Жанр: Стихи
Европейская поэзия Xix века.
...ной, Не в силах оторвать взгляд от руки прекрасной, Замкнуть позабывал ревнивое кольцо.
А между тем иглой, отточенной, как жало, Челлини молодой, склонив свое лицо, Чеканил рукоять тяжелого кинжала.
ЖОЗЕ-МАРИА ДЕ ЭРЕДИА
АНТОНИЙ И КЛЕОПАТРА
С высоких стен дворца они вдвоем глядят: Сменился душной мглой заката жар кровавый, И режет дельту Нил волною мутно-ржавой, В стремленье на Саис не ведая преград.
И Римлянин забыл походы и солдат, Без боя взятый в плен любовною отравой; Он тело гибкое египтянки лукавой, Ликуя, чувствует сквозь холод медных лат.
Пред ним ее лицо белеет в прядях темных Надушенных волос, ее зрачков огромных Завороженный блеск, застывший взлет бровей...
И видит Триумвир в темно-зеленом взоре Продолговатых глаз — всю необъятность моря, В их искрах — призраки бегущих кораблей.
FLORIDUM MARE2
Разлившись по холмам, курчавый сенокос, Волнуясь и шумя, стекает вниз со ската; И профиль бороны схож с остовом фрегата, В далекой синеве поднявшим черный нос.
Лиловый, розовый, то медь, то купорос, То белый от валов, бегущих, как ягнята, Громадный Океан, под пурпуром заката, Лежит весь в зеленях, как луговой откос.
И чайки, следуя за мчащимся приливом, На золотую зыбь, идущую по нивам, Крутясь и радуясь, бросались с вышины;
А ветерок, дыша медвяным ароматом, Рассеивал, летя, в беспамятстве крылатом Воздушных бабочек по цветникам волны.
1 Старый мост (итал.).
2 Цветущее море (лат.).
СМЕРТЬ ОРЛА
Орел, перелетев за снеговые кручи,
Уносится туда, где шире небосвод,
Где солнце горячей средь голубых высот,
Чтоб в мертвенных зрачках зажегся блеск колючий.
Он подымается. Он пьет огонь летучий. Все выше мчит его торжественный полет, Навстречу полымям, куда гроза влечет; Но молния, разя, ударила сквозь тучи.
И, бурей уносим, разлитый пламень он
Глотает, кружится, и крик его смертелен,
Он в корчах падает в бездонный мрак расселин.
Блажен, кто вольностью иль славой увлечен, В избытке гордых сил пьянея вдохновенно, Так ослепительно умрет и так мгновенно!
ШАРЛЬ БОДЛЕР
АЛЬБАТРОС
Временами хандра заедает матросов, И они ради праздной забавы тогда Ловят птиц океана, больших альбатросов, Провожающих в бурной дороге суда.
Грубо кинут на палубу, жертва насилья, Опозоренный царь высоты голубой, Опустив исполинские белые крылья, Он, как весла, их тяжко влачит за собой.
Лишь недавно прекрасный, взвивавшийся к тучам, Стал таким он бессильным, нелепым, смешным! Тот дымит ему в клюв табачищем вонючим, Тот, глумясь, ковыляет вприпрыжку за ним.
Так, поэт, ты паришь под грозой, в урагане, Недоступный для стрел, непокорный судьбе, Но ходить по земле среди свиста и брани Исполинские крылья мешают тебе.
СООТВЕТСТВИЯ
Природа — некий храм, где от живых колонн Обрывки смутных фраз исходят временами. Как в чаще символов, мы бродим в этом храме, И взглядом родственным глядит на смертных он.
Подобно голосам на дальнем расстоянье, Когда их стройный хор един, как тень и свет, Перекликаются звук, запах, форма, цвет, Глубокий, темный смысл обретшие в слиянье.
Есть запах чистоты. Он зелен, точно сад,
Как плоть ребенка, свеж, как зов свирели, нежеп.
Другие — царственны, в них роскошь и разврат,
Для них границы нет, их зыбкий мир безбрежен,— Так мускус и бензой, так нард и фимиам Восторг ума и чувств дают изведать нам.
ЧЕЛОВЕК И МОРЕ
Свободный человек, всегда ты к морю льнешь! Оно — подобие твоей души бескрайной; И разум твой влеком его безмерной тайной,— Затем, что он и сам с морскою бездной схож.
