Жанр: Стихи
Европейская поэзия Xix века.
...ся покорней, Чем из бегущей жизни вырвав KOpBMf И помыслы становятся просты:
Небытие придет на смену яви, Ожить не вправе мертвые цветы — Но я в своем стихе воскреснуть вправе!
АЛЬБЕРТ ВЕРВЕЙ
ТЕРРАСЫ МЕДОНА
Далекий город на отлогих склонах, ни шороха в легчайшем ветерке. Прислушался — услышал смех влюбленных, гуляющих вдвоем, рука в руке.
Неспешным взором тщательно ощупал незыблемые профили оград, отягощенный облицовкой купол, старинный водоем, осенний сад.
И на руинах каменных ступеней болезненно осознаю сейчас, что мертвые предметы совершенней и, как ни горько, долговечней нас.
МЕРТВЫЕ
В нас мертвые живут, мы кровью нашей питаем их, — в деяньях и страданьях по равной доле им и нам дано.
Мы вместе с ними пьем из общей чаши, дыханье их живет у нас в гортанях, они и мы — вовеки суть одно.
520
Да, мы равны — но мертвые незрячи; одним лишь нам сверкает свет Вселенной^ одним лишь нам дороги звезд видны.
Вовеки — так, и никогда — иначе, и оттого для них вдвойне бесценна мечтательная тяжесть тишины.
СОЗВЕЗДИЕ
Была темна дорога, словно ров.
Он знал, что в зарослях таятся змеи.
Бледнел закат полоской вдалеке.
И он ступил, спокоен и суров,
на узкий путь — и разве что сильнее
свой виноградный посох сжал в руке.
И мнилось, что огромную змею
он убивает в тусклом звездном свете,
на небе встав над нею в полный рост.
И там, у эмпирея на краю, его обвили золотые плети мерцающего лабиринта звезд.
АСТРОНОМУ
Ты знаешь звезды и в ночную пору глядишь на карту, а не в глубь небес, и твоему внимательному взору ясны размеры звезд, их яркость, вес.
Вокруг тебя в непостижимой дрожи сомкнулся Космос обручем одним, но нет на свете ничего дороже, чем образ, — он в твоей душе храним:
там, в сельском доме, где сердца влюбленных сейчас ведут неспешный разговор,— стирают мысль о солнцах и зонах веселый детский смех и женский взор.
Скорби и плачь, о мой морской народ! Еще недели две, тревожных даже,— продав улов, при целом такелаже, себя счастливым счел бы мореход.
Но тени над прибрежиями виснут, и воет шторм, за валом вал валя, что возразит скорлупка корабля, когда ее ладони шквала стиснут?
Трещит канат, ломается бушприт, летят в пучину сети вместе с рыбой, на борт волна ложится тяжкой глыбой и дело черное во тьме творит.
Пусть вопль еще не родился во мраке, лишь пена шепчется, сводя с ума, но борт хрустит, ломается корма... Качай, насос! Вода на полубаке! к
Придет рассвет, но нет спасенья в нем, кораблик вверх глядит пробитым трюмом. И женщины с усердием угрюмым глядеть на море будут день за днем.
Лишь гулкой тишиной полны просторы. Мы — нация бродяг в стране морской, нам неизвестны отдых и покой, и зыбко все, и нет ни в чем опоры.
f
СЕМЕРО ПЛУТОВ
Король и верный полицай как-то направились вдаль. Полицай перчатками гордо сверзда, король же — кушал миндаль. ,
И увидал король: в лесу
прячутся семь плутов.
И молвил король:
Не дремли, полицай,
Ты, надеюсь, к делу готов!
Полицай сказал:
Наручников нет, однако есть шнурок!
Но молвил король:
Все равно вяжи, дадим плутам урок!
И первому плуту тогда сказал полицай:
Прости, любезный, свяжи-ка руки себе и остальным шести!
Всех семерых шнурком связал и молвил:
Что ж, идем! К эшафоту бегите, семь плутов, между мною и королем!
Повесить вы себя должны -^ вас виселицы ждут! Позор не смыт, покуда в стране есть хоть единый плут!
И к виселице семь плутов направились гурьбой, и в них король все время бросая миндальной скорлупой.
Но возле виселицы — шнурку нашлась иная роль: на нем повешен был полицай, а вместе с ним — король.
