Жанр: Стихи
Западноевропейская поэзия XX века
...д? Явись, Дай мне упасть в огонь твой и спастись!
•
КАРИОТАКИС
НЕСЧАСТЬЕ
О, КАКИМИ ЖЕ МЫ МОЛОДЫМИ ОЧУТИЛИСЬ НА ОСТРОВЕ ГОЛОМ...
О, какими же мы молодыми очутились на острове голом, на диком краю вселенной,
вдали от мечты и земли! Когда мачта последней надежды исчезла за облачным
долом, мы, влача свою вечную рану, медленно шли — и пришли.
Наши глаза опустели, походкой живого увечья каждый бредет в одиночку, но все—
по дороге одной, тело наше от боли — тяжесть нечеловечья, голос наш слышен
издали — не голос, а вой сплошной.
А жизнь уплывает сиреной над белой морскою пеной. Лишь смертью, казенной
смертью и желчью, сосущей мрак, нас балует жизнь—о, сколько бы ни улыбался в
плену вселенной луч солнца! А мы так молоды, а мы так молоды, так
молоды, и однажды жуткой порой ночною сюда нас бросило судно — сейчас оно в
сердце тьмы теряется, а мы спрашиваем: что с нами? и что со мною? за что мы
здесь угасаем так быстро, почти детьми!
ЧИНОВНИКИ
Все чиновники тают — сколько их ни питают, тают (как батарейки) по двое в
кабинете. (Государство и Смерть — вечно электрики эти питают чиновников, которые
тают.)
Сутуло, за спинкой стула, марают, перо вперяют в невинность белой бумаги,
отпетым служа прохиндеям.
Настоящим письмом имеем честь (или честь имеем)
,—
они заверяют и заверяют.
Им только честь остается, когда сквозь сумерки бледные в восемь часов вечера
поднимаются их колонны вверх по улице — как заводные, железные или медные.
И покупают каштаны, и обсуждают законы, а также валюту, цены и всевозможные
страны, пожимая плечами, чиновники бедные.
266
Пришли последние первыми, предав идеалы, святыни. Покупается честь у кого она
есть: Деньги у нас — на вершине. Если некогда в мыслях, в глазах был ответный
порыв, то отныне жизнь похожа на мрачный миф,— неизвестность, горечь, унынье, на
губах — настойка полыни.
Ночь глубока-глубока. К черту — проклятую койку! Врываюсь в пустые покои, вижу
паучьи снасти. Надежды нет никакой. Домой, окончив попойку, идет полуночника
тень. И, душой разрываясь на части, я пронзительно крикнул:
Несчастье!
И это жуткое слово в небе вспыхнуло огненной строчкой, и деревья перстами водили
под ним, и звезды к нему присохли, и оно пылало на ваших домах — на гробах под
кирпичною
оболочкой,
и собаки почуяли жуткую суть, и залаяли, и заохали. Разве люди совсем оглохли?
ИДЕАЛЬНЫЕ САМОУБИЙЦЫ
Дверь заперта на ключ, собранье писем читается бесстрастно, в неком трансе,
затем — влачась к своим предсмертным высям, в последний раз шаги звучат в
пространстве.
Да, говорят, вся жизнь была кошмаром.
О, смех людей, достойный отвращенья,
их слезы, пот, тоска по небу,— нет, недаром
цепная пустота сомкнула звенья!
Стоят и смотрят в окна мертвецами — на скверы, на детей, чья жизнь беспечна, на
мраморщиков, бьющих в твердь резцами, на солнце — ведь закатится навечно.
Конец. Вот краткая записка на прощанье, глубокая, без вычур — все, как надо, в
ней — безразличье к жизни и прощенье тому, кто будет плакать до упада.
Взгляд в зеркало, на стрелки часовые, вопрос: не зря ли? а здоров ли разум? и
шепот: кончено! сейчас! — и, как впервые, в душе уверенность, что — следующим
разом..
ГЕОРГОС СЕФЕРИС
АРГОНАВТЫ
И душа,
если она хочет познать себя,
в душу другую должна заглянуть —
чтобы там увидеть, как в зеркале,
чужестранца или врага.
