Жанр: Стихи
Европейская поэзия Xix века.
...и и засовы, мать семьи сама везде огонь потушит, и ничто покоя не нарушит.
Ночь июньская тепла и дрёмна,
сад раскинул свой шатер огромный.
Еле слышно волны зашумели —
в мертвой зыби отзвук бурных дней недели.
ЗАКАТ НА МОРЕ
Улегшись в укромном углу корабля, курю
Пять синих братьев
и не думаю ни о чем.
Море зеленое,
темное, абсентово-зеленое,
горькое, как хлористый магний,
солонее, чем хлористый натрий,
и целомудренное, как йодистый калий;
и забвенье, забвенье —
большие грехи и большие заботы
предает забвенью лишь море
и абсент.
Ты, зеленое абсентовое море,
ты, тихое абсентовое забытье,
оглушите чувства мои
и дайте мне мирно уснуть,
как спал я когда-то
над длинной статьей
в
Revue des deux Mondes
.
Швеция разлеглась дымом, дымком от мадуро-гаваны, а солнце воссело сверху полупотухшей сигарой, но вкруг горизонта встали алые всполохи, будто бенгальские огни, высветив контур беды.
В ДУХЕ ВРЕМЕНИ
Писатель так ее ласкал! Издатель толк во всем искал. Издатель к ней посватался. Писатель мигом спрятался.
Писатель гол был как сокол —
и как он мог жениться?
Издатель рай земной обрел,
заполучив девицу.
Писатель дрался за кусок и чуть с ума не спятил. Издатель процветал как бог и женушку брюхатил.
ГУСТАВ ФРЁДИНГ
БЫЛИ ТАНЦЫ В СУББОТНЮЮ НОЧЬ
Были танцы в субботнюю ночь у дороги, хохот, музыка,— в лад сами прыгали ноги. Были крики:
Гей! Гоп! Веселей!
Нильс Уттерман — музыкант бродячий с гармошкой и с придурью в придачу — наяривал
дудели-дей
.
Там плясала красотка из Такена, Булла, чьи карманы пусты, будто ветром продуло, зубоскалка, смела, весела; да вертлявая Марья, да шалая Керсти — дикарка,— погладить не смей против шерсти! Там из Финнбаки Бритта была.
Ну а Петер и Густен слывут пареньками,
что умеют вовсю загреметь каблуками
и девчонку подкинуть — вот так!
Были Флаксман — что с хутора, Никлас, Калль-Юхан,
был и рекрут Пистоль,— прибежал во весь дух он.
Был из Хёгвальда парень, батрак.
Будто пакля горела у каждого в теле,
так девиц они в рейландском танце вертели.
Как кузнечики, прыгали те!
По камням каблуками без устали топали,
косы, юбки взлетали, передники хлопали,
и визжала гармонь в темноте.
В самой гуще берез, и ольхи, и орешины, где лесные тропинки ветвями завешены,
шорох слышался, смех, болтовня. Игры, шалости были среди бурелома, поцелуи в кустах, воркованье, истома: — Вот я — здесь, если любишь меня!
Над окрестностью звезды сверкали; по черной, окаймленной деревьями, глади озерной тихий блеск разливался с небес. Запах клевера с пажитей несся душистых, а с нагорья — дыхание шишек смолистых. Там сосновый раскинулся лес.
Ухнул филин из Брюнберской чащи в ту пору,
да лисица примкнула к веселому хору.
Их не слышал никто из людей.
Эхо с Козьей вершины
угу!
прокричало
и гармонике Нильса, дразнясь, отвечало
дальним
дудели! дудели! дей!
.
МОШЕННИКИ
Есть в Каттебухульте у нас, возле Бу, мошенники, плуты, жулье. Там гогот услышишь, и брань, и божбу. Разгульное, право, житье!
В уезде нет хуже, чем этот притон, цыган черномазых приют. Священник и ленсман — для них не закон. На всех отщепенцы плюют.