Бесстрашно вновь и вновь ты повторяешь опыт,-
Ныряешь в пропасти, наполненные мглой,
И радует тебя стихии дикий вой:
Он сердца твоего глушит немолчный ропот.
Секрет великий есть у каждого из вас: Какой в пучине клад хранится небывалый И что таят души угрюмые провалы — Укрыто навсегда от любопытных глаз.
Но вам не развязать сурового заклятья: Сражаться насмерть вам назначила судьба; И вечный ваш союз есть вечная борьба. О, близнецы-враги! О, яростные братья!
* # *
В струении одежд мерцающих ее, В скольжении шагов — тугое колебанье Танцующей змеи, когда факир свое Священное над ней бормочет заклинанье.
Бесстрастию песков и бирюзы пустынь Она сродни — что им и люди и страданья? Бесчувственней, чем зыбь, чем океанов синь, Она плывет из рук, холодное созданье.
Блеск редкостных камней в разрезе этих глаз... И в странном, неживом и баснословном мире, Где сфинкс и серафим сливаются в эфире,
Где излучают свет сталь, золото, алмаз, Горит сквозь тьму времен ненужною звездою Бесплодной женщины величье ледяное.
ИСКУПЛЕНИЕ
Беспечный ангел мой, гнетут ли вас печали, Раскаянье и стыд, рыданье и тоска, И ночь бессонная, и ужас, чья рука Сжимает сердце вдруг? Такое вы встречали? Беспечный ангел мой, гнетут ли вас печали?
Душевный ангел мой, гнетет ли вас досада, Обида, гнев до слез, до сжатых кулаков, И мстительный порыв, чей самовластный зов На приступ нас влечет, в беспамятство разлада? Душевный ангел мой, гнетет ли вас досада?
Цветущий ангел мой, гнетут ли вас недуги? У госпитальных стен и у тюремных врат Встречали вы бедняг, бредущих наугад И под скупым лучом дрожащих, как в испуге? Цветущий ангел мой, гнетут ли вас недуги?
Прекрасный ангел мой, гнетут ли вас морщины, И призрак старости, и затаенный страх Прочесть сочувствие у ближнего в глазах, Узреть, какую боль скрывают их глубины? Прекрасный ангел мой, гнетут ли вас морщины?
Мой ангел радостный, мой светоносный гений! Возжаждал царь Давид, почти окоченев, Согреться на груди прекраснейшей из дев, А я у вас прошу лишь благостных молений, Мой ангел радостный, мой светоносный гений!
ОСЕННЯЯ ПЕСНЯ
И вновь промозглый мрак овладевает нами,— Где летней ясности живая синева? Как мерзлая земля о гроб в могильной яме, С подводы падая, стучат уже дрова.
Зима ведет в мой дом содружеством знакомым Труд каторжанина, смятенье, страх, беду, И станет сердце вновь застывшим красным комом, Как солнце мертвое в арктическом аду.
Я слушаю, дрожа, как падают поленья,— Так забивают гвоздь, готовя эшафот. Мой дух шатается, как башня в миг паденья, Когда в нее таран неутомимый бьет.
И в странном полусне я чувствую, что где-то Сколачивают гроб — но где же? но кому? Мы завтра зиму ждем, вчера скончалось лето, И этот мерный стук — отходная ему.
ВЕСЕЛЫЙ МЕРТВЕЦ
В разрыхлённой улитками мягкой земле Вырыть яму сподручнее, чем на погосте. Пусть на дне успокоятся старые кости И заснут, словно рыба в подводном тепле.
Ненавижу надгробья в кладбищенской мгле, Не питаю к слезам ничего, кроме злости. Лучше воронов черных зазвать к себе в гости, Лучше биться в когтях, чем лежать на столе.
Червь, безухий, безглазый и мрачный мудрец, Принимай! Появился веселый мертвец! Сын гниенья, ты учишь последней науке...
Не стесняйся и ешь: я — добыча твоя. Неужели возможны здесь новые муки? Я же плоть без души, я гнилье из гнилья!
