Жанр: Стихи
Западноевропейская поэзия XX века
...а.
Кого в Ла-Рошели не стало?
Не стало невесты капрала.
А в Эпинале кого?
Не скажем пока ничего.
Ту-ту!
Ну, а в Париже, ответь мне скорей, Что ты подаришь Ивонне своей?
Я подарю тебе, дочка, Платьице с оторочкой, Сумку на красном шнурке, Чтобы
носить на руке, Зонтик из белого ситца, Чтобы от солнца укрыться, Шапочку с
лентой зеленой, Туфельки цвета лимона, Разные украшенья, Чтобы носить в
воскресенье. Ту-ту!
Для дочки моей, Ивонны — Колоколов перезвоны. Стали в Париже звонить — Надо
постель постелить. Стали звонить в Лиможе — Спать отправляюсь я тоже. Стали в
Ножане звонить — Свет нам пора погасить.
Нет! Погоди! Ты должен
Автомобиль мне купить,
И чтобы был он из жести,
И не стоял бы на месте,
И поднимал бы он пыль,
Этот автомобиль.
Посторонитесь! С отцом своим вместе
Катит Ивонна!
Ту-ту!
ЗЕМЛЯ
Унесите меня выше сумрачных свечек Земли! Унесите меня от кларнетов отравных
Земли! Мир лишь там, в небесах, где не водятся змеи Земли. Вся Земля — словно
грязный разинутый рот, где зевота, икота и смех — все в зловонье живет. Сонный
кашель Земли после нудного дня душу мне истерзал. Унесите меня! Увлеките меня,
чтоб земное я бросил жилье! О Земля, я цепляюсь за старое знамя твое. Пусть
великого ветра пронзает меня острие!
Я себя истерзал, сам с собой беспощадно воюя,
И фургоны дилемм за собою повсюду везу я.
Тим засну я, откуда я Землю увижу...
Вам завидую, феникс, и гриф, и орел.
Дайте мне ваш порыв, ваши вольные мощные крылья,
чтоб, над громом взлетев, в небесах безграничных парил я!
ЛЕОН-ПОЛЬ ФАРГ
ПОСЛЕСЛОВИЕ
С вершины дерева скользит, шурша средь веток,
Рука, покрытая узором золотистым.
Все листья и цветы друг друга понимают.
В вечернем сумраке я видел медяницу.
Диана над прудом свою надела маску.
Как ласковый призыв темнеющего неба,
Атласный башмачок мелькает на лужайке.
Ладьи ночные вдаль готовятся отплыть.
Другие будут приходить к скамье железной,
Чтоб видеть это все, когда меня не будет.
Закат забудет тех, кто так его любил.
Уже ничей призыв не озарит нам лица.
Ничье рыдание в душе не отзовется.
Погаснут наши окна, незнакомцы
По серой улице пройдут неторопливо,
И голоса,
Другие голоса затянут песню,
Глаза другие отуманятся слезами
Под новой кровлей. Будет все
Исчерпано, все будет прощено,
И свежей станет боль, и новым лес,
И, может быть, неведомым друзьям
Бог счастье даст, обещанное нам.
Вечер клонится изнеможенно, и деревья, у самой дороги снов— как тяжелые птицы,
голова под крылом,—засыпают. Луна плачет в листве — как взгляд сквозь дрожащие
пальцы... В ней она топит свои ледяные щедроты. Она следует, рядом с берегом, за
бегущей
струей. Она в ней колышется: будто огромный лебедь растерял свои перья на ровной
глади, где кто-то баюкает небо...
На крутом повороте — дозор тростников, куда луна вонзает свои занозы. Протяжное
дуновение ветра, который время от времени гонит из гнезд воспоминания и имена...
и оно чистит от чешуи воду и листья... Тогда полуночник и сторож этих горячечных
стран—длинная серая ящерица, в которой укрылась древняя чья-то душа,— издает
странный звук, голосом дальним, напоминающим инструмент и обряд дикарей,— ибо
она различает движение неких существ, каких видеть нам не дано,— тех, что уходят
за горизонт, где прошлое уснуло под пеплом.
ОСКАР-ВЕНЦЕСЛАВ ДЕ ЛЮБИЧ-МИЛОШ
Все мертвые пьяны от грязного дождя На кладбище забытом в Лофотене, И таянья
часы стучат в корнях растений, Внутри гробов прогнивших в Лофотене.