Спутники мои
были славные парни,
не жаловались
на усталость, жажду и стужу.
Были похожи они на деревья и волны,
что встречают ветер и дождь,
встречают солнце и ночь,
не меняясь в окружающем их измененье.
Славные парни! Целыми днями
трудились они на веслах, не поднимая глаз,
ритмично дыша,
и краснела от напряженья покорная кожа.
Иногда они пели, не поднимая глаз.
А между тем мы плыли на запад
мимо пустынного острова, поросшего дикой смоковницей,
того, что за мысом, где яростно лают громадные псы.
Душа,
если она хочет познать себя,— говорили они,—
в душу другую должна заглянуть,— говорили они,—
и веслами били по закатному золоту моря.
Миновали мы множество мысов,
множество островов,
видели море, что сливается с морем другим,
тюленей и чаек,
слышали, как рыдают
матери над убитыми сыновьями,
проклиная Александра Великого
и славу, загубленную в глубинах Азии.
Мы якорь бросали у берегов,
полных ночных ароматов и пения птиц,
берегов, где струится вода,
от которой на руках остается
память о счастье.
И не было странствиям нашим конца.
Души друзей моих слились
с уключинами и веслами,
с неумолимым ликом, высеченным на носу корабля,
с кругом руля, солеными брызгами.
Один за другим покидали меня мои спутники,
не поднимая, глаз. Веслами
отмечены на берегу места, где они спят.
Никто их не помнит.
Справедливость.
ПОСЛЕДНИЙ ДЕНЬ
День стоял сумрачный. Никто ничего не решал.
Дул ветерок.
Это не грегос, это — сирокко
,— кто-то промолвил.
Торчали воткнутые в склоны тонкие кипарисы, за ними
серое море с озерами света там, вдали.
Брызнул дождь, и солдаты взяли ружья на караул.
Это не грегос, это — сирокко
,— единственное решение,
которое можно было услышать.
Но все мы знали —
на новой заре у нас ничего не останется,
ничего — ни женщины, пьющей сон рядом с нами,
ни воспоминанья о том, что когда-то мы были мужчинами,—
ничего не останется на новой заре.
Этот ветер напоминает весну,— глядя вдаль, сказала
подруга, шагавшая рядом,—
весну, которая вдруг средь зимы налетела на берег залива так неожиданно.
Помнишь? Столько лет пронеслось. Как-то теперь умирать доведется?
Марш похоронный блуждал под мелким дождем.
Как умирает мужчина? Странно, никто не думал об этом.
А если думал, то вспоминал давние, давние времена,
крестоносцев походы или битву при Саламине.
Но смерть, вот та, что приходит сейчас? Как умирает мужчина?
Своя достается каждому смерть, своя собственная и ничья другая. И эта игра есть
жизнь.
Свет угасал над сумрачным днем.
Никто ничего не решил.
На новой заре у нас ничего не останется, все будет предано —
даже наши руки.
И жены наши в чужие дома будут воду носить из горных ключей,
и дети наши погибнут
в каменоломнях.
Подруга моя, шагая рядом, напевала обрывки песни:
Ах, той ли весною... летом...
Райя ты моя, райя...
Кто-то вспомнил о старцах-учителях, оставивших нас. Мимо
прошла пара, беседуя:
Надоели они, эти сумерки. Пойдем-ка домой. Пойдем-ка
домой и зажжем свет
.
РАССКАЗ
Люди слышали: он разговаривал на ходу Сам с собой, ни к кому не обращаясь, О
зеркалах, расколотых давным-давно, О лицах, разбившихся в глубине зеркал, Об
осколках, которых уже не склеить. Другие слышали, как он горевал о снах, Об
ужасных видениях на пороге сна, О лицах, полных невыразимой нежности...
Мы привыкли к нему. Он спокоен и корректен. Он только ходит и плачет, не
переставая, Как плакучие ивы на берегу ручья, Что уносятся вдаль, мелькнув за
окном вагона, Хмурым утром, в тоскливый час пробужденья.
Мы привыкли к нему — он ничего не значит, Как все, что пригляделось и вошло в
привычку. И я рассказываю о нем лишь потому, Что не знаю ничего, ничего на
свете, Непривычного для вас. Мое почтенье!