сплин
Когда свинцовость туч нас окружает склепом, Когда не в силах дух унынье превозмочь, И мрачен горизонт, одетый черным крепом, И день становится печальнее, чем ночь;
Когда весь мир вокруг, как затхлая темница, В чьих стенах — робкая, с надломленным крылом, Надежда, словно мышь летучая, кружится И бьется головой в бессилии немом;
Когда опустит дождь сетчатое забрало, Как тесный переплет решетчатых окон, И словно сотни змей в мой мозг вонзают жало, И высыхает мозг, их ядом поражен;
И вдруг колокола, взорвавшись в диком звоне, Возносят к небесам заупокойный рев, Как будто бы слились в протяжно-нудном стона Все души странников, утративших свой кров,^
Тогда в душе моей кладбищенские дроги Безжалостно влекут надежд погибших рой, И смертная тоска, встречая на пороге, Вонзает черный стяг в склоненный череп мой.
ЖАЖДА НЕБЫТИЯ
Когда-то, скорбный дух, пленялся ты борьбою, Но больше острых шпор в твой не вонзает круп Надежда. Что ж, ложись. Будь, как скотина, туп, Не вскакивай, влеком вдаль боевой трубою.
Забудь себя, смирись. Так велено судьбою.
О дух сраженный мой, ты стал на чувства скуп: Нет вкуса ни к любви, ни к спору, ни к разбою...
Прощай
,— ты говоришь литаврам и гобою; Там, где пылал огонь, стоит лишь дыма клуб...
Весенний нежный мир уродлив стал и груб.
Тону во времени, его секунд крупою Засыпан, заметен, как снегом хладный труп, И безразлично мне, земля есть шар иль куб, И все равно, какой идти теперь тропою.
Лавина, унеси меня скорей с собою!
ПРЕДРАССВЕТНЫЕ СУМЕРКИ
Казармы сонные разбужены горнистом.
Под ветром фонари дрожат в рассвете мглистом.
Вот беспокойный час, когда подростки спят, И сон струит в их кровь болезнетворный яд, И в мутных сумерках мерцает лампа смутно, Как воспаленный глаз, мигая поминутно, И, телом скованный, придавленный к земле, Изнемогает дух, как этот свет во мгле. Мир, как лицо в слезах, что сушит ветр весенний, Овеян трепетом бегущих в ночь видений. Поэт устал писать и женщина — любить.
Вон поднялся дымок и вытянулся в нить.
Бледны, как труп, храпят продажной страсти жрицы, -
Тяжелый сон налег на синие ресницы.
А нищета, дрожа, прикрыв нагую грудь,
Встает и силится скупой очаг раздуть,
И, в страхе пред нуждой, почуяв холод в теле,
Родильница кричит и корчится в постели.
Вдруг зарыдал петух и смолкнул в тот же миг,
Как будто в горле кровь остановила крик.
В сырой, белесой мгле дома, сливаясь, тонут,
В больницах сумрачных больные тихо стонут,
И вот предсмертный бред их муку захлестнул.
Разбит бессонницей, уходит спать разгул.
Дрожа от холода, заря влачит свой длинный Зелено-красный плащ над Сеною пустынной, И труженик Париж, подняв рабочий люд, Зевнул, протер глаза и принялся за труд.
РАЗДУМЬЕ
Будь мудрой, Скорбь моя, и подчинись Терпенью. Ты ищешь Сумрака? Уж Вечер к нам идет. Он город исподволь окутывает тенью, Одним неся покой, другим — ярмо забот.
Пускай на рабский пир к тупому Наслажденью, Гоним бичом страстей, плетется жалкий сброд, Чтоб вслед за оргией предаться угрызеныо... Уйдем отсюда, Скорбь. Взгляни на небосвод:
Ты видишь — с высоты, скользя меж облаками, Усопшие Года склоняются над нами; Вот Сожаление, Надежд увядших дочь.
Нам Солнце, уходя, роняет луч прощальный... Подруга, слышишь ли, как шествует к нам Ночь, С востока волоча свой саван погребальный?
CONFITEOR1
О, как прекрасен конец осенних дней! Мучительно-прекрасен! Он исполнен тех дивных ощущений, которым придает очарование их неопределенность,— нет недоступнее вершины, чем бесконечность.
Какое наслаждение погружать взгляд в бездонность небес и моря! Молчанье, одиночество, бескрайняя лазурь и маленький дрожащий парус на горизонте (такой же заброшенный и неприметный, как моя изломанная жизнь!), монотонная мелодия зыби — все мыслит моими мыслями, и моя мысль растворяется в них (ибо величием мечты вскоре стирается
Я
), все мыслит, но музыкально и живописно, бесхитростно, без силлогизмов и дедукции.