А старый цыган по дорогам весной слонялся, шатался в лесу. Лихой браконьер, конокрад записной, хоть восемьдесят на носу!
Старуха его страхолюдная — страсть п ноги волочит едва. Всю осень она побираться и красть ходила, хоть еле жива.
Сейчас они в Каттебухульте тайком без пошлины гонят вино. Пройдешь мимо дома — разит кабаком, и всякого сброду полно.
Все парни у них поножовщики сплошь, пропойцы, — чуть свет — за питье! У женщин, поверьте, стыда ни на грош: шалит с кем попало бабье.
Наш ленсман из местности гнал это зло. Расправится с шайкой одной, уйдут — а на смену, глядишь, принесло другую из чащи лесной.
А тут еще Альстерин, миссионер, к безмозглым таким загляни! Всю спину бедняге на лучший манер разделали дегтем они.
Горбун, говорят, распрямится в гробу. Ягненком не сделаешь рысь. Отребье из Каттебухулъта, близ Бу, в людей обращать не берись!
ЛЕШАЧИХА
На опушке рощи, в Гуннерудскогене,
пройдя торфяник, при Брбтторпслогене,
аккурат лешачихи жилье!
Взглянуть бы вам на нее!
Она, любовью к мужчинам ужалена,
парнишку Викбумов из Никласдаллена
кружила, когда отсель
шел он вечером к Анне, во Фьель.
Разодета, как пастор в пасхальный день! Из папертника венок набекрень, юбчонка из хвои, корсаж слюдяной, и пахнет фиалкой ночной. Можжевельника гибче, стройней, чем сосна, извивалась, юлила, вихлялась она, как змея, что пятой раздавлена. И страх взял Калле из Даллена!
Она, по законам ведьмовской науки, творила нечистые фигли и штуки, скакала, как дикий козел, петляла, что рысь, и — за ствол.
А парень из Даллена спятил, бедняга. Поныне слоняется он, как бродяга, несет околесицу, гиль... Вот и видно, что все это — быль!
ЧЕРТОВЩИНА
Что значит — чертовщина? Что значит — чертовщина? • выспрашиваешь ты. Узнаешь, дурачина, что значит чертовщина! Дождись лишь темноты.
Лесовичкй тенями хоронятся за пнями тишком, тишком, тишком. И за кустом лещины хватает чертовщины: вон, вон — карга с мешком.
Что там искрится, блазнит, мерцает, ровно дразнит, белеет,— вот, вот, вот? Девчонок в рубашонках и с розами в ручонках мелькает хоровод.
С рогами, с рылом диво кривится криво-криво... Не пяль, однако, глаз на эту образину. Спугнешь ты чертовщину — и пропадет как раз.
Что значит — чертовщина? Вся нечисть воедино, что проклял наш господь и повелел:
Являйся, мерещись, представляйся, морочь и колобродь!
ЮГОСЛАВИЯ
ФРАНЦЕ ПРЕШЕРН
ПРОСЬБА
Я не ропщу и втайне,
что смотришь на других, но любоваться дай мне
сияньем глаз твоих.
Цветы к земле склонились под хмуростью небес,
и птицы затаились,
притих звенящий лес,
и не кружатся пчелы над липой молодой,
рыбешек плеск веселый не слышен над водой.
Печалится любое живое существо,
коль солнце золотое уходит от него.
Умолкли птицы в чаще, фиалок нет в саду,
не слышно пчел летящих, рыбешек нет в пруду...
А мысли, что таятся
в сердечной глубине
и вырваться стремятся в строке, в ее огне,—
чтобы взлететь к высотам, в их крыльях силы нет,
покуда не блеснет им очей небесных свет.
Чтоб вольного полета
не погубил мороз, чтоб средь словенцев кто-то
твой образ превознес,—*
взгляни хоть ненароком, пусть я тебе не мил,
и в горе одиноком
найду источник сил.
КУДА?
