Жанр: Стихи
Западноевропейская поэзия XX века
...ры
О гитара гитара ты одна лишь находишь пути К песне груетной к искусству что
крест помогает нести О пиара голгофы без тебя мне не нужно гптар Жгите все мои
сдрофы и голос гитара я стар Гитара гитара гитара
ЖАН КАССУ
Далекой жизни шум, божеств ушедших тени, гудки на улицах, у школы крик ребят,
слепой автомобиль, бегущий в мир видений, под праздник — перезвон, зовущий, как
набат,
и гулы, влитые в глубины средостений,— кто свел меня в ту глубь, где образы их
спят? Не ночь и не судьба. Какой же злобный гений? И лица милые ищу я наугад.
Но мне, чтоб этих тайн глубоких причаститься, с лучами прошлого пришлось навек
проститься. Свет — в ваших голосах. А я — из темноты!
Но я сквозь эту дверь прорвусь в живые сферы, как блестки черные, неся в душе
цветы небес поверженных, светил моей пещеры.
* * #
Кругом одни щербатые стволы, где пьяных галок сборище галдело, и крепость
тусклым инеем блестела, когда вошел я в мир железной мглы.
Здесь нет со мной ни книги, ни души — моей души, подруги грешной тела, ни
девочки, что жадно жить хотела, со мною встретясь там, в земной тиши.
На плитах багровела кровь Орфея, белели стены, словно чаши лилий, косились окна,
точно злая фея,
и злые руки стекла затемнили.
От счастья пьян, бессмысленно жесток,
теперь актер здесь льесу ставить мог.
Всегда, спокон веков, в мученьях умирают рабочие. Их кровь течет по мостовым.
Мотор и маховик, меха, огонь и дым, болезни, нищета и голод убивают
рабочего. Под стать булыжникам нагим —
деревьев нагота. Решетки истлевают
в домах призрения, и годы уплывают
в крови, и каждый год бичом нужды гоним...
Бог справедливости, не в небесах царящий,
но здесь, в людских сердцах, где ширится гроза!
Прольешь ли благодать на лик земли скорбящей?
Бог сильных, силы бог, внемли, открой глаза! Безмолвствуют уста, грозят
безмолвно очи, и руки в кандалы зажаты. Но рабочий?..
ФИЛИПП СУПО
ДЖОРДЖИЯ
Я не сплю ночей Джорджия
Я пускаю стрелы в ночь Джорджия
я жду Джорджию
я мечтаю о Джорджии
Огонь похож на снег Джорджия
Моя соседка ночь Джорджия
я в каждый вслушиваюсь звук Джорджия
я вижу дымок он растет он летит Джорджия
я крадусь тороплюсь в полутьме Джорджия
я бегу вот и улица пригород Джорджия
Вот и город он неизменен
но мне незнаком Джорджия
Я тороплюсь вот и ветер Джорджия
и холод и страх и безмолвие Джорджия
я бегу Джорджия
я спешу к тебе Джорджия
облака невысоко скоро рухнут Джорджия
я тяну руки Джорджия
я глаз не смыкаю Джорджия
я зову Джорджию
я кричу Джорджия
я зову Джорджию
я зову тебя Джорджия
Придешь ли ты Джорджия
скоро ли Джорджия
Джорджия Джорджия Джорджия
Я не сплю ночей Джорджия
я жду тебя
Джорджия
ФРАНСИС ПО
НЕНАВИСТЬ
(Еще один вшелон)
Отчего в отвращенье немеет рука
По какому смещенью привычных вещей
Стук копыт за окном как бряцанье стаканов 1 ерзает мне грудь
Поезд чокнулся с адом и тронулся в путь.
1S42
РАСТИТЕЛЬНОСТЬ
Дождь не просто образует линии связи между землей и небесами, существуют связи
другого рода, они менее прерывисты и гораздо крепче сотканы, и даже ветер,
который колышет эту ткань, не в состоянии ее унести. Если порой, в иное время
года, и удается ему оторвать от нее какие-то лоскутки, чтобы закружить их в
вихре, в конечном счете оказывается, что он ничего не развеял.
Если вглядеться поближе, замечаешь, что ты — у одной из тысяч дверей в огромную
лабораторию, которая вся ощетинилась гидравлическими аппаратами, куда более
сложными, чем обычные дождевые колонны, и обладающими изначальным совершенством:
реторты, и фильтры, и сифоны, и перегонные кубы одновременно.
