную ночь.
ДЕРЕВЬЯ МОЕГО ДЕТСТВА
Деревья моего детства стоят высоко над травой и головами качают:
Что с тобой
сталось!
Стволы как упреки:
Тебе здесь не место! Ты ведь была ребенком и
должна знать все, а не можешь справиться с пеленами болезни.
Ты — человек, чужой и враждебный.
А ребенком ты говорила с нами,
и мудрыми были твои глаза.
Мы откроем тебе тайну твоей жизни.
Ключ ко всем тайнам — в малиннике на пригорке.
Будем хлестать тебя, сонную, по лбу —
очнись, полумертвая, хватит спать
.
ЭЛЬМЕР ДИКТОНИУС
ПРЕДЧУВСТВИЕ
В глубинах мозга зреет семя, высасывая жизни суть, и я уйду в последний путь,
принявши смерть, как воскресенье.
Я знаю — ни один цветок не встанет над моей могилой, лишь снег падет, да ветер
стылый, но и под снегом бродит сок!
ХИТРОУМНЫЕ
В больших городах живут хитроумные люди.
Они мостят мостовые бетоном,
чтоб не могли пролетарии
возводить из торцов баррикады.
Они продают билеты в метро
по такой высокой цене, чтоб рабочим
было не по карману
добираться до арсеналов,
до которых пешком не дойти.
В центре они разбили
бульвары такой ширины,
чтобы в ряд умещалось двадцать орудий.
Радуйся, пролетарий! Твои города
прибрали к рукам хитроумные люди.
НАШ ПРОВИАНТ
Сколько нас? Горстка? Две?
Но, видимо, больше, чем надо,
если мы до истерик ссоримся и никак не столкуемся,
кто какие наденет калоши
в тот назначенный час, когда
мы пойдем по скользкой тропе вшебесное царствие.
Будто в таком пути
нужнее всего калоши?
Ведь придется идти босиком,
сбивая подошвы в кровь.
Иначе
никак не дойти.
Босые ноги, ясная голова, четкая цель —
и сердце свое не забудь под жилетом:
вот наш единственный транспорт
и наш провиант.
ВОРОТА
Стары и серы
ворота вечности.
Стоят на торной дороге. "
Заросли бурьяном.
Море ржи,
васильковые брызги.
А выше идут облака —
наверное,
в дальние страны.
И люди здесь не нужны.
КАТРИ ВАЛА
ПЕРВЫЙ СНЕР
Я забыла о белизне, глядя на густые краски осени, и однажды утром белизна
расстелилась передо мной.
Я остановилась, удивленная:
на моей щеке снежинки
ласково распались
в прохладный запах.
И покой белизны, как напиток,
утолил мою жажду.
Будто бы творец, листая книгу жизни, закрыл осеннюю страницу, написанную золотом
и кровью, и открыл другую, новую страницу: белую равнину.
Чтобы зимнее солнце
бледными лучами
написало на ней прохладные песни:
песни,
подобные снежинкам.
РАЗРЫВ
Мы решили забыть о своей любви и решили врозь по земле скитаться, не вспоминая
имен друг друга.
Какое безумие в этом, боже! Разве рубец от сорванной ветки может исчезнуть потом
бесследно!
Громко смеясь поблекшими ртами, мы разорвали красную лилию и растоптали горящий
цветок.
Но красная лилия умирать не хотела. Было страшно смотреть на ее усилия.
Пламенея, дрожала она под ногами, и поднимался растерзанный стебель, как вопли
немого о помощи неба.
И свежий снег покраснел от пролитой крови, и деревья окутал кровавый туман.
В красном тумане мы взгляды скрестили, это были взгляды убийц, и мы отвернулись
одновременно — были ужасны наши глаза.
Б О Г И Я
Я целый день листала две большие книги
о бабочках, цветах, о золотых жуках...
Я читала, затаив дыханье,
и когда на миг очнулась,—
увидела, как ты, создатель,
через мое плечо заглядываешь в книгу.
И вдруг
я тебя полюбила.
Наверно, ты был еще молод,
когда все это создал...
Как счастлив ты был,
когда,
сверкая алмазами
и крупинками золота,
все это
выпархивало из твоих искусных пальцев!
Как много создал ты красивых безделушек!
...Потом ты создал человека, а человек придумал много зол: различных партий,
армий... Как это надоело!
О, если бы ты все еще был молод!