Когда мечусь с судьбой не в лад,-
Куда?
— приятели кричат.
У волн летящей синевы, у облаков спросите вы,
когда их гонит вихрь — один над ними в мире властелин.
Куда?
— не знаю тоже я несет меня тоска моя.
Одно лишь знаю я в пути — не смею к милой я прийти.
И нет на свете места мне забыть то горе хоть во сне.
ЗДРАВИЦА
Други! Нам родили лози это сладкое вино,
осушает наши слезы, в жилах буйствует оно.
С ним тоска
не горька, радость кажется близка.
Здравицу кому в веселье мы певали искони?
Подарил господь нам земли, боже, всех славян храни —
не развей
сыновей, верных матери своей!
Пусть над недругами рода разразится горний гром!
Как при пращурах, свобода пусть войдет в словенский дом,
пусть смелы,
как орлы, мы разнимем кандалы!
Единенье, счастье, право пусть вернутся на века,
пусть твои потомки, Слава, встанут об руку рука,—
все, как есть,
чтобы честь рядом с мощью стала цвесть.
Сохрани словенок, боже, пусть цветут они в любви!
Не на розу ли похожи наши сестры по крови?
Пусть родят
нам орлят, тех, что недругов сразят!
И за юношей с весельем пьем из чаши круговой!
Не отравят гнусным зельем их любовь к земле родной.
Ибо нас
в этот час вновь зовет отчизны глас.
Пьем за вечную свободу всех народов и племен.
Да не будет злу в угоду мир враждою осквернен.
За межой —
не чужой, друг-товарищ дорогой.
8
За себя поднимем чашу! Выпьем, други, под конец
за святую дружбу нашу, за согласие сердец.
Там, где пьют,
там и льют, веселится добрый люд!
ПАМЯТИ ВАЛЕНТИНА ВОДНИКА
В степях аравийских на свет рождена, чудесная птица стареет одна.
Никем не любимой, не свить ей гнезда,-—" ее побратимы луна да звезда.
И нет у нее ни друзей, ни родных, она одиноко влачит свои дни.
И не для забавы — для смертного сна редчайшие травы сбирает она.
Чтобы закурились над пеплом седым дыхание мирры и ладана дым.
Когда ж наступает кончины пора, та птица вступает на угли костра.
И, облаком вспенясь, из огненных рук прославленный фенико взвивается вдруг.
Как феникс, воскреснет и сердце певца и пламенной песней наполнит сердца.
ЗВЕЗДОЧЕТАМ
Подите вы все к черту, вы врете про погоду, о лживые пророки, пустые звездочеты! Вы, мудрецы! Хотите прочесть о всем на свете по звездам: благосклонно ль к нам будет нынче солнце и урожай случится или проснутся бури, челны потопит море, град грянет, нам на горе, покончит зной нещадный с лозою виноградной? Лгуны вы, звездочеты, подите вы все к черту!
Лишь две звезды я видел: глаза моей любимой. В две светлые звезды я смотрел, слепец неумный, прочел там дней веселых безоблачную повесть любви счастливой. Но появились слезы, стыд, гнев и сожаленье, и моему покою тут смерть настала. Две только сбили с толку меня звезды — две только мне разум помутили. А вы все звезды эти перемудрить хотите. Лгуны вы, звездочеты, лгуны вы, звездогляды, подите вы все к черту!
Когда надежды нет и близится конец
с неотвратимостью суровой и железной,— запреты не нужны, лекарства бесполезны: несчастный все равно на свете не жилец...
Когда, кромешный ад беря за образец,
бушует ураган в косматой тьме беззвездной,-не видя выхода из разъяренной бездны, навстречу гибели бросается пловец.
Прочь чаша горькая! Пускай мечты кипят. Терять мне нечего: все кончено, отпето,—' и я с моих страстей снимаю все запреты!
Мгновенья дороги,— их не вернуть назад...