НОРВЕГИЯ
ЮХАН СЕБАСТЬЯН ВЕЛЬХАВЕН
ТЕРНОВНИК
Ты любишь дерево — но без шипов. А ты ведь знаешь, сколько есть врагов У неокрепшей поросли, но редко Ты перевяжешь раненую ветку, Заметив кровь на лепестках цветов.
Но терние — лишь след зажившей рапы. И древу, как тебе, пришлось страдать, Чтобы потом цветами запылать И обрасти листвой благоуханной.
Когда весной я через рощу шел, То дерево, склоняя гибкий ствол, Шептало мне:
О милый, ненавидя Меня за каждый маленький укол, Не вспоминал ты о моей обиде!
БЕРГЕНСКИЙ ОКРУГ
Ветер подул с востока,
В листьях лип вздохнул одиноко,
Туча на запад плавно плывет,
Грусть унося с собою,
Туда, где в пене прибоя
Детство стареет за годом год.
Детства дни золотые —
В книжке старинной картинки цветные,
Каждой картинки напев узнаю,
Все, что грезилось,— рядом:
Под пенистым водопадом
Мне Хульдра вручила арфу свою.
Знаешь ты влажные нивы? Словно храм, они молчаливы, Безымянны, безлюдны, бесплодны они. Над речками цвета стали Березы мне подсчитали Всех утрат моих черные дни.
Видел ты лес, нависший Над рекой, над волной наивысшей В тяжеловесной графике скал? Там, на полянах цветочных, Счастья глубинный источник Под птичьими гнездами я отыскал.
У ограды райского сада
Вечной стражи сурова преграда:
Хребты рассекли небосвод, как клинки,
Но на доспехи героя
Дисе роняет порою
Всех беззащитных роз лепестки.
Там берега пустынны, К ним плывут киты-исполины — В шторм даже их защищает земля, Флаги над бухтами реют, Фрукты червонные зреют Около мачт твоего корабля.
Там создал господь на пробу
Тень бессмертья для смертной особы.
Там лес и залив звучат, как хорал,
Песни дрозда повторяя,
Эхо сурового края.
Слышится в храме сводчатых скал.
Мечта не знала заката
В моих светлых дубравах когда-то,
Где качалась моя колыбель в тишине;
От страшного сновиденья,
От тяжкого пробужденья
Память лучше лекарств помогает мне.
Душа Норвегии, здравствуй!
В зимних бурях опасных странствий
Ты как титан, закаленный в борьбе;
Но под броней тяжелой
Вижу тебя веселой,
Бьется сердце любви в тебе.
СИЗИФ
Счастливые могли сойти гурьбою В Элизиум, где медленная влага Бесшумных рек и полнота покоя Напоминала им земные блага.
Но мне открылась даль иного мифа: Зеленый куст, склонившийся над Летой, Стон музыки и немота Сизифа. Проходят дни. Зима сменяет лето.
Счастливые несутся пестрой стаей. Ничтожные бредут толпой унылой. Он рвется вверх, безмерно вырастая — Еще гордясь закабаленной силой.
Уже вот-вот он будет на вершине, Толпа теней его припомнит имя. Но камень рухнул — и опять в долине Его следы пересеклись с другими,
Высот не испытавшими следами. И сам себе он кажется безвольным Ничтожеством: он не осилил камень, Который мог бы стать краеугольным.
Нагорный храм мог сделаться итогом Его мечты, возвысившись над бездной .. Несчастный грешник, ты осмеян богом —* Ты побежден в сраженье с бесполезным.
Но каждым низвержением гранита Ты давишь змей, крадущихся по склонам. Храм не воздвигнут, но змея убита. Ты победил в стремленье непреклонном.
ВЕСЕННЯЯ НОЧЬ
Ночи весенней смутные сны
Дарят долинам покров тишины,
Реки протяжные песни поют
В рптме ночных колыбельных минут.
Словно в идиллии,
Молят у лилии
Эльфы:
Позвольте остаться нам тут!
Скоро взойдет молодая луна,
Свет серебристый рассыплет она,
И проплывут над землей облака
Сном лебединым, неясным пока.
Вскоре, лучистые,
Девственно-чистые,
Высветят чувства картину слегка.
Так пробудись! Как бесценнепший клад,
Память живую отыщет твой взгляд.
Здесь ты один. Созови на совет
Воспоминания прожитых лет.
Тихо, как облако,
Призраком облика
Время проступит сквозь пепельный свет.
Слышишь, как птицы поют в сосняке...