Эти аппараты встают на пути дождя, прежде чем он достигает земли. Они встречают
его множеством чаш, в огромном количестве расположенных на разных уровнях, на
большей или меньшей глубине, и дождь переливается из одних чаш в другие, и так
до самых нижних, откуда уже наконец орошается почва.
Так они по-своему замедляют ливень и долго хранят его влажность и его
благодатность для почвы — после исчезновения метеора. Только они одни обладают
властью — заставить сверкнуть на солнце формы дождя, другими словами — выявить с
точки зрения радости те основы, которые, будучи поняты слишком буквально, быстро
окажутся в лапах печали. Любопытное ремесло, загадочные натуры.
^
Они растут в высоту, по мере того как идет дождь, но с большей, чем он,
размеренностью, с большей скромностью и, благодаря накопленной силе, даже тогда,
когда дождь миновал. Наконец, можно найти еще воду в колбах, которые они
образуют и несут с краснеющей любовью,— мы зовем этп колбы плодами.
Такова, кажется, физическая функция этого своеобразного ковра, который обладает
тремя измерениями и который получил наименование растительности из-за других
своих свойств, в частности, из-за той жизни, которая его одушевляет. Но прежде
всего
|цне хотелось бы вот что отметить: хотя способность осуществлять ьсвой
собственный синтез и возникать неожиданно там, где их и не просят (даже среди
мостовых Сорбонны), роднит растительные аппараты с животными, то есть с
бродягами всякого рода, тем не менее в разных местах они образуют прочную ткань,
и эта ткань принадлежит мирозданию как одна из его основ.
АНРИ МИШО
ПЕЙЗАЖИ
Пейзажи мирные или унылые.
Пейзажи странствия по жизни, а не виды поверхности земной.
Пейзажи Времени, текущего лениво, почти недвижно, а порою будто вспять.
Пейзажи лохмотьев, исхлестанных нервов, надсады.
Пейзажи, чтоб прикрыть сквозные раны, сталь, вспышку, ело, эпоху, петлю на шее,
мобилизацию.
Пейзажи, чтобы крики заглушить.
Пейзажи — как на голову натянутое одеяло.
НА ПУТИ К СМЕРТИ
На пути к смерти
Моя мать повстречала громадный торос|
Мать хотела шепнуть...
Но было уж поздно;
Громадный ватный торос.
Мать взглянула на нас — на меня и на брата — И заплакала.
Мы сказали ей — совершенно нелепая ложь,—
что мы всё хорошо понимаем.
И она улыбнулась прелестной, совсем юной улыбкой, Улыбкой, в которой была она
вся,— Такой милой улыбкой, почти шаловливой; Потом ее скрыла Тьма.
СТАРОСТЬ
Вечера! Вечера! Сколько их — за единое утро в отместку! Разбросанные островки,
обломки, тающие угольки... Ложишься скопом в постель — распад неотвратимый!
Старость, старость, воспоминанья: арены тоски!
Ненужные снасти, неспешная разборка!
Итак, нас уже выпроваживают!
Взашей! Взашей толкают!
Свинец падения, туманы позади...
И бледная струя несбывшегося Знания.
МОРЕ
Бесконечное море — вот что мне дорого, вот что я знаю.
В двадцать два года я город покинул и стал моряком.
На палубе, в трюме — повсюду кипела работа.
Я был удивлен.
Мне раньше казалось, что на корабле
Только смотрят на море. Все время смотрят на море.
Началась безработица, и моряки с кораблей уходили.
Я тоже ушел.
Ничего не сказал я: во мне было море и вечно вокруг меня море.
Да! Но какое?
На это мне было бы трудно ответить.
ЖАК ОДИБЕРТИ
Ciena изогнута, как подсказала карта,—
По замыслу Вобана или Бонапарта.
В ограде — замок, храм, дома и с двух сторон
Две башни. С насыпи, врисованный, как в фон,
В сияющую гладь марины монотонной —
В обманчивую синь над чашею бездонной,
Наш город кажется мне золотой горой,
И башни — символами мощи, а порой
Лишь парой костылей существ не нашей стати...