Под шум вороньих крыл, шуршащих у могил, Весна поит водой тела в грязи и тлене;
Под мерный смех ветров, который тих и мил, Уютно спится мертвым в Лофотене.
Я, быть может, навеки отдален От моря, от надгробий в Лофотене, Но мне не знать
покоя — я влюблен В тот уголок земли, в его немые пени.
Истлевшие тела, людей усопших тени На кладбище бездомных в Лофотене — Названье
городка влечет и дразнит слух — Скажите мне, земля легка ли вам, как пух?
— Ты лучше б рассказал веселый анекдот: Душа шампанского, смотри, исходит в
пене. Чего-то легкого размякший разум ждет. И слушать не хочу о странном
Лофотене.
Ну ладно. Пусть камин огнем обводит тени, Пусть моросящий дождь вплетется в стук
ветвей. — Вы, мертвые, и те, что в Лофотене,— Мертвы, но, видит бог, меня вы не
мертвей.
В юдоли детства, снова обретенной,
В селении, где все сердца мертвы,
Где ровный стук сердец как заведенный,
Где шорох крыл шумит: они мертвы,
Где рокот вод речет: они мертвы,
Я — в зыби времени — больной и сонный.
Плывут любви потоки огневые
Из недр огромных глаз в печали сонной —
В юдоли детства, снова обретенной...
— А день роняет дождь над пустотой.
Как мягок взор, угаснувший навеки.
Как странно: ты смогла меня узнать —
Мерцали серафические веки,
Смеющиеся, голубые веки,
И в бликах тьмы блуждали света реки;
И ты, которой неоткуда знать
Мое лицо страдальца и калеки,
Ты, зыбкая, смогла меня узнать,
Ты, воплощенье неги в человеке,—
Огромные, как ночь, твои мерцали веки...
— А день роняет дождь над пустотой.
Я слышу хора мощный унисон — Откуда этих древних звуков груда? Печальница, ты
совершаешь чудо: Наполнен ими доверху мой сон. В какой листве, шуршащей в
унисон, В какой тиши услышу я, откуда Возьму я снова этих звуков чудо, Как
светоч озаряющее сон?
— А день роняет дождь над пустотой.
ВИКТОР СЕГАЛЕН
САБЕЛЬНЫМ КЛИНКОМ
Все мы, на наших конях, ведать не ведаем о посевах. Но все земли, какие можно
вспахать и пройти в траве на рысях,—
Мы их прошли.
Мы не приучены воздвигать ни стенные ряды, ни храмы. Но все города, какие можно
выжечь дотла, ни храмов, ни стен не щадя,—
Мы их выжгли.
Мы бережно чтим наших жен, которые все из самой высокой знати. Но тех, каких
можно свалить, и подмять, и взять,—
Мы их взяли.
Наше клеймо — острие копья; наш парадный наряд — броня, на которой стынет роса;
и шелк наш — из конского волоса. Другой, понежнее, какой можно продать,—
Мы его продали.
Без границ и порой без имен, мы не царим, мы проходим. Но все то, что колют и
бьют, то, что рубят и что дробят... Все, без разбора, что сабельным можно
клинком,—
Мы это смогли.