И, только что создав цветы и мотыльков,
подошел ко мне, таинственно сияя,
и взял бы меня за руку, как старший брат — сестру,
и повел бы меня смотреть
твои творенья!
Я глядела бы во все глаза.
А ты —
ты был бы чуточку польщен.
Я листаю две большие книги,
а ты, создатель,
глядишь откуда-то издалека
и печально улыбаешься, вспоминая время,
когда еще был ты молод.
НОЧНОЕ НЕБО
Синее поле небес бурями вспахано, звездным овсом серебристым засеяно — зябким и
редким звездным овсом...
Кто
жнецом назовется?
Кто возьмется за лунный серп?
ФРАНЦИЯ
СЕ Н-ПОЛЬ РУ
НАДГРОБНОЕ СЛОВО ПОЭТАМ Без спешки, господа могильщики, без спешки!,
Не торопитесь, ибо этот гроб не то что прочие, где коченеет прах, спеленатой
покоящийся глыбой: в нем заколочено сокровище, навечно укрытое жемчужными
крылами, какие пламенеют среди ночи на нежно-млечных ангельских плечах.
Без спешки, господа могильщики, без спешки!
Не торопитесь, ибо он наполнен, этот короб, стозвучным хором внятного
содружества вещей: гирлянды, пчелы, ароматы, цикады, гнезда, плоды, шипы,
сердца, колосья, гроздья, когти, клекот, чешуя, химеры, сфинкс, уборы, зеркала,
амфоры, чаши, кольца, трели, тирс, аккорды, бубенцы, колокола и колокольцы,
павлиний крик, ветрило, посох и ярмо, сума и диадема, ферула, цепь Е стрелы, меч
и крест, ошейник, змеи, траур, молния и щит, улитка, урна и трофеи, сандалии,
котурны, паруса, зарница, лавры, пальма, радуга, роса, улыбка, слезы, солнце,
птицы,поцелуи,— и все это так зыбко, что — лишь одно неверное движенье,— истаять
может или же разбиться.
Без спешки, господа могильщики, без спешки!
Не торопитесь, ибо, как ни мало оно — по росту человека,— это вместилище смогло
под покрывалом собрать бесчисленные сонмы и в тишине бездонной сочетало, быть
может, больше образов и лиц, чем храм, арена, форум и дворец; не всколыхните
символ их нетленный, дабы не потревожить покой вселенной.
Без спешки, господа могильщики, без спешки!
Не торопитесь, ибо, апостол света, был он Прекрасной верным паладином, которой
он служил, не внемля ни наветам, ни ропотам ослиным и глумливым; и вы отравите
Единой душу горьким зельем, коль слишком торопливо уложите ее возлюбленного в
землю.
Без спешки, господа могильщики, без спешки!
Не торопитесь, ибо он был исполнен, братья, не только наших доблестей, но также
и пороков; и в этом тлене суждено нести вам все ступени человеческой природы —
до высшей и последней, где, столкнув два этих антипода, он высек, гений, искру
той звезды, что рано или поздно, нас вывести должна к победе и плоды ее златит
уже за дымкой горизонта.
Без спешки, господа могильщики, без спешки!
Не торопитесь, ибо он был, поэт, возможно, божеством, и мы соприкасались с ним,
его жезла не замечая; он расточал у наших стоп небесный жемчуг и иссоп, а мы,
пируя, чешую и желчь ему, шуту, швыряли; да, богом был он, чья утрата в нас
пробудила бездны мрака, и потому-то, нет сомнений, ваши орудия печали должны с
минуты на минуту повлечь затмение светила.
Без спешки, господа могильщики, без спешки!
Но что это, по совести признайтесь: не видимость ли злая? Ведь прошли мы чередой
по горестной аллее не за останками, о праха казначеи; вы в эту яму ворох роз
сейчас опустите, и, значит, довелось увидеть нам не погребенье, нет — апофеоз! и
нам позволено отсюда узреть перед собою чудо. Скажите же, могильщики, ведь этот
герой не расставался с жизнью,—нет, он не примет смертного венца, пока душа его
как прежде дышит там, в его строках и на его страницах, и будет чаровать сердца
земли наперекор гробницам и векам.
Без спешки, господа могильщики, без спешки!