Одна ведет на штурм воинственные рати,
Другая тихий звон в горячий полдень шлет,
Вся — скованный порыв, окаменевший взлет
В зенит, за облака, в надмирное сверканье.
Так рвется город вверх и вдаль — хоть в эти зданья
Внесли свой промысел и стряпчий и мясник...
Но как над башней зонт смоковницы возник?
Родится новая смоковница из корня:
Встает свечей побег, чем тоньше, тем упорней}
А то от дерева отломанный сучок
В воде пробудится — и прорастает в срок.
Как в этой вышине, на кладке затверделой,
Заросшей известью, как бы заиндевелой,
Веленью семени послушен, вырос ствол
Древесный — если б не верховный произвол,
Что, естество поправ, позволил угнездиться
Над валом, в воздухе, буддийской сребролицей
Богине-дереву, шатер раскинуть свой
В легчайших облаках, сливаясь с синевой?
Под каждым камнем ключ, минувшего струенье.
В обвале времени век — то же, что мгновенье,
Но человек и стар и юн; ища себя,
Он чтит прошедшее, свой образ в нем любя.
Плита и два цветка на камне — контур тонкий —
Воспоминанье о танцующем ребенке.
Он пляшет. Он любим. Он мертв. Он утвержден —
Плоть золотисто-хрупкая, Септентрион,—
В воздушной вечности своей, бесплотный, ныне
Орфея лирой и, быть может, благостыней
Того, кто в храм пришел учить в двенадцать лет.
За валом, в слободе, ремесленникам вслед,
Садовник, новых роз сортами увлеченный,
Солдат, рыбак, чей друг-кормилец — вал соленый,
Все — обитатели предместий и застав,
Все, кто, от злобы и жестокости устав,
От распрь и от вражды, вскипающих все снова,
Скорбят о том, что мы не поняли простого
Урока, пленники железа, слов и числ,—
Пяти исконных чувств забыли мудрый смысл.
Меж башен вписан храм. Он всех строений краше. На пламенеющем над хорами
витраже, Весь в голубом, Христос парит превыше гор, И цвета риз его — в окне
морской простор,
К востоку — снежных Альп фантомы и миражи,
Близ ангельских высот — зазубренные кряжи.
Сбегает лестницей сапфирная гряда,
Где в дремлющих лесах белеют города,
И вспыхнет вдруг порой окошко — отблеск алый,
Когда светило дня опустится устало
Туда, где к западу встал за Гарупой лес...
Так сходят горы из обители чудес,
И в скатах всхолмленных запечатлелись игры
Вершин — Памир, Кайраз, застывший в позе тигра,
И, волей случая изваянный, гранит
Порой надменное обличив хранит,
Всей крутизной стремясь к Италии лазурной
Летучим очерком всесовершенной урны...
РОВЕР ДЕСНОС
1936
В дверь постучи —
Тебе не ответят.
Вновь постучи —
Тебе не откроют.
Вышиби дверь —
И увидишь тогда,
Что путь свободен,
И дом свободен,
И в дом этот можно
Войти без труда.
Так и в любви и в жи^ни бывает.
Но не всегда.
Но на моих губах имен старинных след И поцелуев след остался. Я не знаю,
Сегодняшним ли днем иль пеплом прошлых лет Живет в смятении душа моя земная.
О, грохочи, вулкан, чтоб лава залила В глубинах памяти несмытую усталость И
чтобы навсегда померкли зеркала И отражение в их стекла не вгрызалось!
ПЕЙЗАЖ
Мне грезилась любовь. Люблю я до сих пор. Но больше нет в любви тех запахов
букета, Что наполняют лес, где расцветает лето И где у входа спит невидимый
костер.
Мне грезилась любовь. Люблю я до сих пор. Но больше нет в любви тех молний до
рассвета, Когда все рушится, пылают замки где-то, Когда утерян путь и смотрит
мрак в упор.
Нет! К слову этому не подобрать ключи. То под моей ногой горит кремень в ночи,
Волна вздымается, громада туч на страже...
С приходом старости ты замечаешь вдруг, Как стало четким все, как ясно все
вокруг, (Как ты становишься подобием пейзажа.
LTJ
СИЕСТА
В послеполуденном глубоком сне моем Сто тысяч лет прошли быстрее, чем
мгновенье., И вновь реален мир, и плоть обрел я в нем, Покинув смутные глубины
сновиденья.