Но все же эти мысли так ощутимы для меня, что вскоре вслед за сладострастьем приходит томление и вслед за наслаждением — мука и дурнота.
Мои натянутые нервы болезненно трепещут, и теперь голубизна моря меня гнетет, а его прозрачность приводит в отчаянье. Бесчувственность моря, незыблемость этого зрелища выводит меня из себя. О, неужели надо вечно страдать или вечно бежать от прекрасного! Природа, безжалостная чаровница, вечный соперник и победитель, оставь меня! Не искушай мои стремления и гордыню! Постиженье прекрасного — это дуэль, где художник кричит от ужаса, прежде чем пасть побежденным.
У КАЖДОГО СВОЯ ХИМЕРА
Под серым необъятным небом, на пыльной необозримой равнине, где ни тропинки, ни травы, ни чертополоха, ни крапивы, мне повстречалась толпа бредущих куда-то вдаль согбенных странников.
И на спине каждый тащил огромную Химеру, увесистую, словно мешок муки или угля или словно ранец римского легионера.
1 Исповедуюсь (лат.).
Но совсем не казались мертвой ношей эти чудовищные твари; совсем нет: они вцеплялись в людей мощной хваткой, всей силой упругих мышц, они вонзали в грудь своих усталых кляч два громадных когтя; их причудливые рыла нависали над человеческими головами, подобно устрашающим гребням древних шлемов, которыми античные воины пугали врагов.
Я обратился к одному пилигриму, спросил, куда пни идут. Он отвечал, что не знает, что это никому не известно, но, очевидно, они куда-нибудь идут, поскольку что-то заставляет их куда-то брести.
Что было странно: никто из этих пешеходов, казалось, даже не замечал чудовища, обхватившего шею, приросшего к спине; словно эта тварь была лишь частью человеческого тела. Я не заметил отчаяния на этих строгих, усталых лицах; путники брели под унылым куполом неба, их ноги утопали в пыли равнины, пустынной, как небосвод; они брели с покорным выражением лица, как все обреченные на вечную надежду.
Процессия тянулась, проходила рядом со мной, тонула в дымке горизонта, там, где закругляется поверхность земли и прячется от любопытных человеческих глаз.
Сперва еще я пытался понять, что означало это таинство, но вскоре на меня навалилось тупое равнодушье, и я ощутил тяжесть, какой не ощущали эти люди, таща на спине свои Химеры.
ПОЛЬ ВЕРЛЕН
МОЙ ДАВНИЙ СОН
Я свыкся с этим сном, волнующим и странным, В котором я люблю и знаю, что любим, Но облик женщины порой неуловим — И тот же и не тот, он словно за туманом.
И сердце смутное и чуткое к обманам Во сне становится прозрачным и простым,— Но для нее одной! — и стелется, как дым, Прохлада слез ее над тягостным дурманом.
Темноволоса ли, светла она? Бог весть. Не помню имени — но отзвуки в нем есть Оплаканных имен на памятных могилах,
И взглядом статуи глядят ее глаза,
А в тихом голосе, в его оттенках милых,
Грустят умолкшпе, родные голоса.
ЗАКАТЫ
СОЛОВЕЙ
Заря ослабевает, И полевую даль До края заливает Закатная печаль. И сердце остывает, И ничего не жаль, Чуть только запевает Закатная печаль.
И странные виденья Сквозят невдалеке, Как розовые тени, Что гаснут на песке, Живут одно мгновенье, Слетаются в тоске И гаснут на песке, Как розовые тени.
ОСЕННЯЯ ПЕСНЯ
Издалека Льется тоска
Скрипки осенней -И, не дыша, Стынет душа
В оцепененье.
Час прозвенит — И леденит
Отзвук угрозы, А помяну В сердце весну —
Катятся слезы.
И до утра Злые ветра
В жалобном вое Кружат меня, Словно гоня
С палой листвою.
Тревожною стаей, слепой и шальной, Крылатая память шумит надо мной И бьется и мечется, бредя спасеньем, Над желтой листвою, над сердцем осенним, А сердце все смотрится в омут глухой, Над Заводью жалоб горюя ольхой, И крики, взмывая в тоскующем вихре, В листве замирают — и вот уже стихли, И только единственный голос родной, Один на земле, говорит с тишиной — То голосом милым былая утрата Поет надо мною, как пела когда-то, Поет надо мной — о, томительный звук! — Печальная птица, певунья разлук; И ночь под луной, ледяной и высокой, Неслышно и грустно приходит с востока, И, тронуть боясь этот синий покой, Ночная прохлада воздушной рукой Баюкает заводь и в сумраке прячет, А листья все плещут и птица все плачет.