ГИЙОМ АПОЛЛИНЕР
3 О НА
И ты пресыщен древностью всегдашней Ревут стада мостов перед пастушкой Эйфелевой
башней Твой нудный хлам домашний Греция и Рим
Вредит автомобилям допотопный грим Лишь контрастирует со всяческим старьем
Религия простая как аэродром
В Европе все старо лишь христианство ново Моднее папа Пий новатора иного А ты
хоть видят окна твой позор Исповедальни сторонился до сих пор Афишам певчим ты
внимаешь на рассвете Вот где поэзия а прозу ты найдешь в газете Там уголовщина
за 25 сантимов Там человечество для нелюдимов
Вот эта улица названье ни при чем Трубой звучала солнце было трубачом Проходят
здесь кто помоложе кто постарше Рабочие директора красотки секретарши Сирена
утром трижды поднимает вой А в полдень, лает колокол над головой Здесь лязг и
скрежет визг и стон Как попугаивывески кричат со стен Мне нравится
индустриальный стиль
На этой улице в Париже,между авеню де Терн и улицей
Омон-Тьевиль
Вот молодая улица и ты малыш
Ты в голубом и белом ходишь, не шалишь
Ты мальчик набожный ;твой друг Рене Дализ
Душой и телом с ним вы церкви предались
Газ в девять гаснет'в синеве заснуть невмочь
В часовню школьную крадетесь, молитесь всю ночь
И в глубине прозрачной аметиста
Христовой славе никогда не замутиться
Вот лилия спасающая души
Вот факел (чьих волос всемирный вихрь не тушит
Весь бледный весь в крови/сын матери болезной
Густое дерево молитв над бездной
Крест-накрест в мировом пространстве честь и вечность
При всех своих шести лучах звезда спасенья
Бог мертвый в пятницу/ и смерть поправший в воскресенье
Взлетевший в небо выше чем любой пилот
Христос поставил мировой рекорд высот
Зеница ока Иисус Христос
И глянув из-под век двадцатый век рванулся
Как Иисус вознесся/птицей обернулся
Из бездны бесы смотрят и кричат Бахвал
Вон эпигон последыш Симона-волхва
Вопят летает стало быть подлет
Ликуют ангелы встречая самолет
Енох Икар Илья-пророк
Вокруг аэроплана целый сонм порой
И расступаются благочестиво рея
С Причастием Святым завидев иерея
И самолет садится распластав крыла
А в небе ласточкам-касаткам нет числа
Вороны соколы сычи и чибисы
Летают марабу фламинго ибисы
Летает птица Рок прославлена молвой
Играя черепом Адама первой в мире головой
Крича! влюбленный в горизонт летит орел
Колибри крохотные чуть побольше пчел
И однокрылые вдвоем,летая
Красуются посланцы стройные Китая
Летит голубка непорочная душа
Павлин и птица Лира следом свита хороша
И сам себя рождающий костер
Взлетев из пепла Феникс крылья распростер
Все три сирены прилетели вскоре
Покинув с песней гибельное море
Так все пернатые в лазури нерушимой
Братаются с летающей машиной
Затерян ты в толпе затерян ты в Париже Автобусы мычат они тебе всех ближе Берет
за горло скорбь любовная тебя Ты нелюбимый понимаешь ты скорбя Ты в монастырь
ушел бы в старину Молитву ты скрываешь как свою вину Смеешься над собой твой
смех огонь в аду Сверкает жизнь твоя вся золотая на виду Она картина в темноте
вообрази Ступай в музей рассматривать ее вблизи Париж на тротуарах женщины в
крови Нет вспоминать не надо это все закатом красоты зови
Из пламени смотрела на меня Небесная Царица в Шартре Кровь Иисусова как
наводненье на Монмартре
Я болен от высоких этих слов Любовь постыдная болезнь и к смерти я готов
Бессонницей тебя своею близью истязает Казнит и вынуждая жить не исчезает
Ты в Средиземноморье ва прибрежье теплых вод
Там где цветут лимоны круглый год
Друзья с тобою в лодке на волне упругой
Из Ниссы друг друг из Ментоны из Турби два друга
В испуге смотрим под водою спрут
Там рыбы среди водорослей Спасовы подобия плывут
Гостиница под Прагой в садике покой Ты счастлив роза на столе перед тобой Тебе
бы написать еще страницу прозы Но только бронзовка заснула в сердце розы
Свой образ видел ты в камнях Святого Витта И был печален словно жизнь твоя
разбита Ты словно Лазарь день тебе слепит глаза Часы еврейского квартала вдруг
пошли назад Так жизнь твоя назад ползет неторопливо В Градчанах вечер отзвук
чешского мотива В корчмах наверное запели
1 Среди арбузов ты в Марселе
И в Кобленце отель и там проходит время Ты под японской мушмулою в Риме
Увлекся в Амстердаме ты дурнушкою одной Студент из Лейдена готов назвать ее
женой Снимают комнату Cubicula locanda1 Я там провел три дня а дальше Гауда
Тебе в Париже горький опыт уготован Ты перед следователем ты арестован
В тоске и в радости ты видел много стран Пока не распознал ты старость и обман
Любил страдая в двадцать лет] и в тридцать лет
1 Спальни, сдаваемые внаем (лат.).