У края пропасти, где ты исчезнешь вскоре, На розу посмотри, прислушайся к словам
Той песни, что сама ты пела по утрам, Встречая дня приход с надеждою во взоре.
Еще мгновение живи! Не всходят зори В стране забвения. Молчит природы храм. И, в
мир теней войдя и потерявшись там, Ты не родишься вновь и не увидишь море.
Звезда падучая, став жертвой немоты,
В глубинах времени соединишься ты
С потухшим светом звезд, утративших названье.
И эхо дальнее в безмолвном том краю
Не будет повторять:
Люблю тебя, люблю!
И дней круговорот не всколыхнет сознанья.
Я так много мечтал о тебе, Я так много ходил, говорил, Я так сильно любил твою
тень, Что теперь у меня ничего от тебя не осталось. Одно мне осталось: быть
тенью в мире теней, Быть в сто раз больше тенью, чем тень. Чтобы в солнечной
жизни твоей Приходить к тебе снова и снова.
ЗАВТРА
Я и в сто тысяч лет еще имел бы силы Тебя, день завтрашний, предчувствовать и
ждать. Пусть время тащится, кряхтя, как старец хилый, Я знаю, что оно идти не
может вспять.
День завтрашний придет. Но ждем мы год из года. Храня огонь и свет, мы
бодрствуем и ждем, И наша речь тиха — бушует непогода, И отдаленный гул чуть
слышен за дождей.
Из глубины ночной, во мраке леденящем Свидетельствуем мы: прекрасен дня
расцвет... Мы жить не в будущем хотим, а в настоящем, И потому не спим, чтоб не
проспать рассвет.
КУПЛЕТ О СТАКАНЕ ВИНА
Когда тронется поезд, не надо махать мне платком,
Ни рукой, ни зонтом.
Но, наполнив стакан свой вином, ты до самого дна
Вслед бегущему поезду
Выплесни длинное пламя вина,
Чтоб метнулось оно мне вослед,
Это терпкое, это кровавое пламя,
Которое, словно язык, прикасалось к губам
И оставило след над твоими губами.
ЭПИТАФИЯ
Я жпл в суровый век. Давным-давно я умер.
Я жил настороже, был ко всему готов.
Честь, благородство, ум томились в клетках тюрем.
Но я свободным был, живя среди рабов.
Я жил в суровый век, но мрак мне взор не застил, Я видел ширь земли, я видел
небосвод, Дни солнечные шли на смену дням ненастья, И было пенье птиц и
золотистый мед.
Живые! Это все — теперь богатство ваше. Его храните вы? Возделана ль земля? Снят
общий урожай? И хорошо ль украшен Тот город, где я жил и где боролся я?
Живые! Я в земле — мой прах топчите смело: Нет больше у меня ни разума, ни тела.
ЖАК ПРЕВЕР
СТИРКА
О страшный, удивительный запах умирающей плоти,
от которого листья в саду
желтеют и падают, словно настала осень...
Этот запах, откуда он?
Из дома, где живет господин Эдмон,
сегодня день стирки,
это запах семьи,
и глава семьи,
вокруг семейного ходит корыта
и фразой любимой, фразой избитой
сотрясает воздух опять и опять:
Грязное белье надо дома стирать!
Все семейство столпилось вокруг корыта,
содрогаясь от ужаса и стыда,
семейство кудахчет, семейство стирает,
и снова трет, и снова стирает,
и на пол стекает,
стекает вода.
Котенок, который все это слышит,
хотел бы сбежать отсюда на крышу,
потому что котенка от стирки тошнит,
тошнит от этой возни у корыта,
но как сбежать, если окна закрыты,
и дверь закрыта,
и ключ торчит?
Вдруг раздаются рыданья и стоны,
и лапками уши зверек затыкает,
потому что котенку
жалко девчонку,
это она кричит и рыдает,
это она, хозяйская дочка,
причина гнева,
причина волнений,
она в корыте, и щеткой колючей
папаша дочь свою трет в исступленье.
На ней пятно,
на хозяйской дочке,
и вот принялась вся семья стирать
хозяйскую дочь, которая кровью исходит,
кричит, но не хочет,
не хочет
чье-то
имя
назвать.
Язык за зубами держите теперь!
Одно лишь ясно дочкиной маме:
Пусть все останется между нами
.