ГОСПОДИН ПРЮДОМ
Порядок любит он и слог высокопарный; Делец и семьянин, весьма он трезв умом; Крахмальный воротник сковал его ярмом, Его лощеные штиблеты лучезарны.
Что небеса ему? Что солнца блеск янтарный, Шафранный, золотой? Что над лесным прудом Веселый щебет птиц? Ведь господин Прюдом Обдумывает план серьезный и коварный:
Как в сети уловить для дочки женишка; Есть тут один богач, уже не без брюшка, Солидный человек,— не то что сброд отпетый
Стихослагателей, чей заунывный вой Прюдома более допек, чем геморрой... И шлют вокруг лучи лощеные штиблеты.
В трактирах пьяный гул, на тротуарах грязь, В промозглом воздухе платанов голых вязь, Скрипучий омнибус, чьи грузные колеса Враждуют с кузовом, сидящим как-то косо И в ночь вперяющим два тусклых фонаря, Рабочие, гурьбой бредущие, куря У полицейского под носом носогрейки, Дырявых крыш капель, осклизлые скамейки, Канавы, полные навозом через край,— Вот какова она, моя дорога в рай!
Это — желанье, томленье, Страсти изнеможенье, Шелест и шорох листов, Ветра прикосновенье, Это — в зеленом плетенье Тоненький хор голосов.
Ломкие звуки навстречу Шепчут, бормочут, лепечут, Словно шумят камыши, Глухо, просительно, нежно-Так под волною прибрежной Тихо шуршат голыши.
В поле, подернутом тьмою, Это ведь наша с тобою, Наша томится душа, Старую песню заводит, В жалобе робкой исходит, Сумраком теплым дыша.
Над городом тихо накрапывает дождь. Артюр Рембо
И в сердце растрава, И дождик с утра. Откуда бы, право, Такая хандра?
О дождик желанный, Твой шорох — предлог Душе бесталанной Всплакнуть под шумок.
Откуда ж кручина И сердца вдовство? Хандра без причины И ни от чего.
Хандра ниоткуда, Но та и хандра, Когда не от худа И не от добра.
Средь необозримо Унылой равнины Снежинки от глины Едва отличимы.
То выглянет бледно Под тусклой латунью, То канет бесследно Во мглу новолунье.
Обрывками дыма Со стертою гранью Деревья в тумане Проносятся мимо.
То выглянет бледно Под тусклой латунью, То канет бесследно Во мглу новолунье.
Худые вороны И злые волчицы, На что вам и льститься Зимой разъяренной?
Средь необозримо Унылой равнины Снежинки от глины Едва отличимы.
О душа, что тоскуешь,
И какой в этом толк?
И чего ты взыскуешь?
Вот он, высший твой долг,
Так чего ты взыскуешь?
Взгляд бессмысленно-туп, Перекошена в муке Щель искусанных губ... Что ж ломаешь ты руки, Ты, безвольный, как труп?
Или нет упованья,
Не обещан исход,
И бесцельны скитанья,
И неверен оплот —
Долгий опыт страданья? Отгони этот сон, Плач глухой и натужный,— Солнцем день озарен, Ждать нельзя и не нужно: В небе алый трезвон,
И рукой беспощадной
Обличительный свет
Чертит хмурый, нескладный
Теневой силуэт,
Необъятно-громадный —
Долг, твой долг. Он зовет, И не надо бояться. Ближе, ближе *— и вот Очертанья смягчатся, Чернота пропадет.
Он тайник озарений,
Страж любови твоей,
Твой спасительный гении —*
Нет опоры верней,
Нет сокровищ бесценней. И яснее черты, И безмерней блаженство, Больше нет черноты, Только мир, совершенство И забвенье тщеты.
И забвенье тщеты.
Ложится на дни Сон черною тенью. Надежда, усни! Усните, стремленья!
Поблекла давно За краскою краска. Душе — все равно... О, грустная сказка!
И я — колыбель, Колышуся в нише Под скрипы петель... Так тише же, тише!
Над кровлей синеву простер
Простор небесный! Листву над кровлей распростер
Навес древесный.