Смиренный, он хотел последовать закону всех существ, отдать последний вздох и
умереть, как все мы,— дабы затем, гордясь божественной короной человека, перед
толпой ожить коленопреклоненной; вам говорю, внимайте и молчите, здесь перед
вами он воскреснет, наш Учитель, среди окаменевших лиц, чей мир смоковница
хранит и кипарис,— воскреснет и стряхнет он времени приметы, чтоб, возвратясь
домой, мы с этого момента его прообраз находили в граните памяти людской; чтоб
завтра среди роз на постаментах славы он был во весь свой рост изваян величаво
неколебимо-трепетной судьбой.
Без спешки, господа могильщики, без спешки!
АНРИ ДЕ РЕНЬЕ
ЭПИТАФИЯ
Я умер. Я навек смежил глаза свои. Вчерашний Прокл и ваш насельник, Клазомены,
Сегодня — только тень, всего лишь пепел тленный, Без дома, родины, без
близких, без семьи.
Ужель настал черед испить и мне струи Летейских вод? Но кровь уж покидает вены.
Цветок Ионии, в пятнадцать лет надменный Узнав расцвет, увял средь вешней колеи.
Прощай, мой город! В путь я отправляюсь темный, Из всех своих богатств одной
лишь драхмой скромной Запасшись, чтоб внести за переправу мзду,
Довольный, что и там в сверкающем металле Я оттиск лебедя прекрасного найду,
Недостающего реке людской печали.
Приляг на отмели. Обеими руками Горсть русого песку, зажженного лучами, Возьми и
дай ему меж пальцев тихо течь. А сам закрой глаза и долго слушай речь
Журчащих волн морских, да ветра трепет пленный,
И ты почувствуешь, как тает постепенно
Песок в твоих руках. И вот они пусты.
Тогда, не раскрывая глаз, подумай, что и ты
Лишь горсть песка, что жизнь порывы воль мятежных
Смешает, как пески на отмелях прибрежных.
ОСЕНЬ
Люблю тебя, осень, твой пышный венец, И золото листьев, и их багрянец — Апрель
развернул их в сияющий день, И август под ними искал себе тень, В осенние
полдни, ноябрь, это ты То медью, то золотом кроешь листы. Идешь ты по комьям
изрытой земли, И шаг твой стихает то здесь, то вдали. Средь скучных туманов,
тревог и забот В тебе неостывшее лето живет. Под дымкой осенней твоей тишины Я
чую уснувшее сердце весны.
САД ПОД ДОЖДЕМ
Окно открыто. Дождь струится, И капли бережно стучат, Чтоб не спеша успел
напиться Дремотный, посвежевший сад.
Дождь деловито моет ивы, Играет влажною листвой, И расправляет плющ лениво
Затекший позвоночник свой.
Трава трепещет. На дорожке Шуршит песок, как будто там Незримые шагают ножки По
гравию и по цветам.
Сад вздрагивает и бормочет, Доверчиво грозой пленен, А ливень тонкой сетью хочет
Связать с землею небосклон.
Закрыв глаза, стою, внимая, Как мокрый сад поет в тиши, Как льется свежесть
дождевая Во тьму взволнованной души.
ОРАНЖЕВАЯ ЛУНА
Наш долгий день окончился сияньем Оранжевой луны меж тополей И сонным,
успокоенным дыханьем Реки, и влажных листьев, и полей.
Не знали мы, когда брели по зною, И била молотками кровь в виски, И пажити
щетинились стернею, И мучили сыпучие пески;
Не знали мы, когда любовь всходила, Когда она сжигала все дотла, Когда она уже
едва чадила, Что дорога нам будет и зола,
Что душный день овеется дыханьем Реки, и влажных листьев, и полей И кончится
задумчивым сияньем Оранжевой луны меж тополей.
ПОЛЬ КЛОДЕЛЬ
Ты победил меня, возлюбленный! Мой враг, Ты отнял у меня все способы защиты, И
ныне, никаким оружьем не прикрытый, О Друг, я предстаю тебе и сир и наг!
Ни юный пыл Страстей, ни Разум, ни Химера,
На ослепленного похожая коня,
Мне не были верны: все предало меня!
И в самого себя во мне иссякла вера.
Напрасно я бежал: Закон сильней меня. Впусти же Гостя, дверь. Раскройся пред
единым, О сердце робкое, законным господином, Который бы во мне был больше мной,
чем я.
О, сжальтесь надо мной, все семь небес! Заране На зов архангельс
...Закладка в соц.сетях