Все, что мечтал ты услышать в тоске,
Опытом прожитой жизни измерь
Все, что открыл ты в природе теперь,—
В лунном свечении
Лед облегчения
Прежних страданий твоих и потерь.
ХЕНРИК АРНОЛЬД ВЕРГЕЛАНН
ВЕСНЕ
Весна! Спаси меня, весна! Тебя любил я всех нежнее.
Трава ценней, чем изумруд, И анемоны — сердце года, Хотя наступит время роз.
Онп порою снились мне,
Ко мне склонялись, как принцессы.
Но Анемона, дочь весны, всегда душой моей владела.
О Анемона, подтверди, как я склонялся пред тобою!
Ты, мать-и-мачеха, и ты, бездомный пыльный одуванчик,
Скажите, как я вас ценпл — превыше злата неживого.
Ты, ласточка, поведай всем, как для тебя я пир устроил, Когда вернулась из скитаний Ты, как посланница весны.
Скажи холодным облакам, чтоб не вонзали больше иглы В мою израненную грудь...
Ты, старый дуб, как божество Мной почитаемый, я почки Твои воспел, как жемчуга!
Хотелось стать мне юным кленом
И крону нежную мою связать с твоим бессмертным корнем!
Скажи, старик, что это правда, Ты патриарх — тебе поверят.
Ты защити, а я вином поить весною корни стану И бескорыстьем поцелуя все шрамы вылечу твои.
Весна! Старик давно охрип, У анемон устали руки, Простертые к тебе с мольбой,—" Спасти того, кто любит верно.
МОЕЙ ЛАКФИОЛИ
Когда ты блеск утратишь свой, я не прощусь с твоей листвой, я буду там, где мы росли, как часть земли.
Тебе я шлю последний крик, последний взгляд к тебе прпннк; и в трепете воздушных струй последний поцелуй.
Я дважды прикоснусь к устам, сначала попрощаюсь сам, а роз моих любимых куст твоих коснется уст.
С ним разминусь, уйду во тьму... Ты передай привет ему, пусть на могиле зацветет, когда пора придет.
Хочу, чтоб на груди моей лежала роза новых дней... Прошу, в дом смерти призови ты только свет любви.
АРМИЯ ПРАВДЫ
Слово? Кто услышит слово,
боль стихов?
Вечна беззащитность слов, И когда слова готовы
в бой идти, где им силы наскрести?
Правдой мир пренебрегает.
Но пред ней небо блеск своих огней в молнии переплавляет.
Это весть, что величье правды — есть.
Почему ж в сраженье этом
не видна
та, что небом рождена и одета звездным светом?
Что ж вперед на врага нас не ведет?
Почему не разбивает
войск шатры там, где в бой идут миры, где героев убивают?
Тем, кто должен пасть, дай над жизнью власть.
Войско тьмы сломить не просто.
Так прочны
суеверия опоры, так черны, что от люльки до погоста
краток путь. Трудно тьму перешагнуть.
Но — вперед! — сквозь боль и беды,
войско слов!
Ведь творцом в конце концов вам обещана победа.
До конца — с правдой, детищем творца.
Слово! Правды славный воин!
Ты храбрец!
Из достойнейших сердец будет храм тебе построен.
Мир простер над тобой небес шатер.
Слово! Приоткрой забрало
и — вперед. Сила слова все растет, хоть порою сил так мало.
Лишь тебе Вечность суждена в борьбе.
Потому, малыш отважный,
не ропщп, в пораженье отыщи отблески победы важной.
В мраке лжи тропку правды подскажи.
Я САМ
Неужто я не в духе, Моргенблад? Хоть мне необходимо только
солнце, чтобы от счастья громко рассмеяться...
Вдохнув листвы нежно-зеленый запах, я, как от легкого вина,
пьянею и забываю бедность п богатство, друзей моих и недругов не помню.
О щеку трется кошка нежной шерстью и ссадины душевные
врачует; в глазах собаки, как на дне колодца, топлю я беды горькие мои.
Плющ под окном мне на ладонях листьев
приносит разные воспоминанья, которые не надо бы хранить.
Прошепчут капли первого дождя мне имена людей, меня
предавших, и лабиринты дождевых червей онн отравят, соскользнув на землю.
Меня, кю сто восторгов испытал от центифолии столепестковой, меня всего один листок газетный принудить хочет, чтобы я убт
секунду радости.