Воскресный звон плывет в простор,
Он льется, длится. С ветвей свою мольбу в простор
Возносит птица.
О, господи, какой покой,
Какой бездонный! Доносит город в мой покой
Свой говор сонный.
*— Что ты наделал! Что с тобой?
Ты с горя спятил? Скажи, что сделал ты с собой?
Как жизнь растратил?
КАЛЕЙДОСКОП
Эта улица, город — как в призрачном сне,
Это будет, а может быть, все это было:
В смутный миг все так явственно вдруг проступило.,
Это солнце в туманной всплыло пелене.
Это голос в лесу, это крик в океане. Это будет,— причину нелепо искать,— Пробужденье, рожденье опять и опять. Все как было, и только отчетливей грани:
Эта улица, город — из давней мечты, Где шарманщики мелют мелодии танцев, Где пиликают скрипки в руках оборванцев, Где на стойках пивнушек мурлычут коты.
Это будет, как смерть, неизбежно: и снова Будут щеки в потеках от сладостных слез, Будет хохот рыдающий, грохот колес, К новой смерти призывы, где каждое слово
Так старо и мертво, как засохший цветок. Будет праздничный гомон народных гуляний, Вдовы, медные трубы, крестьянки, крестьяне, Толчея, городской разноликий поток,
Шлюхи, следом юнцы, в пух и прах разодеты, И плешивые старцы, и всяческий сброд. Будут плыть над землею пары нечистот, И взмывать карнавальные будут ракеты.
Это будет, как только что прерванный сон, И опять сновиденья, виденья, миражи, Декорация та же, феерия та же, Лето, зелень и роя пчелиного звон.
Я всего натерпелся, поверь!
Как затравленный, загнанный зверь,
Рыскать в поисках крова и мира
Больше я, наконец, не могу
И один, задыхаясь, бегу
Под ударами целого мира.
Зависть, Ненависть, Деньги, Нужда -Неотступных ищеек вражда — Окружает, теснит меня; стерла Дни и месяцы, дни и года Эта мука. Обед мой — беда, Ужин — ужас, и сыт я по горло!
Но средь ужаса гулких лесов
Вот и Гончая злей этих псов,
Это Смерть! О, проклятая сука!
Я смертельно устал; и на грудь
Смерть мне лапу кладет,— не вздохнуть,
Смерть грызет меня,— смертная мука.
И, терзаясь, шатаясь в бреду, Окровавленный, еле бреду К целомудренной чаше и влаге. Так спасите от псов, от людей, Дайте мне умереть поскорей, Волки, братья, родные бродяги!
АНАТОЛЬ ФРАНС
ОЛЕНИ
В тумане утреннем, средь пожелтелой чащи,
Где ветер жалобный шуршит листвой дрожащей,
Сражаются в кустах олени — два врага.
Всю ночь, с тех самых пор как тягою могучей
Обоих повлекло за самкою пахучей,
Стучат соперников ветвистые рога.
В рассветной мгле, дымясь, они одной тропою, Чтоб горло освежить, спустились к водопою,— Потом еще страшней был новый их прыжок. Под треск кустарника, с хрустеньем града схожий, В изнеможении под увлажненной кожей Играют мускулы их сухопарых ног.
А в стороне стоит спокойно, в гладкой шубке,
Лань с беленьким брюшком, и молодые зубки
Кусают дерево. Отсюда двух бойцов
Ей слышно тяжкое, свирепое храпенье,
И ноздри тонкие в горячем дуновенье
Учуяли, дрожа, пьянящий пот самцов.
И, наконец, один, для схватки разъяренной
Самой природою слабей вооруженный,
В кровавой пене пал на вспоротый живот.
С губы слизнул он кровь. Тускнеет взор лучистый.
Все тише дышит он: то на заре росистой
Успокоенье смерть уже ему несет.
И, перед будущим сомнения не зная,
Рассеялась в ветвях душа его лесная.
Жизнь беспредельная раскрылась перед ним.
Он все вернул земле — цветам, ручьям студеным,
И елям, и дубам, и ветрам благовонным,
Тем, кто вскормил его и кем он был храним. Средь зарослей лесных извечны эти войны, Но не должны они смущать нам взор спокойный: Природы сын, олень родился и исчез. Душа дремотная в лесной своей отчизне За годы мирные вкусила сладость жизни,— И душу тихую в молчанье принял лес.