Я как безумный жил а жизни больше нет Боишься на свои ладони ты взглянуть
Оплакивай себя свою любовь и жуть
Вот эмигранты молятся ты смотришь со слезами на глазах
Младенцев грудью кормят на вокзале Сен-Лазар
Вокзалы пахнут ими люди едут устают
Поверив как цари-волхвы в звезду свою
Попробуй золотые россыпи открой
Разбогатев тогда вернешься в отчий край
С собою красный пуховик семья берет
Он словно сердце наши грезы тоже бред
А некоторые от переездов одурев
На улице Розьер остались жить в дыре
По вечерам на свежем воздухе евреи
Как пешки шахматные двигаются редко
Их жены в париках не закрывая двери
Бескровные сидят в лавчонках для порядка
Ты перед цинковою стойкой в грязном баре Дешевый кофе пьешь как люмпенпролетарии
Вот ресторан для посетителей ночных
Все эти женщины не хуже остальных
И безобразных женщин любишь и страдаешь из-за них
Вот это дочь сержанта из Джерсея родом Не разглядел я рук шершавых оказавшись
рядом Мне жаль девчонку весь в рубцах у ней живот Улыбка сводит мне как судорога
рот
Один ты утром все одни
Бидон молочника на улице звенит
Ночь удаляется как ласковая жница Притворщица Фердина Лия-ученица
И ты глотаешь этот жгучий алкоголь
Жизнь пьешь как водку пьют испытывая боль
Идешь домой в Отей во сне тебе виднее Полинезийский бог среди богов Гвинеи
Загадочный Христос других существований Христос приниженных и смутных упований
Прости прости Зарезанное солнце
МОСТ МИРАБО
Под мостом Мирабо тихо катится Сена
И уносит любовь Лишь одно неизменно Вслед за горем веселье идет непременно
Пробил час наступает ночь Я стою дни уходят прочь
И в ладони ладонь мы замрем над волнами
И под мост наших рук Будут плыть перед нами Равнодушные волны мерцая огнями
Пробил час наступает ночь Я стою дни уходят прочь
Уплывает любовь как текучие воды
Уплывает любовь Как медлительны годы Как пылает надежда в минуту невзгоды
Пробил час наступает ночь Я стою дни уходят прочь
Вновь часов и недель повторяется смена
Не вернется любовь Лишь одно неизменно Под мостом Мирабо тихо катится Сена
Пробил час наступает ночь Я стою дни уходят прочь
СУМЕРКИ
В саду где привиденья ждут Чтоб день угас изнемогая Раздевшись догола нагая
Глядится Арлекина в пруд
Молочнобелые светила Мерцают в небе сквозь туман И сумеречный шарлатан Здесь
вертит всем как заправила
Подмостков бледный властелин Явившимся из Гарца феям Волшебникам и чародеям
Поклон отвесил арлекин
И между тем как ловкий малый Играет сорванной звездой Повешенный под хриплый вой
Ногами мерно бьет в цимбалы
Слепой баюкает дитя Проходит лань тропой росистой И наблюдает карл грустя Рост
арлекина трисмегиста
ПРОЩАНИЕ
Я сорвал этот вереск лиловый Осень кончилась значит в путь На земле нам не
встретиться снова Запах времени вереск лиловый Но я жду тебя Не забудь
ОСЕНЬ
Сквозь туман пробираются месят осеннюю грязь Колченогий крестьянин и бык и не
видно в тумане Как деревни дрожат на ветру боязливо скривясь
И печальную песню тихонько мурлычет крестьянин Стародавнюю песню о перстне о
верной любви О разлуке о сердце разбитом о черной измене
Осень осень ты лето убила и лето в крови И маячат в осеннем тумане две серые
тени
КОЛОКОЛА
Цыган-красавец милый друг Уже трезвонит вся округа Казалось ни души вокруг И так
любили мы друг друга
Но спрячься хоть на дно реки Колоколам все сверху видно Теперь их злые языки
Гудят и треплются бесстыдно
Катрины их в деревне три
И булочница с толстым мужем
Урсула Сиприен Мари
Хотя мы с ней как будто дружим
Начнут смеяться поутру Куда глаза от них я спрячу А ты уедешь Я заплачу И может
быть умру
ЛУННЫЙ СВЕТ
Безумноустая медоточит луна Чревоугодию всю ночь посвящена Светила с ролью пчел
справляются умело Предместья и сады пьяны сытою белой Ведь каждый лунный луч
спадающий с высот Преображается внизу в медовый сот Ночной истории я жду
развязки хмуро Я жала твоего страшусь пчела Арктура Пчела что в горсть мою
обманный луч кладет У розы ветров взяв ее сребристый мед
В ТЮРЬМЕ САНТЕ (Из цикла)
Раздели отобрали вещи Тюремный двор тюремный дом А за спиною смех зловещий
Что
сделали с тобой Гийом
Не скажут Лазарю
Воскресни
Прикажут
В гроб живым ступай
О девушки мои о
песни Моя весна прощай прощай
Я здесь забыл кто я такой