Заливаясь слезами, идет по улице человек. О чем он плачет? Никому не известно!
Иные думают — об утраченной любви, Об угасших страстях, что владеют нами С такою
силой в летнюю пору, На пляже, под музыку граммофонов.
У других — житейские заботы,
Незавершенные дела, недописанные бумаги,
Дети — как они быстро растут!
И женщины — как они трудно старятся!
А у него глаза — как пылающие маки,
Два мака с зеленого весеннего поля,
А под веками — два маленьких родничка.
Он бродит и бродит, он никогда не спит, Он шагает по мостовой, по лицу земли,
Покрытому узором из маленьких квадратов: Живая машина, беспредельное страданье —
О, в конце концов оно теряет значенье И со временем становится неважным...
ЛИК СУДЬБЫ
Лик судьбы, склоненный над колыбелью ребенка, ветер, и звезд круги, и
февральская темная ночь, мудрые старицы-повитухи, ступеньки скрипучие, и
сухие, голые плети виноградной лозы во дворе.
Над колыбелью ребенка — лик судьбы
в черном, повязанном низко платке.
Улыбка неизъяснимая, опущенные ресницы, грудь,
белая, как молоко.
Открывается дверь, и исхлестанный морем рыбак, войдя, утомленно бросает на
сундук вымокшую фуражку.
Эти лица и эти картины были с тобой,
когда свою сеть ты плел на морском берегу
или когда уходил от встречного ветра,
глядя в провалы черные волн;
на всех морях, всех заливах были они с тобой —
тяготы жизни твоей и счастье твое.
А дальше я не могу читать —
тебя связали цепями,
подгоняют штыком,
в лесу, среди ночи оторвали от женщины,
корда она, счастливая, смотрела тебе в глаза,
не в силах вымолвить слова,
лишили тебя
света, и моря, и хлеба.
Как могли мы упасть, товарищ, в эту смрадную яму страха?
Разве такая судьба у тебя,
и мне разве это писано на роду?
Кто это смеет командовать и убивать за нашей спиной?
Не спрашивай. На току
кружатся, кружатся три красные лошади с завязанными глазами,
топчут и топчут они человечьи кости.
Не спрашивай. Время придет —
эта кровь, эта кровь
поднимется, как Георгий, всадник святой,
и копьем пригвоздит к земле кровавого змея.
Октябрь 1941 г.
КОШКИ СВ. НИКОЛАЯ
Почему же радость отдается Песнею безлирною эриний? Почему в слезах душа моя?
Безнадежная тоска Страх и боль родит в груди.
Эсхил. Агамемнон*
А вот и КавоТата,— молвил капитан и показал на низкий голый берег, едва
видневшийся за пеленой тумана.— Сегодня рождество. Вон там, вдали, в порывах
веста из морской волны явилась Афродита. Камнем Грека зовется это место. Лево
руля!
Мне помнится, глазами Саломеи смотрела кошка, год спустя ее не стало, а
Рамазан, как он смотрел на смерть в снегах Востока, день за днем под леденящим
солнцем,
1 Перевод С. Апта.
малютка-бог, хранитель очага. Не медли, путник...
Лево руля
,— ответил
рулевой.
...сейчас, быть может, друг мой
один и взаперти, среди картин,
за рамами напрасно ищет окна.
Ударил корабельный колокол, как будто
упала гулко древняя монета
давно исчезнувшего государства,
будя воспоминанья и преданья.
Как странно,— оборвал молчанье капитан,— но этот колокол сегодня, в рождество,
напомнил мне о колоколе монастырском. Историю о нем мне рассказал монах, чудак,
мечтатель и немножко не в себе.
Так вот, когда-то страшное несчастье
постигло этот край. За сорок с лишним лет —
ни одного дождя, и остров разорился,
и гибли люди, и рождались змеи.
Мильоны змей покрыли этот мыс,
большие, толще человеческой ноги, и ядовитые.
И бедные монахи монастыря святого Николая
ни в поле не осмеливались выйти,
ни к пастбищам стада свои погнать.
От верной гибели спасли их кошки,
взращенные и вскормленные ими.