О, только бы успеть упиться жизнью этой,— и пусть убьет меня ее сладчайший яд.
ПЕТР ПЁТРОВИЧ-НЕГОШ
ИЗ ПОЭМЫ
ГОРНЫЙ ВЕНЕЦ
Игумен Стефан (поет)
Света солнечного нет без зренья, а без рождества нет и веселья! Славил рождество я в Вифлееме, славил на святой горе Афонской, славил в Киеве первопрестольном. Только наш сегодняшний сочельник самый и радушный и веселый. Пламя пышет здесь теплей и ярче, пред огнем разостлана солома, перекрещены в огне поленья, выстрелы гремят, шипит жаркое! хоровод поет, рокочут гусли, и с внучатами и деды пляшут, все в веселье стали однолетки, а всего приятней то, что с каждым надо выпить за его здоровье!
Владыка Данила
Счастлив ты воистину, игумен, даровал тебе сам бог веселье!
Игумен Стефан
Молодой сынок, владыка славный, мир весь веселится этой ночью, душу каплями я сам наполнил, старая, она над чашей пляшет, словно над ракией пламень бледный. Кости старые веселье будит, им напомнив молодые годы.
Владыка Данила
Нет на свете ничего прекрасней, чем лицо в сиянии веселья, вот как у тебя сейчас такое — с бородой серебряной по пояс, полное веселости и ласки. То всевышнего благословенье!
Игумен Стефан
Я прошел сквозь решето и сито,
испытал весь этот свет злосчастный,
чашу всех его отрав я выпил,
и познал до дна я горечь жизни.
Все, что может быть, все, что бывает,
я изведал, и мне все знакомо.
Ко всему, что жизнь пошлет, готов я.
Ведь все зло, что тяготит под небом,
на земле удел для человека.
Молод ты, неискушен, владыка!
Капли первые из чаши яда
пить всего трудней, тяжка их горечь.
Если б знал ты, что с тобою будет!
Этот мир тиран и для тирана,
что же для души он благородной!
Мир составлен весь из адских распрей:
в нем душа воюет вечно с телом,
в нем воюет море с берегами,
в нем с теплом воюет вечно холод,
в нем воюет ветер буйный с ветром,
в нем воюет дикий зверь со зверем,
в нем один народ с другим воюет,
человек воюет с человеком,
в нем воюют вечно дни с ночами,
в нем воюют духи с небесами.
Тело стонет под душевной силой,
и душа трепещет зыбко в теле,
стонет море под небесной силой,
небеса трепещут зыбко в море,
и волна волну, поправши, гонит,
обе разбиваются о берег.
В мире нет счастливых, нет довольных,
нет миролюбивых, нет спокойных.
Человек поносит человека:
в зеркало глядится обезьяна!
Л О В Ч Е Н У
Ловченская гордая вершина, ты главою тучи задеваешь и надменно видишь под собою чудные творения природы: Черногории кровавый камень, Боснии равнины и Албанию, Турции поля, латинский берег! У себя за пазухой ты прячешь, как невеста яблоки дареные, молнии за тысячи столетий. Никого ты не считаешь ровней, кто на Милоша, на Карагеоргия, на орла и волка не походит. Вуковцев, предателей народа, ядовито предаешь проклятью.
ТЕНИ АЛЕКСАНДРА ПУШКИНА
Над многоочитым звездным сводом и под самой верхней сферой неба, там, где взгляд людской достичь не может юных солнц бессменное рожденье,— выбитые из кремня творца рукою, осыпаются они роями,— там и был зачат твой гений и поэзией миропомазан;
из тех мест, где вспыхивают зори, к людям прилетел твой гений. Все, что может совершить геройство, на алтарь чудесный я слагаю, посвящаю я святому праху твоему, певец счастливый своего великого народа.