Кем был когда-то Я номер я двадцать второй
Из двадцать пятой
Струится солнце сквозь окно
Как сквозь рогожу И на моих стихах оно
Мне корчит рожу
Скользит светящийся пучок
А надо мною Упрямо кто-то в потолок
Стучит ногою
Так медленно проходят дни Как будто дроги на кладбище Пройдут ты крикнешь
Где
они
Но не отыщешь и не взыщешь Пройдут как все другие дни
Шумы города внятно слышу Но в моем тюремном окне Вижу только покатую крышу И
враждебное небо над ней
День прошел Наступает вечер Отблеск лампы в тюремном окне Добрый разум мой тихий
свете Мы с тобою наедине
ГОСТИНИЦЫ
Комнаты вдовые Всяк в себе живет Постояльцы новые Плата вперед
Требует хозяин Деньги в срок Маюсь как Каин Верчусь как волчок
За окном тучи Мой сосед-чудак Курит вонючий Английский табак
Просьбам не внимает Ночной изувер Мой столик хромает Точь-в-точь Лавальер
В гостиничном лоне Ночью и днем Как в Вавилоне Все мы живем
Дверь на запоре Зови не зови Порознь в горе Порознь в любви
Моя молодость ты заношена Как вчерашний венок ты брошена И я чувствую
приближенье Дней неверия и презренья
Не природа холсты декораций Реки клюквенной крови текут Под ветвями где звезды
пылятся Одиноко проходит шут
Луч упал холодный и жесткий На лицо твое на подмостки Хлопнул выстрел Крик в
тишине Ухмыльнулся портрет на стене
И в картине стекло разбилось И невнятен напев или зов То ль случится то ли
случилось То ли мысль то ли отзвук слов
Моя молодость ты заношена Как вчерашний венок ты брошена И я чувствую
приближенье Дней раздумий и сожаленья
РЫЖАЯ КРАСОТКА
Пред вами человек не чуждый здравых мыслей Я жизнь постиг и смерть насколько мог
постичь ее живой Немало испытал и горестей и радостей любви Способен был кого-то
в чем-то убедить Немало языков освоил И странствовал немало
Был на войне как пехотинец и артиллерист ^**,,
Был ранен в голову и трепанирован под хлороформом И лучших из друзей утратил в
этой сече Постиг я современность и былое в той мере В какой постичь способен
человек Мне надоело думать о войне которая идет Меж нами и во имя нас друзья
Хочу я быть судьей в той давней распре традиции с открытьем
Порядка с Риском
Вы чьи уста подобье уст Господних
Уста которые и есть порядок
Имейте снисхожденье к нам не сравнивайте нас
Искателей и следопытов
С великими в ком образец порядка
Ведь мы вам не враги
Хотим открыть для вас обширный дивный край
Где тайны пышный цвет дается прямо в руки
Где столько новых красок и огней невиданных доныне
И тысячи видений бестелесных
Ждут воплощенья
Хотим разведать область доброты безмолвный необъятный материк
А также время которо.е направить можно вперед и вспять
Так снизойдите ж к нам сражающимся на границе
Грядущего и бесконечного
Грехи простите нам и заблужденья
А лето близится оно приходит разом Весна моя прошла и юность позади О солнце о
пора когда так пылок разум
Я жду приди
Как форма строгая приди ко мне приди же И вот она уже явилась и пьянит Влечет
меня к себе сильнее чем магнит
И обретает вид
Одной красотки рыжей
Ведь этих медных прядей пыл Как молния чей свет застыл Так пламенеет луч
случайный На золотистой розе чайной
Что ж смейтесь надо мной Вы ближние и все на свете люди Ведь обо многом я не
смею вам сказать А обо многом вы и слушать не хотите Так снизойдите же ко мне
Тристану Дерему воскресший
Милый друг я пишу вам в армейской столовой Воет ветер а небо иссиня-лилово И
враждебно Ни строчки от вас целый год Вы на смерть шлете ваших героев и вот
Я беря с них пример ездовой при расчете Орудийном Здесь лучше служить чем в
пехоте Девяносто сто двадцать и семьдесят пять Моих пушек калибр Кони дивная
стать
Друг мой ваши стихи мне прислали сегодня Как они хороши Ничего благородней Я не
знаю Я каждую строчку люблю Их прочел весь расчет и мои пуалю Прослезились Мы
едем на фронт Что там дома Напишите и не забывайте
Гийома
ВАЛЕРИ ЛАРБО
МОЯ МУЗА
Я воспеваю Европу, ее железные дороги, и театры,
И созвездья ее городов, а между тем
Я приношу в моих стихах добычу из Нового Света:
Обтянутые ярко раскрашенной кожей щиты,
Меднолицых девушек, челноки из благовонного дерева, попугаев,
Стрелы с зеленым, синим, желтым опереньем,
Ожерелья из девственного золота, странные плоды, разные луки,
И все, что Колумб вез в Барселону.