Лишь колокол ударит на заре,
как кошки выходили за ворота
монастыря и устремлялись в бой.
Весь день они сражались и на отдых
недолгий возвращались лишь тогда,
когда к вечерне колокол сзывал,
а ночью снова начиналась битва.
Рассказывают, это было чудо:
калеки — кто без носа, кто без уха,
хромые, одноглазые, худые,
шерсть клочьями, и все же неустанно
по зову колокола шли они сражаться.
Так пролетали месяцы и годы.
С упорством диким, несмотря на раны,
в конце концов они убили змей,
однако вскоре умерли и сами,
не выдержав смертельной дозы яда. Исчезли, как корабль в морской пучине,
бесследно... Так держать!
...Могло ли быть иначе, коль день и ночь им приходилось пить пропитанную ядом
кровь врага. Из поколенья в поколенье яд...
...держать!
— откликнулся, как
эхо, рулевой.
ПО ШИПАМ КОЛЮЧЕГО ДРОК А...
(Государство, 616)
Был восхитителен Суний в этот день благовещенья
с новым приходом весны.
Редкая зелень вокруг заржавевших камней,
красное тело земли и колючий кустарник:
дрок — цветки желтоватые и большие шипы наготове.
Поодаль — колонны, звучащие струны арфы...
Покой.
Так что же напомнило мне о том Ардиее? Пожалуй,
словечко одно из Платона, застрявшее в складках памяти,
желтый кустарник — с тех самых далеких времен
название не изменилось.
Вечером я отыскал это место:
Связали его по рукам и ногам,— говорит Платон,—
наземь его повалили и кожу содрали,
и поволокли по земле, по шипам
колючего дрока, и после
бросили в Тартар его, как тряпку
.
Так на том свете платил за свои злодеяния
Ардией из Памфилии, жалкий тиран.
Я НИИС РИЦОС
ОТСУТСТВУЮЩИЕ
За них говорили другие, решали другие. Они,
как будто их не было рядом, как будто они вне закона
(и так оно есть, вне закона), слушали из репродукторов свои имена, обвинения
судей
и текст приговоров,
видели груды табличек — груды болтливых угроз и запретов — металлических серых
табличек, не читанных ими. Далеко, далеко, изгнанники, чужие в своем отечестве,
отчужденные от себя,
ко всему безразличные,— это они, те, кто некогда верил в силы своей
ответственности
и вообще в ответственность граждан, они, средоточцы огромных знаний (заученных в
древности),
такие прекрасные, такие доверчивые.
А теперь — нет ни единого храма Амфиарая, и на холмике, маленьком,
каменистом, асфоделью поросшем, нет барана черного цвета, чтобы жертву богам
принести,
чтобы после прилечь на теплую шкуру животного и прободрствовать долгую ночь,
ожидая хотя бы в галлюцинациях увидеть искру спасения, выход,
целебную травку, которая будет одна панацеей для этой отчизны и целого мира
(как говорили в те времена),
и бросить потом золотые большие монеты в родник,— в благодарность за чудо. Но,
впрочем, всегда, насколько мы
помним, служители Аыфиарая находили в своем роднике
только медную мелочь. И нет ничего удивительного — люди забывчивы, а золото
было им нужно всегда.
ПОСЛЕ ПОРАЖЕНИЯ
Когда афинское войско потерпело поражение
при Эгоспотамах и чуть погодя, когда мы потерпели окончательное свое поражение,—
прекратились наши вольные речи, блеск Перикла, расцвет античных искусств,
гимнастические уроки,
собеседы пирующих мудрецов. Сегодня
на Агоре — гнетущая тишь, и угрюмство, и произвол Тридцати. Все, и в том числе
самое сокровенное, происходит
в наше отсутствие, без нашего спроса, и это не подлежит никогда никакому
обжалованию,
ц обвиняемый беззащитен — ни адвокатов, нп скромного права даже на мелочь:
на формальный протест.