А это — словно коварное убийство беззащитных небесно-нежных
п пурпурно-пышных беспечных бабочек; подобный грех бессмыслен и до дна души пронзает.
И еще — попытка серым пеплом седины мне волосы до срока
опалить,
стряхнуть жемчужины секунд счастливых, которые усердно сеет
время.
Нет, горе-борзоппсцы! Лпсьп когти напрасно вы вонзаете в скалу,
цветы и мох соскабливая с камня.
Как в раковине злобная песчинка, жемчужиной нападки станут
в сердце, и диадему крепнущего духа опн однажды радостно украсят.
Где ненависть? На тысячу локтей ее уносят, улетая, птицы, она, как снег, под вешним солнцем тает и растворяется в морской
пустыне.
Но почему бы крови не кипеть в живущих жилах? Разве справедливо лишить ландшафт кипящего ручья?!
Вы, ивы высочайшие, терпите, когда ручья стремительная пена среди камней омоет ваши корни.
Мне не по нраву вечно голубое, похожее на круглый глаз глупца,
извечно одинаковое небо. И разве небо хуже оттого, что в нем живут изменчивые тучи —
необъяснимые вассалы солнца?
И если бы я был совсем один,
то разве стал бы менее великим тогда господь наедине со мной?
Не жалуйся на беспросветность жизни, на звезды глядя,—• ведь они, мерцая, о вечности беседуют с тобой.
Сегодня ярко светится Венера! У неба тоже, может быть, весна? О ней мечтали звезды зимней ночью; теперь они сияют: Аллилуйя!
У смертных множество богатств несметных!
Душа, цветеньем неба наслаждаясь, приветствует цветение земли.
Она прекрасней, чем весною звезды, хотя зенит цветенья
не настал,
Я обнажаю голову пред ликом звезды вечерней. Словно дождь хрустальный, она на землю изливает свет.
В родстве с душою звезды.
По вселенной идет душа, лицо, как маску, сбросив
и грубый грим морщин стерев легко.
Потом в душе застынет звездный свет, напоминая алебастр покоя. Как статуя, душа внутри меня; внимательно в ее черты
вглядитесь!
Теперь они, наверное, такие, как вам хотелось. Да, они застыли
в немом сарказме.
У моей души — отныне кроткая улыбка трупа. Так почему же вы
опять боитесь?
О, черт! Под алебастром сердце бьется, смеется и трепещет. И не в силах к нему вы жадность дланей протянуть.
БЬЁРНСТЬЕРНЕ БЬЁРНСОН
МЫ ЛЮБИМ ЭТОТ КРАЙ
Да, мы любим край родимый, Край лесистых круч, Море, ветер нелюдимый, Небо в хлопьях туч. Любим дым родного дома, И отца, и мать. Стужи бодрость нам знакома, Солнца благодать.
Гаральд здесь набегам вражьим
Положил предел.
Хокон был нам верным стражем,
Эйвин песни пел.
Начертал здесь кровью Олаф
Крест на склонах гор.
Сверре вел из этих долов
С новым Римом спор.
На врага точили бенны
Топоры свои.
Торденскьольд в поход священный
Выводил ладьи.
Жены защищали кровью
Честь родной земли
И без жалоб участь вдовью
До конца несли.
Правда, нас немного было, Но хватало все ж,— Коль валила вражья сила, Все брались за нож! Лучше сжечь гнездо родное, Чем отдать врагу. Я напомнить вам, герои, Фредриксхалл могу!
Но насупилась погода, И пришла беда. Синеглазая Свобода Родилась тогда.
С нею все легко, и что там Голод иль война! Даже смерть для нас почетом Сделала она!
Враг бежал, покинув сечу,
Но, подняв булат,
Вышел нам визирь навстречу,
Наш названый брат.
Огорчась, без чувства мести
Спор вели мы с ним,
И теперь, три брата, вместе
Мы навек стоим!
Славь, Норвегия, свой жребий,
Ибо в дни тревог
Бог тебя услышал в небе
И тебе помог,—
Чтоб не жертвою кровавой,
Не ценой войны
Отстояли мы и право,
И покой страны.
Да, мы любим край родимый, Край лесистых круч, Море, ветер нелюдимый, Небо в хлопьях туч, И, как бились наши деды -~ Гордость наших лир,— Будем биться до победы, Но за вечный мир!
ПРИНЦЕССА
Принцесса в высокой светелке сидит, А парень проходит и в дудку дудит.