Кричат сыновья, и кузины, и тетки,
кричит попугай, на жердочке сидя,
и крики бушуют и жгут, как пламя:
Пусть все останется между нами
.
О честь семьи,
честь отца и сына,
честь попугая Святого Духа!
Беременна дочь,
отличилась девчонка,
но кто же,
кто же отец ребенка?
Во имя отца и во имя сына,
во имя попугая Святого Духа,
пусть все останется между нами!
Уселась на край корыта старуха
и смотрит на внучку злыми глазами,
сплетая венок из мертвых цветов
тому, кто на свет появиться готов,
чтоб опозорить семейное знамя.
Как виноград выжимают в давильне,
так в этой давильне семейной чести,
сбросив ботинки, топчут ногами,
порознь топчут девчонку и вместе.
Но вот на часах половина второго,
и наступает затишье снова.
па голову надевает
головной убор,
и, выйдя на главную улицу города,
шагает, смотря на прохожих в упор,
шагает по направлению к своей канцелярии,
и когда он переступает ее порог,
то воздух канцелярии оглашают приветы:
начальник с подчиненными совсем не строг.
Начищены до блеска его штиблеты,
и выпачканы кровью
ног.
ГОЛОДНОЕ УТРО
Он страшен,
стук этот слабый, когда разбивают о стойку крутое яйцо;
он страшен, если всплывает
в памяти человека, которому голод сводит лицо;
и страшна голова человека,
которому голод сводит лицо,
когда человек, в шесть утра подойдя к магазину,
глядит на витрину
и налиты ноги его свинцом.
Он видит голову цвета пыли,
но он рассматривает совсем не ее,
ему наплевать на свое отражение,
которое появилось на стекле витрины,
он думает не о нем,
в его воображении —
голова другая, совсем другая:
ему мерещится голова телячья,
голова телячья с острой приправой
или голова все равно какая,
лишь бы она съедобной была.
У человека шевелится челюсть
совсем тихонько,
совсем тихонько,
и он тихонько скрежещет зубами,
потому что весь мир смеется над ним,
а он бессилен перед этим миром,
и он начинает считать на пальцах —
один, два, три,
один, два, три,
три дня без еды, три дня без еды,
и все три дня он твердил напрасно:
Так продолжаться больше не может
;
но это продолжается
три дня,
три ночи,
совсем без еды...
А тут, за витриной,
эти паштеты, бутылки, консервы,
мертвые рыбки в консервных банках,
консервные банки за стеклом витрины,
стекло витрины под охраной ажанов,
ажаны с дубинками под охраною страха —
сколько баррикад для несчастных сардинок!..
Немного поодаль — двери бистро,
кофе со сливками, хруст пирожков,
человек шатается,
у него в голове
туман слов,
туман слов:
сардины в банках,
крутые яйца,
кофе со сливками,
кофе с ромом,
кофе со сливками,
взбитые сливки,
убитые сливки,
кофе с кровью...
Человек, почитаемый в своем квартале,
был среди бела дня зарезан;
убийца-бродяга украл у него
два франка,
что значит: кофе со сливками
(по счету семьдесят пять сантимов),
два ломтика хлеба, намазанных маслом,
и двадцать пять сантимов на чай официанту.
Он страшен,
стук этот слабый, когда разбивают о стойку крутое яйцо,
он страшен, если всплывает
в памяти человека, которому голод сводит лицо.
КАК НАРИСОВАТЬ ПТИЦУ
Сперва нарисуйте клетку
с настежь открытою дверцей,
затем нарисуйте что-нибудь
красивое и простое,
что-нибудь очень приятное
и нужное очень
для птицы;
затем в саду или в роще
к дереву полотно прислоните,
за деревом этим спрячьтесь,
не двигайтесь
и молчите.
Иногда она прилетает быстро
и на жердочку в клетке садится,
иногда же проходят годы —
и нет
птицы.
Не падайте духом,
ждите,
ждите, если надо, годы,
потому что срок ожидания,
короткий он или длинный,
не имеет никакого значения
для успеха вашей картины.
Когда те прилетит к вам птица
(если только она прилетит),
храните молчание,
ждите,
чтобы птица в клетку влетела,
и, когда она в клетку влетит,
тихо кистью дверцу заприте,
и, не коснувшись ни перышка,
осторожно клетку сотрите.