В огонь — наши рукописи и книги,
и честь омраченной родины — в грязь. И если
когда-нибудь, предположим,
нам разрешили бы как свидетеля привести с собою старого друга, он отказался бы
только из страха: как бы ему самому не пришлось нахлебаться наших несчастий,—
и был бы он прав. Поэтому здесь нам хорошо — вполне вероятно, что мы набрели
на какой-то новый контакт с природой,
из-за колючеипроволоки разглядывая кусочек моря, траву и камни или случайное
облако на закате, лиловое, мрачное,
неспокойное. И между тем, вполне вероятно, что еще возникнет когда-нибудь дух
Кимона,
управляемый тайно все тем же орлом, и вместе они откопают и обнаружат железное
острие,
которое некогда было нашим копьем,— оно тоже стало тупым и ржавым,
и вполне вероятно, что его принесут однажды в Афины в триумфальном и траурном
шествии, при венках
и торжественной музыке.
И ПОВЕСТВУЯ ОБ ЭТОМ...
Слова Соломоса из его
Гимна свободе
, где говорится, что в годину рабства удел
Свободы — вспоминать о былом величии
и, повествуя, лить слезы
.
Люди, идеи, слова измельчали настолько,
что нас теперь не волнует нисколько ни старая слава, ни новая, ни благородная
биография Аристида;
и если кто-нибудь иногда пытается вспомнить доблести Трехсот или Двухсот,
другие немедленно его обрывают с презрением или в лучшем случае
с иронией и скептицизмом. Но порой, как сейчас, например, когда погода светла и
прозрачна — в день воскресный
на стуле под эвкалиптами среди этой безжалостной ясности на нас нападает
сокровенная скорбь и тоска
о блеске, испытанном прежде, хотя сегодня
мы называем его дешевым. Шествие трогалось на заре —
трубач впереди, а за ним — повозки с венками
и грудами веток душистого мирта, за ними вышагивал аспидный бык, а следом —
юноши шли
и кувшины несли с молоком и вином для возлияния мертвым; в благовонных фиалах
качались масла и ароматные смеси. Но всего ослепительней — в самом конце
процессии
шел архонт, одетый в пурпурное,
архонт, которому целый год не позволяли касаться железа и надевать на себя хоть
что-нибудь, кроме белого,—
теперь он — в пурпурном
и с длинным мечом на поясе величественно пересекает город, держа прекрасную
вазу, извлеченную из общественной утвари,
и направляясь к могилам героев. И когда — после того как бывали омыты надгробные
стелы и роскошные жертвоприношения завершены,— он поднимал свою чашу с вином и,
выливая его на могилы,
провозглашал:
Я подношу эту чашу самым доблестным, тем, кто пал
за свободу греков
,—
пробирала великая дрожь все окрестные лавровые рощи, дрожь, которая даже теперь
пробирает эту листву эвкалиптов и эти залатанные пестрые тряпки, после стирки
развешанные на этой веревке.
ГЕРАКЛ И МЫ
Тебе говорят: он — большой и великий, сын бога,
и кроме того, знаменит кучей блистательных
учителей,— старец Лин, просвещенный сын Аполлона, обучил его грамоте,
ловкий Эврит преподал уроки искусной стрельбы из лука; Эвмолп,
вдохновенный сын Филаммона, развил его склонности к песне и лире; но главное —
сын Гермеса, Автолик, чьи густые, дремучие, страшные брови затмевали собой
половину лба, обучил его славно искусству аргоссцев — подножке:
отменное средство,
надежнее нет ничего, чтобы вырвать победу в борьбе, в кулачном бою и, как
признано, даже в науке. Но мы, дети смертных, без ведома учителей обладая
всего лишь собственной волей, упорством, а также системой селекции и пыток,
стали такими, какими смогли. Мы нисколько себя не чувствуем низшими, нам не
стыдно
смотреть любому в глаза. Наши титулы на сегодняшний день — в трех словах:
Макронисос, Юра и Лерос. И как только наши стихи вам покажутся аляповатыми —
сразу вспомните, что они написаны под конвоем, под носом охранников, под ножом,
приставленным к ребрам.
И тогда нет нужды в оправданиях; принимайте стихи такими, как есть, и не
требуйте того, чего у них нет,— вам больше скажет сухой Фукидид, чем изощренный
в письме
Ксенофонт.