Эй, малый, зачем разыгрался? Уймись! Когда б не мешал ты, мечтой бы я ввысь Под солнце взлетела
.
Принцесса в высокой светелке сидит,
А парень идет и уже не дудит.
Эй, малый, ты что ж не играешь? Стыдись!
Когда б заиграл ты, мечтой бы я ввысь Под солнце взлетела
.
Принцесса в высокой светелке сидит, А парень проходит и снова дудит. Но в сумраке, плача, вздыхает она:
О чем я тоскую? Я, видно, больна, И солнце уж село
.
О, ЕСЛИ Б ТЫ ЗНАЛА!
Не смею с тобой завести разговор,
Не смеешь ты кинуть мне ласковый взор,
Брожу здесь, и думаю все об одном,
И вижу тебя за высоким окном,
И мысли плывут, словно челн без причала,
А нам ни спросить, ни взглянуть, как бывало,
О, если б ты знала!
Когда я стоял тут на страже всегда, Была ты со мной холодна и горда. Стал редким я гостем, но видел не раз, Что ты не отводишь от улицы глаз. Два глаза людей погубили немало. Лишь тех, кто не сдался, беда миновала. О, если б ты знала!
Но ты не узнала, и в горькой судьбе Стихи, как письмо, написал я тебе. С каким бы восторгом взлетело оно Туда, где ты, нежная, смотришь в окно! Уйду — чтоб не видела ты, не слыхала. Храни тебя небо от лютого шквала! О, если б ты знала!
МОРЕ ВСКРЫЛОСЬ
Море вскрылось, море вскрылось! Как зимою долги ночи, Ждать весны не стало мочи! Скоро ль синью вспыхнет море? Час ™ как месяц! То-то горе!
Море вскрылось, море вскрылось! Любострастник, лед скрипучий, Просит ласки солнца жгучей. Солнце греет — весь он млеет, Солнце прочь — и он твердеет.
Море вскрылось, море вскрылось! Шторм, ведь есть же лето где-то, Выбрось нам волнами лето! Приходи! Взмети буруны! Пусть поспорят с бурей шхуны!
Море вскрылось, море вскрылось! Виден парус, пароходы, Небо ясно, ясны воды. Мир нам шлет благие вести, В мир мы шлем деянья чести.
Море вскрылось, море вскрылось! Солнце, зной ли, дождь, прохлада Вся земля поет, им рада, И, влюбленный, обновленный, Дух ликует просветленный.
МНЕ ВСЕ В АПРЕЛЕ МИЛО
Мне все в апреле мило. Уходит то, что старо, И новому черед. А коль начнется свара, Так ведь покой гнетет. В желанье — вот где сила!
Мне все в апреле мило, И лед, под солнцем зыбкий, И штормы, и ветра, Надежды, сны, улыбки, Все говорит: пора! И лето прикатило!
НОРВЕЖСКАЯ ДЕВУШКА
Ты со смущеньем и насмешкой От этих слов уходишь вдаль,— Но я люблю тебя, норвежка, Чья прелесть тоньше, чем вуаль.
Твой взгляд скользит легко и странно, Как свет луны в полночный час, И есть ли лес такой туманный, Где б я не видел этих глаз?
Я так люблю твой профиль гордый,—"
Как яснозвездная зима,
Он чист. И все изгибы фьорда
В загадках твоего ума;
И эти пряди — белокуры, Обвиты лентой позади, Как в сказках древности амуры, Трепещут на твоей груди;
Люблю твой гибкий стан в движенье, Когда за свадебной фатой Ты прячешь смутное влеченье, Играя властью озорной;
И ножки — им дано природой Нести с победой дни твои Из царства силы и свободы В обитель долга и любви.
И эти губы — для счастливых Оберегает их Эрот. Корабль трофейный при отливах Моряк удачливый берет.
Люблю! Но вот судьбы насмешка: Ты не признаешь свой портрет. Не верит ни одна норвежка Всему, что говорит поэт.
МАРШ РАБОЧИХ
Раз, два! Строй! Равненье! Строй — залог удач в сраженье! В строй — и масса станет целым, Слабый — сильным, робкий — смелым! Веселей в строю дорога, Цель видней в строю намного: Предстает нам четкой, близкой, Как в бинокль артиллерийский!
Раз, два! Строй! Равненье! Строй — залог удач в сраженье! Если сотня выйдет строем, Кое-кто кошель раскроет; Если тысячи сплотятся, Шум такой начнется, братцы, Что от этакого глума Содрогнутся толстосумы!