Затем нарисуйте дерево,
выбрав лучшую ветку для птицы,
нарисуйте листву зеленую,
свежесть ветра и ласку солнца,
нарисуйте звон мошкары,
что в горячих лучах резвится,
и ждите,
ждите затем,
чтобы запела птица.
Если она не поет —
это плохая примета,
это значит, что ваша картина
совсем никуда не годится;
но если птица поет —
это хороший признак,
признак, что вашей картиной
можете вы гордиться
и мо/ьете вашу подпись
поставить в углу картины,
вырвав для этой цели
перо у поющей птицы.
ПАРИЖ НОЧЬЮ
Три спички, зажженные ночью одна ва другой: Первая — чтобы увидеть лицо твое все
целиком, Вторая — чтобы твои увидеть глаза, Последняя — чтобы увидеть губы твои.
И чтобы помнить все это, тебя обнимая потом, Непроглядная темень кругом.
ВСЕ МЕНЬШЕ И МЕНЫПВ
Все меньше и меньше остается лесов!
Их истребляют,
Их убивают,
Их сортируют
И в дело пускают,
Их превращают
В бумажную массу,
Из которой получают миллиарды газетных листов,
Настойчиво обращающих внимание публики
На крайнюю опасность истребленья лесов.
КОТ И ДРОЗД
В деревне — беда.
Люди печально слушают
раненого дрозда.
Слушают, как единственный в деревне дрозд
последнюю песню поет,
потому что единственный в деревне кот
наполовину сожрал дрозда.
И вот умолкает дрозд навсегда,
и сытый кот
восвояси бредет,
облизываясь на ходу,
и деревня роскошные похороны
устраивает дрозду.
Давно не видали таких похорон!
В качестве гостя почетного
кот приглашен.
В процессии траурной степенно шагает кот.
Девочка соломенный гробик несет,
несет и горько-прегорько плачет.
И говорит ей кот:
Да если б я знал,
что дрозд в твоей жизни так много значит,
я бы его целиком сожрал,
а тебе бы сказал,
что дрозд улетел далеко-далеко,
в края, из которых вернуться домой нелегко,
и что, пожалуй,
он никогда не вернется,
и ты бы чуть-чуть погрустила,
но не стала бы слезы лить...
Ах, нужно любое дело
до конца доводить!
НАПЛЕВАТЬ ВАМ НА ТЕХ
Впустите скорее собаку, покрытую грязью, Наплевать вам на тех, кто не любит
собак и гнушается грязи, Впустите, впустите собаку, которая вся, от хвоста до
загривка,
заляпана грязью,
Наплевать вам на тех, кто гнушается грязи, Кто не знает собак, Не понимает собак
И не ведает грязи, Впустите собаку, Дайте ей отряхнуться от грязи, Собаку можно
отмыть, Грязь можно отмыть, Воду тоже можно отмыть, Но никак не отмоешь того,
Кто твердит, что он любит собак При одном лишь условии, что... Нет, собака,
покрытая грязью, чиста, Грязь тоже чиста, И даже вода Иногда бывает чиста, А те,
кто твердит:
При одном лишь условии, что...
— Не бывают чисты Никогда.
РАЙМОН КЕНО
ЕСЛИ ТЫ ДУМАЕШЬ
Если ты думаешь, если ты думаешь, если, девчонка, думаешь ты, что так, что так,
что так будет вечно — бездумно, беспечно, когда бесконечно улыбки вокруг, и
весна, и цветы, то знай, девчонка, поверь, девчонка, девчонка, пойми: ошибаешься
ты.
Если уверена, если уверена, если, девчонка, уверена ты, что навсегда эти розы
румянца, легкая поступь, стремительность танца, гибкое тело, блеск красоты — что
так, что так, что так будет вечно, то знай: далека, далека бесконечно, ой как
далека
ОТ ИСТИНЫ Tbll
Кончится праздник, весна быстротечна, планеты по кругу вращаются вечно,
а ты не по кругу, ты прямо идешь к тому, что не видишь, к тому, что не знаешь и
где ты улыбок уже не найдешь. Там ждут, там ждут, тебя ждут морщины, тройной
подбородок, угрюмые мины, так помни об этом и розы срывай, срывай розы жизни,
срывай розы счастья, покуда тебе улыбается май.