В священных тех лесах безбурно дней теченье,
Не знает страха жизнь, а смерть — одно мгновенье.
В победе, в гибели — единый есть закон:
Когда друшй олень, трубя кровавой мордой,
Уходит с самкою, покорною и гордой,—
Божественную цель осуществляет он.
Всесильная любовь, могучее желанье, Чьей волей без конца творится мирозданье! Вся жизнь грядущая исходит от тебя. В твоей борьбе, любовь, жестокой и ужасной, Мир обновляется, все более прекрасный, .Чтоб в мысли завершать и постигать себя.
ЖАН-БАТИСТ КЛЕМАН
ВРЕМЯ ВИШЕН
Отважной гражданке Луизе, которая была санитаркой на улице Фонтен-о-Руа в воскресенье, 28 мая 1871 года
Когда в садах настанет время вишен — Веселый соловей и пересмешник-дрозд
Зальются трелью звонкой Над захмелевшей от любви девчонкой И парень воспарит душой до звезд. Когда в садах настанет время вишен, Засвищет звонко пересмешник-дрозд.
Но, словно миг, промчится время вишен, Когда вы с ней бредете, как во сне,
По саду, а над вами Пылают вишни алыми серьгами И вы их рвете в чуткой тишине. Ах, словно миг, промчится время вишен, Кораллов сладких, сорванных во сне.
Когда опять настанет время вишен, Спасайтесь от любовного огня,
Бегите от девчонок! Не слушал я друзей своих ученых, И вот тоска преследует меня. Когда опять настанет время вишен, Бегите от коварного огня.
Но я люблю, как прежде, время вишен. Хоть непрестанно с давней той поры
Исходит сердце болью, Я берегу с признательной любовью Судьбы благословенные дары. Да, я люблю, как прежде, время вишен, Мила мне память давней той поры.
ЭЖЕН ПОТЬЕ
ИНТЕРНАЦИОНАЛ
Гражданину Гюставу Лефрансе, члену Коммуны
Вставай, проклятьем заклейменный, Весь мир голодных и рабов! Кипит наш разум возмущенный И в смертный бой вести готов. Весь мир насилья мы разроем До основанья, а затем Мы наш, мы новый мир построим, Кто был ничем, тот станет всем!
Это есть наш последний И решительный бой. С Интернационалом Воспрянет род людской.
Никто не даст нам избавленья, Ни бог, ни царь и не герой: Добьемся мы освобожденья Своею собственной рукой. Чтоб свергнуть гнет рукой умелой, Отвоевать свое добро,— Вздувайте горн и куйте смело, Пока железо горячо!
Это есть наш последний И решительный бой. С Интернационалом Воспрянет род людской.
Довольно кровь сосать, вампиры,
Тюрьмой, налогом, нищетой!
У вас — вся власть, все блага мира,
А наше право — звук пустой!
Мы жизнь построим по-иному —
И вот наш лозунг боевой:
Вся власть — народу трудовому,
А дармоедов всех долой!
Это есть наш последний И решительный бой. С Интернационалом Воспрянет род людской.
Презренны вы в своем богатстве, Угля и стали короли! Вы ваши троны, тунеядцы, На наших спинах возвели. Заводы, фабрики, палаты — Все нашим создано трудом. Пора! Мы требуем возврата Того, что взято грабежом.
Это есть наш последний И решительный бой. С Интернационалом Воспрянет род людской.
Довольно, королям в угоду, Дурманить нас в чаду войны! Война тиранам! Мир народу! Бастуйте, армии сыны!
Когда ж тираны нас заставят В бою геройски пасть за них,— Убийцы, в вас тогда направим Мы жерла пушек боевых!
Это есть наш последний И решительный бой. С Интернационалом Воспрянет род людской.
Лишь мы, работники всемирной Великой армии труда, Владеть землей имеем право, Но паразиты — никогда! И если гром великий грянет Над сворой псов и палачей, Для нас все так же солнце станет Сиять огнем своих лучей.
Это есть наш последний И решительный бой. С Интернационалом Воспрянет род людской.
Париж, июнь 1871 г.
ИНСУРГЕНТ
Жоржу Прота
На бой с жестокой нищетой, На бой с неволей вековой
Идя вперед, Он, инсургент, ружье берет.
Он — инсургент, он — Человек.
...Закладка в соц.сетях