Мои стихи, мои золотые стихи,
В вас сила и порыв тропической флоры и фауны,
Все величие родных гор,
Крылья кондоров, рога бизонов.
Моя муза, мое вдохновение — креольская дама
Или уносимая всадником страстная пленница,
Связанная, брошенная поперек седла
Вместе с драгоценными тканями, золотыми вазами и коврами.
И ты побежден своей добычей, о льянеро!
В моих стихах друзья узнают мой голос,
Мои интонации, обычные после обеда.
(Достаточно уметь поставить ударение где нужно.)
Мной управляют непобедимые законы ритма.
Я их не понимаю сам, но чувствую: это они.
О Диана, Аполлон, великие боги,
Взбалмошные и свирепые, вы ли внушаете мне эти песни,
Или это обман, что-то
От меня самого, просто урчание в животе?
MADAME TUSSEAUD'S1
Мне кажется, что вся суть бытия — В глазах вот этих смирных восковых людей.
Хотелось бы мне провести здесь целую ночь, Целую зимнюю ночь, замешкавшись в
зале, Где содержат преступников, Смирных восковых преступников.
Лучатся их лица, а взгляды — тусклы, а тела — а из чего у них
тела?
Неужто на самих себя они и впрямь похожи? Почему же их бросили за решетку,
повесили или казнили на
электрическом стуле, А их немые обличья оставили здесь?
Немые обличья с глазами, что не могут поведать о пережитой жути, А только
встречают повсюду взгляды зевак — без конца, без конца... Да закрывают ли они
глаза хоть ночью?
ТАЛАССА2
Лежа на узком диване в глубине каюты (Меня, словно девчонка неугомонная — куклу,
Баюкает качка бортовая и килевая,—на море шторм), Я ощущаю на сердце светлый
круг — иллюминатор, Похожий на витрину магазина, где продается море, И, в
полудремоте, мечтаю Сложить еще никем не сложенную песнь Во славу моря.
О Гомер! О Вергилий!
О Corpus Poeticum3 Севера! Лишь на твоих страницах
Отыщутся вечные истины моря,
Отыщутся мифы, в которых отразился один из ликов времени,
Отыщутся феерии моря, п генеалогии волн,
И вёсны морские, и морские осени,
И затишье морское, простертое плоской зеленой дорогой
Под колесницей Нептуна и хороводами Нереид.
1 Восковые фигуры мадам Тюссо (англ.).
2 Море (греч.).
Совокупность поэзии (лат.).
Я ощущаю на сердце светлый круг, он скользит То вверх, то вниз; его наполняет то
серо-зеленый и белый Средиземноморский пейзаж с краешком неба Бледного, то,
Низринувшись в круг, одно только небо его заполняет. Я то погружаюсь в свеченье
сине-зеленое и ледяное, Кипящее пеной, то вдруг
Иллюминатор, ослепший от пенной слюны, слепнет от светлого
неба.
Зыбкой линией горизонта ползет
Белый румынский пароход размером с большую игрушку, Он тащится, как по проселку
в колдобинах; винт парохода Иногда выступает из волн и взбивает в воздухе
пену... Он приветствует нас, приспуская наполовину Сине-желто-пунцовый флаг.
Судно живет своей жизнью: слышны голоса в коридоре,
Потрескивает обшивка, висячие лампы скрипят,
Машины стучат, доносится запах горелого м; ела,
Чьи-то возгласы ветер мешает с обрывками трели
Мандолинной:
Sobre las olas del mar
, "•—
Звуки настолько привычные, что кажутся тишиною.