А если ты их
не срываешь, девчонка,
то, знаешь, девчонка,
ты дура, девчонка,
и тут уж сама
на себя
пеняй.
МЯСНАЯ ЛАВКА
По улицам Парижа
брожу среди людей
и грусть веду на привязи,
чтоб не вспугнуть детей.
Сыры, куски свинины,
продукты всех сортов,
кровавые витрины,
прилавки мясников.
Лежит в углу теленок,
тоскою полон взгляд,
и это я, быть может,
а может быть, мой брат.
Не расставаясь с грустью,
сажусь я на скамью,
я развернул газету
и снова узнаю '
о бедах, и несчастьях,
и всевозможном зле,
о страшных преступленьях,
насильях, наводненьях,
войне, землетрясеньях,
страданьях на земле,
и это утешенья
не приносит мне.
ИСКУССТВО ПОЭЗИИ
Возьмите слово за осногу II на огонь поставьте слово, Возьмите мудрости щепоть,
Наивности большой ломоть, Немного звезд, немножко перца, Кусок трепещущего
сердца И на конфорке мастерства Прокипятите раз, и два, И много-много раз все
это.
Теперь пишите! Но сперва Родитесь все-таки поэтом.
i
ПРИЛИВ
Приходит каждый день прилив, как в дом — газета. Прилив — незримых сил порыв,
источник света.
Он отрицает тишь да гладь, он рушит скалы, чтобы цветы потом создать из
минерала.
Его барашки к берегам бегут проворно и оставляют камни там редчайшей формы.
С морской стихией мир сравнив, заметишь вскоре: сперва прилив, потом отлив —
весь мир как море.
ЖАН ТАРДЬЕ
ГЛАВНЫЕ ЗАТРУДНЕНИЯ
Месье надевает носки — Месье их с него снимает.
Месье надевает штаны — Месье их на нем разрывает.
Месье надевает рубашку, Месье надевает манишку, Месье надевает подтяжки, Месье
надевает пиджак — Месье их с него срывает, и полный царит кавардак.
Когда Месье на прогулке — Месье остается дома.
Здесь все для Месье привычно Месье здесь все незнакомо.
Когда резвится Месье — хранит Месье воздержанье.
Когда он речь произносит — он пребывает в молчанье.
И если в городе он — он уезжает на дачу.
Когда он спокоен, то, значит, он беспокойством охвачен.
Когда он смеется, то плачет. Не спит он, когда засыпает...
Едва только солнце взошло, ночь на земле наступает.
И, право же, дух спирает, когда замечаешь в конце, что он то один, то их двое,
то сидя, то лежа, то стоя, п спова то сидя, то стоя в двух лицах, в одном лице.
Он надевает шляпу, снимает шляпу, включает и выключает свет; но в шляпе или без
шляпы, со светом или без света — вечно покоя нет.
МОГИЛА МЕСЬЕ МЕСЬЕ
В сгустившейся тишине, где слов не слышно совсем, Месье говорит с Месье, словно
Никто с Никем.
— Месье, когда смерть придет и каждый из нас умрет, похоже будет тогда,
что не было нас никогда!
едва я уйду без возврата,
кто скажет, что жил я когда-то?
— Месье,— отвечает Месье,— вы правы, и тем не менее
:кто скажет, я есть или нет сейчас и в любое мгновение? Так быстро время уходит,
что я, когда рассуждаю (глагол в настоящем времени, изъявительное наклонение),
я, право, не тот уж, кем был в предшествующее мгновение. Прошедшее время тоже
сюда подойти не может. Здесь нужно, чувствую я, наклонение небытия.
— Согласен,— Месье говорит,—
и в наклонении этом
о жизни своей поведу я рассказ,
о жизни обоих нас:
мы не рождались,
не подрастали,
не увлекались,
не ели, не спали,
мы не любили
и не мечтали...
Мы с вами никто!
И мы ничего
не видели и не знали.
МЕТАМОРФОЗЫ
В потемках Истории, в сумраке ночи иду в на ощупь, всему удивляясь, иду,
спотыкаюсь, и худо мне очень.
Я шляпу беру — оказалась лягушка. Жену обнимаю — а это подушка. Погладил кота —
оказался утюг. Окно открываю — и чувствую вдруг, что сырость чулана в лицо мне
струится; я за чернильницу
приня
...Закладка в соц.сетях