ИВАН МАЖУРАНИЧ
ИЗ ПОЭМЫ
СМЕРТЬ СМАИЛ-АГИ ЧЕНГНЧАа
ДАНЬ
Хорошо на поле Гатском, Коли там не мучит голод, Лютый голод, лютая неволя! Да, на горе, поле придавили Войско злое, светлое оружье, Боевые кони и палатки, Тяжкие оковы и колодки.
Для чего ж там войско и оружье? Для чего там кони и палатки, Тяжкие оковы и колодки? Смаил-ага дань взимает кровью И на поле Гатском, и в округе. Середь поля он шатры раскинул, Сборщиков он разослал повсюду, Пусть их, лютых, волки растерзают! Требует с души он по цехину, С очага — по жирному барану, Каждой ночью — новую девицу.
Едут турки-сборщики с востока, Тянут райю голую арканом, Едут, змеи, с севера и юга, Тянут райю голую арканом. Руки бедным за спиной скрутили, Тянут их за конскими хвостами. Боже, в чем же райя виновата? В том, что злоба на душе у турок? В том, что их сердца позаржавели? Виновата в чем? За что расплата?
Нет того, что туркам на потребу: Золота нет, белого нет хлеба.
У агп скакун горячий, Пред шатром ага верхом маячит, Держит он копье десницей храброй, Смотрит зорко, словно кречет. Борзый конь агп быстрей всех скачет, А копье ага всех метче мечет. Воин добрый, только сам не добрый!
Увидав, что на арканах Сборщики волочат пленных, Он стрелой на них понесся На коне буланом борзом, И на всем скаку с разлета Он копье метнул рукою правой В голову валаха для забавы.
Но подчас и у юнака Храбрая рука задремлет: Так и тут вдруг по-иному вышло, Борзый конь аги споткнулся, Свистнуло копье в полете, Пролетело легкокрыло мимо, Поразило не ягненка — волка, У Сафера, что волок валаха, Выбило один глаз светлый.
На зеленую траву глаз вытек, Брызнула кровь темною струею, Взвизгнул турок и змеей взметнулся. Пламенем живым ага тут вспыхнул, Ведь позор для славного юнака Собирать и не собрать всей дани, Целиться копьем и промахнуться, Не валаха ослепить, а турка, На злорадный смех всем христианам. Пламенем живым ага зарделся, Боже, на кого падет расплата, Ведь всегда валахи виноваты!
— Эй вы, Муйо, Хаса, Омер, Яшар, Во всю прыть коней гоните, Пусть за вами на аркане
Поспевают христиане! —
Словно лютый бык, ага вдруг рявкнул.
Слуги быстро все повиновались,
Во всю прыть коней они пустили,
Хлопают плетьми и с гиком гонят.
Топают под всадниками кони,
За конями сзади райя стонет.
Мнится в первый миг, что райя мчится,
Ласточкой коней перегоняет,
Во второй миг разобрать не можешь,
Кто быстрее,— кони или люди,
А в четвертый миг,— не поспевая,
Повалилась на землю вся райя.
Всех волочат кони за собою
И по грязи, и по пыли,
Словно тело Гектора вкруг Трои,
Когда Трою боги позабыли.
Сам ага со свитой смотрит, стоя, Тешит зрелищем жестоким Гневные и злые очи, Утоляет кровожадность Влашской кровью, влашской мукой. А когда их сердце разыгралось, Громко турки засмеялись, Любо им — упала райя, Люди ползают, будто собаки. Так хохочут дьяволы, от скуки Грешникам придумывая муки.
ПЕТАР ПРЕРАДОВИЧ
ЗВЕЗДНЫЙ ХОРОВОД
На лазурном небосводе Звезды ходят в хороводе;
Все столпились в тесный ряд И о страннице печальной, О Земле многострадальной,
Робко, нежно говорят.
Тихо молвила Денница: Наша бедная сестрица И печальна и темна.
Не судите Землю строго: У нее заботы много, Истомилася она.
Сколько ног босых блуждает, Твердой почвы ожидает
На мельчайшей из планет! Сколько рук там крепких страждет И работы алчет, жаждет,
А работы — нет как нет!