Раз, два! Строй! Равненье! Строй — залог удач в сраженье! Если встанем, строй равняя, Все, от края и до края, От границы до границы, Недруг силе покорится-, И тогда, простой народ, Все у нас на лад пойдет.
ПЕР СИВЛЕ
ЖАВОРОНОК
Вон жаворонок,
он мал, да удал:
чтоб кочку сыскать,
он точкою стал
и песню запел,
запел в вышине,
видать по всему,
поверил весне:
— О хай! о хи! о тирилити!
Вон жаворонок взлетел за лучом, чтоб солнце достать и стать богачом, и так его трель трепещет светло, как будто не снег в полях, а тепло:
— О хай! о хи! о тирилити!
Вон жаворонок пропел — п пропал, на вереск слетел, зерна поклевал, а как поклевал — прощайте! — и вот всевышнему он хвалу воздает: — О хай! о хи! о тирилити!
Пошли тебе бог, невидимый птах, всего на земле за трель в небесах! И мне, если мрак и снег на пути, дай веру твою, чтоб песню найти:
— О хай! о хи! о тирилити!
СОЛНЦЕ
Нет, только взгляните,
как блещет огнем
над кручами шапка седая.
Там солнце струится
златящим дождем,
нам теплый привет посылая.
И тысячи взглядов,
от сна отходя,
стремятся напиться
сухого дождя.
— Да, всем нужно солнце, но солнечный свет — не ясное небо, где облачка нет.
Зима беспощадна,
и крут ее гнет,
глухим навалившийся снегом.
Но жизнь и под снегом
неслышно идет
навстречу весенним побегам.
Цветной и муравый
ковер расцветет,
и бабочка день свой
легко проживет.
*— Им всем нужно солнце,
но солнечный свет —
не ясное небо,
где облачка нет.
Мы господа славим,
и наша хвала
с молитвой возносится в небо.
Мы господа просим,
чтоб столько тепла
послал, сколько нужно для хлеба.
Дай солнца нам, боже,
оно в вышине
и в праздники — праздник,
а в будни — вдвойне.
Дай солнца нам, боже!
— Но солнечный свет —
не ясное небо,
где облачка нет.
ТОРД ФОЛЕСОН
У стен Стиклестада сошлись тяжело отжившее время и то, что прошло, сошлись не на шутку
и то, что погинет, и то, что на смену знамена поднимет.
Мечи обнажили для схватки всерьез король — добрый Улаф и Туре — злой пес. Рога затрубили, и кони заржали, и копья взлетели, и стрелы упали.
И был один воин, кто славу стяжал, он Улафа знамя достойно держал — Торд Фолесон смелый. С тех пор и доныне Норвегия помнит о доблестном сыне.
Спроси кого хочешь — расскажет любой, как, раненный насмерть, он бросился в бой, да, прежде, чем рухнуть, рванулся без страха, древко в поле битвы вонзая с размаха.
И в саге поется,
и мы подтвердим:
Торд рухнул — но знамя
стояло над ним.
И каждый так должен
за знамя бороться
по первопримеру
того знаменосца.
Кто умер за знамя, тот пал как герой, но знамя не дрогнет над нашей землей.
И каждому ясно, что правда — за нами, коль держит и мертвый победное знамя.
ПОЛЬША
УКРОЙ МЕНЯ, МАТЫ
Ребенок к груди материнской припал, ему хорошо — и малыш задремал. Проснувшись, играть побежит он во двор. Вот страшная туча идет из-за гор. От страха дрожа, прибежит он домой и с ревом уткнется в подол головой: •— Укрой меня, мама, спрячь!
По белому свету бредет пешеход, куда бы ни шел — он по кругу идет. И если однажды устанет идти, и если почувствует: все позади, бессильный, лежит он неведомо где, тоскуя, как птица о теплом гнезде:
— Укрой меня, мать-земля!
Ребенком я был — и мужчиною стал, мечтал о большом — и мечты растерял. В скитаньях бывала и жизнь не мила, да перед глазами дорога была. Но сердце устало, и ночь впереди, и вырвется вздох из усталой груди:
— Укрой меня, мать-земля!
КАЗИМЕЖ БРОДЗИНСКИЙ
КРАКОВЯКИ
Подбоченился, притопнул, поклонился чинно. Всякий раз, как песню кончат, кружит в танце девку И опять на землю ставит, лишь начнут запевку.