А над мостиком, там, в вышине, ветер протяжный и дикий,
ветер-пира г,
Свищет в снастях и щелкает, словно бичом, Флагом трехцветным со звездами и
полосами.
НЕВЫРАЗИМОЕ
Когда я буду мертв, когда меня причислят к нашим дорогим
усопшим
(Сомнительно, чтоб вспомнил обо мне хоть кто-нибудь из тех, С кем я не раз бок о
бок шагал по улицам), Останется ль тогда в моих стихах хоть что-то От стольких
образов, от стольких взглядов, стольких лиц, Мгновенно промелькнувших предо мною
в толпе бурлящей? А ведь и я когда-то лавировал среди людских лавин, Как вы, и
застывал, как вы, у каждой из витрин, Засматривался на красоток, проходящих
мимо, И все шагал, шагал неутомимо
1 Над волнами морскими (исп.).
Навстречу славе и радостям земным,
Наивно полагая, что до них подать рукой,
Захлебываясь от восторга, брел среди людского стада,
Ибо стаду принадлежу я сам и все мои желанья.
И если я — увы — хоть чем-нибудь отличен от всех вас,
Так только тем, что мне
Порой среди толпы бывает, как во сне,
Зрим образ
Оболганной, бездомной и гонимой,
Невыразимой,
Незримой Красоты.
ЖЮЛЬ СЮПЕРВЬЕЛЬ
ОЛЕНЬ
Только трону я коробку Из сосны высокоствольной, Как застынет в чаще леса, Глядя
на меня, олень.
Отвернись, олень прелестный, Продолжай свой путь безвестный: В темной жизни
человека Не поймешь ты ничего.
Друг мой нежный, друг мой робкий, Чем могу тебе помочь, Через щель моей коробки
Устремляя взоры в ночь?
Просекой твои зеницы В глубь вселенной залегли. Тонкие твои копытца — Целомудрие
земли.
В день, когда морозы злые Небо льдом скуют, как пруд, Все олени побегут Из одних
миров в другие.
* *
Ночное чудище, лоснящееся мраком, Прекрасный зверь в росе других галактик, Ты
кажешь морду мне, протягиваешь лапу И недоверчиво отдергиваешь вновь. Но почему?
Я друг твоих движений темных И проникаю в глубь клубящегося меха, И разве я не
твой собрат по мраку Здесь, в этом мире, где, захожий странник, Держу стихи
перед собой, как щит? Поверь, тоска молчания понятна Нетерпеливому, заждавшемуся
сердцу, Что в двери смерти горестно стучит. Услышав робкие удары в стенку,
Смерть перебоями его предупреждает: — Но ты — из мира, где боятся умереть.—
Глаза в глаза вперив, неслышно пятясь, В бестрепетную мглу ушло, исчезло... И
небо вызвездилось, как всегда.
Вдали мой слышать зов научишься ли ты?
Не слух склонить к земле — склониться сердцем надо!
Чтобы прийти ко мне, найди в себе мосты!
Я жду, я от дорог не отрываю взгляда.
Пусть разделяют нас Атлантики просторы, Пустыни, и леса, и цепи диких гор,—
Расступятся леса, равниной станут горы, Лишь в сторону мою ты обратишь свой
взор!
ГОРОД ЗВЕРЕЙ
Открылась дверь, вошли олени. Но где такое может быть? Вдали от наших поселений,
Куда опасно нам ходить.
Там город, где полно зверья, Где человека нет в заводе. Горят во тьме, стадами
бродят Там когти, шерсть и чешуя.
Подальше лучше нам держаться, Ведь звери в нас самих таятся: Сурок, акула,
муравьед Все разом тянутся на свет.
Не то гляди, уйдем оттуда С клыком моржа, с горбом верблюда Иль с длинным
хоботом слона, Которому река нужна.
Душа померкнет в тот же час, И тело в шкуре вмиг забьется, И гибель человека в
нас Всю жизнь оплакивать придется.
И стук чужих шагов Тревожит наши стены, И на мерцанье Сены Глядят глаза врагов.
Как будто в яме черной, Под окрики штыка, Струится удрученно Французская река.
Века французской славы, Отлитые в гранит, Ваш облик величавый Великий гнев таит.
Нависшая над вами Невыносима тень — И гаснет ваше пламя, И меркнет ясный день,
В
...Закладка в соц.сетях