Сколько там сердец, с любовью, Обливающихся кровью
И болящих за народ! Не будите Землю! Тише!
И, смотря на Землю свыше,
Разошелся хоровод.
МОЯ ЛАДЬЯ
Плыви, плыви, моя ладья,
Плыви куда-нибудь! Не знаю я, где цель твоя,—
Ты цель себе добудь.
Коль так далеко занесла Тебя судьбины мочь,—
Вот парус твой и два весла: Плыви и день и ночь!
Во власть ветров себя отдай, На волю бурных волн,
Гляди вперед, не унывай, И к небу стяг, мой челн!
ЧЕРНЫЙ ДЕНЬ
Страшный день! Ты черною страницей Пребываешь в памяти моей Посреди беспечной вереницы Самых светлых, самых ясных дней.
Эти дни прозрачны для очей, Только сквозь тебя нельзя пробиться,— Ты гранита черного мрачней, Всех надежд холодная гробница.
В этот мир я сброшен, как в тюрьму, Черной бурей из страны надзвездной. Смерть желаньям, радостям — всему...
Предо мной — бесформенная бездна, И мечты, стуча клюкой железной, Ковыляют, уходя во тьму...
Нет, мечты, в кромешном мраке Некуда идти. Или верные к неверной Ищете пути?
Все напрасно: сквозь преграды
Рветесь вы,— и что ж?
Не желает возвратиться,
Значит, не вернешь. По чужой пошла дороге За чужим она, Пестрота цветов не наших В косы вплетена.
Но, мечты, зачем метаться?
В дом родной опять,
Может быть, она вернется,—1
Надо только ждать.
БРАНКО РАДИЧЕВИЧ БЕДНАЯ ВОЗЛЮБЛЕННАЯ
Ветер веет, Липа млеет,
Как тогда. Речи
Журчанье, Леса Молчанье,
Как тогда.
Я — молодая, Здесь ожидаю,
Как тогда.
Солнце заходит, Друг не приходит,
Как тогда.
Солнца другого Нет дорогого-Вечера, как сладко ожиданье, О вы, ночи, светлых дней светлее, А над вами два светили солнца, Где же вы?.. Где друг мой ненаглядный? Плачут травы, птица запевает, Золото мое земля скрывает...
Боже, порази грозою сушу, Громом бей в мою живую душу! Друга у меня взяла могила, Ничего на свете мне не мило.
14 октября 1844 г.
ГОЙКО
Эй, ко мне скорее, гусли-други, Натяну вас туго на досуге, Натяну вас, заиграю лихо, Чтоб на сердце снова стало тихо, Чтобы снова я увидел счастье,—* Чудо, не разбитое на части.
И заря чиста, и солнце ясно, Лес зеленый и поля прекрасны, Милы мне цветы и ключ прохладный, И, дитя мое, мой луч отрадный, Лишь в глаза твои я гляну снова,— Вспыхнет в сердце песенное слово.
Ты, земля, мила мне бесконечно. Дивно сотворил тебя предвечный! Только бы пожить еще немного, Но пора в последнюю дорогу, Смертный час пробьет мой скоро, скоро, Светлый мир сокроется от взора.
Гусли упадут из рук остылых, Но что пел я — будет людям мило, И пока душа к душе стремится И народ за чашей веселится, Будет песня для него отрадой,—" Ничего мне больше и не надо!
ДЖЮРА ЯКШИЧ
СКВОЗЬ ПОЛНОЧЬ
Сквозь гибких веток переплетенье
Светил мерцанье, планет роенье,
Утихомирься, сердцебиенье.
И глубже в гущу, в стеблей сплетенье. Ручей, бегущий полночной далью, Здесь, в этих кущах, любви свиданье, Здесь, где с растеньем сплелось растенье, И глубже в гущу, в стеблей сплетенье.