К солнышку — подсолнух, вкруг земли — светило, Вкруг тебя вращаюсь, так приворотила; К солнышку — подсолнух, вкруг земли — светило, Что же взор отводишь, очи опустила?
Яблочко румяно — путь заказан к саду, Хороша Олехна — рядышком не сяду. Как без речки рыбка мается, бедняжка, Так с твоей красою мне расстаться тяжко.
Конь мой из конюшни вырвался на волю, Сам к тебе помчался по широку полю; Без меня найдет он верную дорогу, Мне ж забыть тропинку к твоему порогу.
Пышен цвет весною, пташки распевают,
Всем весна в усладу, всем лучи сияют.
Я пока что молод, ты еще прекрасна,
Но краса и младость — все пройдет напрасно.
Долы задрожали, солнце туча скрыла, Когда ты другому взгляд свой подарила. Ой, моя Олехна, светик мой вчерашний, Нет меня с тобою — с кем заводишь шашни?
Зря словам я верил, зря теперь тоскую, Речь твоя — на ветер, песнь моя — впустую. Сгину — не заплачешь, вижу: бессердечна, Но тебя, покинув, буду помнить вечно.
Прежде, чем покину,— слышишь, дорогая? — Замолчат потоки, смолкнет шелест гая. Мотылек — к росинкам, рыба рвется в речку, Я стремлюсь, Олехна, к твоему сердечку.
Засветите плошки п поставьте с краю, А не то подружку в танце потеряю, Нет уж, не светите, лучше сгинем оба, Чтоб со мной осталась навсегда зазноба.
КУСТУ, ЦВЕТУЩЕМУ НА РАЗВАЛИНАХ
Из каких сторон родимых Ветер семечко принес, Чтоб в руинах нелюдимых Ты, цветущий куст, возрос? Век твой тяжек в этих голых, Хладных скопищах камней; В плодородных, щедрых долах Ты бы цвел куда пышней. Но тебя живит росою И лучом нещедрый край; Лепестков своих красою Эти камни осыпай. Хоть сурова и капрпзна,--Здесь теперь твоя отчизна.
АНТОНИИ МАЛЬЧЕВСКИЙ
МАРИЯ
(Фрагмент}
Может, в Венеции на карнавале Вы погуляли, вы побывали? Весело днем там и весело ночью, Люди хохочут, музыка грохочет,
Лица, как в сказках,
В причудливых масках,
Дож престарелый
С матроною зрелой,
Ксендз в длинной рясе,
А с ним лоботрясы
Ищут отрады,
Ищут услады,
Крытые лодки,
А в лодках красотки. Смех и веселье царят на канале. Вот как в Венеции на карнавале!
Мы по-иному, едем куликом, Едем санями с гиком и криком, Едем мы в масках На наших салазках. Кто мы такие, знать вы хотите? С нами садитесь, с нами катите. В гости охота — Настежь ворота! Строятся в пары Юный и старый, Ксендзы, краковянки, Евреи, цыганки, Ведьмы-гадалки, веселые черти, Только мошенников нету, поверьте. Едем санями, все дале и дале. Вот как на польском у нас карнавале!
— К нам в гости сегодня зайти не придется, Пан Мечник с татарами нынче дерется,— Слуга им ответил, взор бросил суровый, Плотней на воротах задвинул засовы. Но вот уж играют, поют и хохочут, Гремит барабан, погремушки грохочут, Ведут хороводы веселые маски, Сверкают нарядов веселые краски, Кружатся, и в воздух взлетают проворно, И в воздухе ножки мелькают задорно. Глядит и не может слуга надивиться, Уж в пляс самому захотелось пуститься, Старик изумленно глазами моргает, Глядит с любопытством, глядит и с опаской, Как движутся парами маска за маской. Но вот, протрубивши в рога из картона, Застыла на месте танцоров колонна.
Звук флейты разнесся над вольным простором, И песню запели неслаженным хором:
Так уж бывает, Смерть все хватает,
Роза в цвету, а уж червь подползает. Если вдруг в душу вкрадется тревога,
Бурю в душе поднимая, Если по воле сурового бога Праведный смертный стоит у порога
Светлой обители рая,— Пусть на мгновение скроется Злоба,
Раны ножом не коснется, Пусть прозвучит ему вещее слово:
Радость вернется — вернется!
Так уж бывает, Смерть все ...
Поділитися у соцмережах