ЗОЛОТОЕ РУНО
Зачем добивались мы золотого руна? Еще одно испытание —
возможно, самое страшное;
Симплегады, убийства; в Мизии отставший Геракл, и его ослепительный мальчик —
Гилас, потонувший в источнике; кормовое весло слома лось, и другого не будет, и
не будет отдыха.
Колхида, Эет, Медея. Медный бык. Приворотное зелье и бесполезность борьбы.
И Апсирт — его по кусочкам отец подбирает из моря.
И это руно —
уже достигнута цель, и — свежайший страх: как бы смертные или боги у тебя не
украли добычу; если держишь руно в руке, его золотая шерсть освещает ночи твои,
если держишь руно на плече, его золотая шерсть освещает тебя
целиком, ты — мишень и для тех и для этих: никакой возможности
спрятаться в тень, чтоб остаться в своем ничтожном углу, обнажиться,
и быть, и существовать. Но чем же была бы наша бедная жизнь без этой золотой
(как мы все говорим) пытки?
ИЗ БУМАГИ
(Фрагменты)
Из бумаги, да, из бумаги. Передай основную линию, чтобы, обрушившись, крыша не
разбила стакан, не ударила мертвую.
Правда? Пришло письмо?
Разорви.
Потом мы его соберем
по клочку,
склеим
и прочитаем.
Ты слышишь выстрелы?
На той фотографии
был старик с бородой.
Фотографию сняли.
Стерлась бечевка,— сказали,-
упала бы,
стекло бы разбилось.
Теперь за баулом
старая фотография
смотрит в стену.
Там не бечевка.
Там проволока.
То, что пропало,
что не пришло,
не нужно оплакивать.
То, что имел,
но утаил,
стоит оплакать.
* *
Задобрил злую собаку? Бросил ей хлеб? (И сахар?) Съест и тебя.
Дом был стеклянный,
пустой,
виднелась внутри
пустота
и медное кольцо
в потолке.
В подвале —
ржавая мышеловка
и зеленый сапог
лесничего.
Я принес их судье —
единственные улики.
Как он намучился, сооружая
из этой газеты
большую бумажную птицу.
(И спрятал в нее
настоящую птицу.)
Летит,— сказали,—
смотрите, газета летит,
да как уверенно, ровно.
Конечно, летит.
А ходить по земле не может.
Что ты хотел сказать? Я забыл.
Всё-то меня прерывают, всё-то я забываю о главном, наверное, не случайно.
На рассвете
сон застал меня в кресле.
По векам моим
мизинчиком провела
далекая благодарность.
Может быть, это мне и хотелось сказать.
Об этом я и забыл.
Я накрыла его тарелку,
ушла.
Он поест еще теплое.
Поймет, что накрыла я.
Поймет ли, что нет меня?
НИКИФОРОС ВРЕТТАКОС
НА ПЕРЕКРЕСТКЕ УЛИЦ ЭОЛА И ВИССЫ
Человек на тротуаре словно меряет взглядом
время, расстояние, яркость света.
Куда идти? Туда? Сюда? Он, видно, не знает.
Он подносит ко лбу холодную ладонь и вглядывается
пристальнее. Солнце нашего века светит не очень ярко.
(Было время, он шагал,
он прыгал и танцевал. Было время, когда восходило солнце, и, поднимая голову, он
видел его. Он помнит девушку в красном, парк, море, сад.)
А война
снова грозит прийти. И сжечь его память и его деревянную ногу.
РОЖДЕНИЕ
Что за буря, боже мой! Как ты промокла! Как спутались волосы твои, Мария! Что же
ты встала в дверях? Проходи. Погрейся у моего огонька. Я сварю тебе чай.
(Заработок у меня мизерный, а у наших друзей
нет и этого. Таков уж наш круг.) Вот тебе шаль.
В доме беспорядок. Ты оглядываешь его с любопытством.
Входи же.
Незадолго до твоего прихода в этих яслях родилось стихотворение. Незадолго до
тебя пришла и здесь родила
печаль мира.
И правду запретную, как тюремный сигнал, повторяют...
Поэт —
это дух земли, он над нею встает, когда опускается мгла, и сверху сияет, как
кусочек молнии, на большой высоте, в ночи.