Моя душа тобой согрета,
Меня растопит до рассвета,
Сметет, как снега наважденье,—
И глубже в гущу, в стеблей сплетенье!
ЕВРОПЕ
Тебя восславить, тебя — тираншу! А душу гложут и гнев и яд, И злые жала твоих насмешек Живую песню мою казнят...
О, миллионы сердец страдают,
И миллионы домов сожгли,
И миллионы людей, как черви,
Живут в клоаке, ползут в пыли! И миллионы людей смиренно На суд суровый идут к тебе:
— Не можем больше мы жить рабами И покоряться своей судьбе!
Тиран казнит нас, позорит женщин, Посевов наших плоды берет. Сама суди же, будь справедлива, Да разве может так жить народ!
— Мы погибаем!..— И погибайте! — Что ей, Европе! Все нипочем! Сплотимся ж, братья! Падем со славой, Но цепи рабства мы рассечем!
Пусть кровь прольется, но — мы свободны, Мы не желаем рабами быть! Клянемся, сербы: в бою погибнуть Или свободу в бою добыть!
ОТЧИЗНА
Даже камни кряжей горных сербских,
Что сквозь облако грозятся солнцу,
Сумрачно кремнистый лоб нахмурив,
Повествуют о веках далеких
И показывают молчаливо
На лице глубокие морщины.
Это мрачный след веков прошедших,
Это борозды расщелин черных,
Камни эти, словно пирамида,
Поднимаются из праха к небу.
То гора костей окаменелых,
Что в борьбе с заклятыми врагами
Вольно наши прадеды сложили,
Кровью сердца своего скрепляя
Мышцы мощные костей разбитых,
Чтобы внукам крепость приготовить,
Где б могли они бесстрашно встретить
Хищные грабительские орды.
Может, ты дойдешь до этих кряжей,
До твердыни этой,
Даже ступишь здесь ногой поганой,
Но дерзнешь ли дальше? Ты услышишь,
Как вдруг тишину земли свободной
Громы страшным грохотом разрушат.
Ты поймешь тогда пугливым сердцем
Смелый голос громовых раскатов,
Будешь ты о каменные глыбы,
Обезумевши от страха, биться,
Голым теменем своим обритым,
Мысль одну, одно лишь изреченье
Ты услышишь средь борьбы смертельной
Здесь отчизна сербов!
ЙОВАН ЙОВАНОВИЧ-ЗМАЙ
ИЗ ЦИКЛА
РОЗЫ
* * *
Ничего, любовь, ты не забыла. Иль ты лжешь, иль это так и было. Слушай, друг мой нежный, сказки эти, Ты одна поверишь мне на свете...
В древнем веке, в дали беспросветной, В облаке, лучом не озаренном, Пепельном, неясном, отдаленном,-^ Так теперь я верю беззаветно,—
Жили мы с тобою двое,
Две души в любовном зное,
И не ведали покоя, И томились мы любовной жаждой, А любовь росла с минутой каждой, И печаль росла в воздушном теле, Но друг друга мы обнять не смели,—
И печали власть
И стремленья страсть
В домовине под землей истлели. А могилы наши разделила злоба. Душно было нам под мрачным сводом гроба! Годы возникали, годы угасали, Но не гасла в пепле искорка печали. Наконец и богу это надоело — Он с постели поднял нас оледенелой,
Чтоб мир холодный обогреть,
Чтоб этот мир увидел вновь
И понял он, какой была
Та несравненная любовь.
Как этот мир
Дивно широк, Там розы цвет,
А здесь поток. Там нивы блеск,
Здесь светлый сад, То солнца жар,
То лютый хлад. В золоте весь
Дунай течет, Там зелень трав,
Жасмин цветет! Там соловья
Слышится песнь, Моя душа
С твоею здесь.
ИЗ ЦИКЛА
УВЯДШИЕ РОЗЫ
Из чего ты, боже, вздумал наше сердце сотворить? Поначалу хлынет счастье, чтобы сердце утомить, И с неслыханною мощью черным жжет его огнем. Но еще не гибнет сила в нем.
А потом приходят муки, лед и стужа без конца, Но тоску одолевают наши стойкие сердца, Окружают сердце тени многих горестных могил, Все же сердце не теряет сил.
Но пройдут года, и сердце станет кладбищем навек,
Даже это переносит человек. Вот еще доска, вот камень, и на камне имена Тех, с кем я и пел и плакал, кем душа была полна,
Самых близких, без которых я не мог прожить и дня, Тех, которые живыми остаются для меня.
Из истерзанного сердца, Не из глаз упали слезы И теперь росою стали В лепестках увядшей розы.
Ночь прошла, и утром рано
Солнце радостное встало,
И лучи поют, сверкая:
Мы хотим, чтоб слез не стало
.
Снова ночь, и вновь слезами Эта роза заблистала, Утром вновь лучи запели:
Мы хотим, чтоб слез не стало
.
Это было долгим летом, Солнце слезы осушило, Но зима сменила осень, Вьюга в поле закружила,
И метель, найдя в засохших Лепестках погибшей розы Капли слез, спокойно молвит:
Леденеют эти слезы!
И когда замерзли росы, Прелесть розы отблистала, Перестала роза плакать, Сердце биться перестало.
Не один, поверь, страдаешь Ты по воле рока. Много есть на свете горя Близко и далеко.
Льется песня, как надежда, В брызгах водопада, Ей в пучине общей боли Раствориться надо.
ДЕВЯСИЛ
Девясил — траву здоровья
В ночь русалка поливает.
Девясил — слыхать в народе —
Девять сил в себе скрывает.
Волшебством своим, русалка, Обаяньем, сердцу милым, Ты полей и эту песню, Что назвал я Девясилом;
Может, эта песня рану
Сыну Сербии прикроет
И хотя бы на мгновенье
Боль и муку успокоит.
ЛЮБЛЮ ЖИЗНЬ
Жизнь люблю, она дает мне
Иногда удачу, радость...
Жизнь люблю я всей душою,
Но и смерти не пугаюсь.
Бог, за то тебе спасибо, Что любой из сербов знает, Что он серб, и твердо верит В то, за что он умирает.
Вспоминаю, как в народе О свободе говорится:
Кто всю жизнь боится смерти, Тот не должен был родиться!
ПОЭТ И ПЕСНЯ
Поэт
Песня, ты обманываешь мир, Воспевая счастье, н веселье, И любовь, и ласки, п похмелье, Песня, ты обманываешь мир!
Песня
Разве я обманываю мир? Я тебе шепчу слова обмана, Чтобы кровь не источала рана. Разве я обманываю мир?
Поэт
Будешь мне шептать обманы вечно? Чтоб в неволе тысячи несчастий Сердце не терзали мне на части — Будешь мне шептать обманы вечно?
Песня
Встань, живи, борись п не сгибайся! С колыбели мы сдружились оба, И дружить нам суждено до гроба. Встань, живи, борись и не сгибайся!
МИЛОСТИВОЙ ЕВРОПЕ (На могиле расстрелянных коммунаров)
Ты в живых бросала грязью, А возносишь после смерти.
Крепко спавшее, внезапно Пробудилось милосердье.
И трепещешь ты, взирая
На геройство этой смерти!
Много зол ты совершила,
Их попробуйте измерьте!
Ни к чему над прахом павших
Приторное милосердье!
Бойся, бойся тех, кто может
Смерть принять без страха смерти!
ПАМЯТНИК НА РУЕВИЦЕ
Скпнь ты шапку, если здесь проходишь,
Помолися богу; Знай, за братство тут юнацкой крови
Пролито много.
Встали сербы защищать родные
Славянские нивы, Брат наш крикнул, видя в бой идущих:
Нет, не одни вы!
Из далеких из краев студеных
Тут русские встали
...Закладка в соц.сетях