РЕЧЬ РУК
Чуть ли не час говорили со мной твои руки, мне доводилось слышать песни рек и
лесов, но эту песню я слышал впервые — ее исполнили руки твои.
Кузнечик
на сосне приумолк. А там, где пылал закат, вертикали лучей почудились мне
следами,— их оставили крылья слетевших на землю богов.
В сумерках,
окутавших мир, только они и звучали, только они и слышались — руки твои.
Десять сверчков на десяти твоих пальцах, глядя в далекое небо, в экстазе пели —
и тут мне опять показалось, почудилось, будто следы от крыльев
сложились в пять нотных линеек.
ДЕЛО ПОЭТОВ
Поэты живут вне страха.
Подобные солнцу, что прямо лучи свои направляет,
прямо они говорят. Нет ладони, способной
рот им закрыть, заковать вдохновение. Знают они
цену династий и тронов; не свод королевских законов
Высший закон они чтут.
ОДИССЕАС ЭЛИТИС
ГРАНАТОВОЕ СУМАСШЕДШЕЕ ДЕРЕВЦЕ
Не в этих ли белых дворах, где южный ветер пылит И в каменных арках скулит —
скажите, не здесь ли
гранатовое сумасшедшее деревце,
Которое так на свету трепещет и рассыпает свой смех плодоносный... С капризами
ветра и лепетом ветра,— скажите, не здесь ли
гранатовое сумасшедшее деревце, Которое искры зари рассыпает над свежей листвой,
Разжигая вселенские краски с ликующей дрожью?
Не на равнинах ли этих, где просыпаются девочек голые стайки И золотистыми
пальцами клевер срывают малиновый,— Не здесь ли оно, блуждающее в
пространстве младенческих
снов,— скажите, не здесь ли
гранатовое сумасшедшее деревце,
Которое беззаботно бросает свой свет в их сырые корзины, Рассыпает журчанье их
детских имен,— скажите,— Не здесь ли гранатовое сумасшедшее деревце,
которое борется с пасмурной бездной мира?
В сердце дня, который от бешеной ревности распускает семь
видов крыльев,
Заграждая вечное солнце тысячью толстых призм, Ослепительных, жгучих призм,—
скажите, не здесь ли
гранатовое сумасшедшее деревце,
Ухватившее гриву, сто раз подстегнутую на диком лету, И не хнычущее, не
унывающее,— скажите, не здесь ли
гранатовое сумасшедшее деревце, Которое криком гранатовым возвещает восход
надежды?
Окажите, не здесь ли гранатовое сумасшедшее деревце,
которое вдаль посылает приветы, [Томахивая платочками листьев из свежего
пламени, Vlope, способное миру родить тысячу два корабля, Волны, способные
совершить тысячу две попытки, Чтобы льнуть к берегам, неведомо пахнущим,—
скажите,
не здесь ли
гранатовое сумасшедшее деревце, Которое снасти трещать заставляет в прозрачном
утреннем воздухе?
Высоко, с голубою гроздью, загорающейся для праздника,
С гроздью, полной опасности, гордости,— скажите, не здесь ли
гранатовое сумасшедшее деревце,
Которое светом своим в ненастье пронзает злого, черного духа, И шафранный
воротник молодого дня простирает из края в край, Воротник, обильно расшитый
песнями,— скажите, не здесь ли
гранатовое сумасшедшее деревце,
Которое так торопливо расстегивает золотые шелка ароматного
дня?
В нижней юбке первоапрелья и в цикадах зрелого августа,-— Скажите мне, та,
что злится, резвится и сводит с ума, Стряхивая с угрозы черные брызги гнева,
И запуская за пазуху солнцу всех поющих, пьянящих птиц,— Скажите мне, та, что
перья на вещей груди раздвигает, На вещей груди сновидений наших глубоких,— не
она ли гранатовое сумасшедшее деревце?
ЕЛЕНА
И было первой каплей дождевой убито наше золотое лето намокли все слова чье лоно
прежде само рождало звездный блеск все те слова намокли у которых была
единственная цель — Твоя
душа! Куда теперь мы будем руки простирать когда пренебрегает
нами время на чем теперь мы остановим взор когда туманные изгибы дальних
линий попали в катас
...Закладка в соц.сетях
