Жанр: Стихи
Европейская поэзия Xix века.
...приданом.
Попарно бабочки летают целым кланом. Здесь — пчелка, там — оса. Да, полнокровным Застал я мир, где счастьем поголовным Земля волнуется в томлении желанном!
И каждый запах, щебет каждой птицы
В глубины сердца вновь летит, взывая страстно
К мечте, к надежде — снова, снова, снова
Поцеловать твои священные крупицы,
Твою весну обнять, мой сладостный, прекрасный,
Родимый край, мое Отечество и Слово!
ОЛИВА
Олива старая, ты горбишься клюкою Под редкой зеленью, под жидкой пелериной, Тебя украсившей для смерти. Рой пчелиный В твоем дупле гнездится раной роковою.
Но каждый птенчпк, пьяный страстью вековою, На ветви немощной твоей, как мир, старинной, Ведет любовную охоту за невинной И пьяной птичкой,— всюду двое, двое!
О, как смягчат твой острый лик на тризне Живые прелести крылатой, юной жизни, Шумящей дивно и шуршащей от любви!
Они плодятся, как твои воспоминанья. О, нам бы, нам бы твой обычай умиранья, Ведь наши души — сестры, ставшие людьми!
KOCTAG КРИСТАЛЛИС
ПЕСНЯ КЛЕФТОВ
Когда же к нам придет весна, когда настанет лето, растают белые снега, и зацветет кустарник, и мы оружие свое наденем золотое и снова клефтами взойдем на горные вершины? На самой дальней высоте мы лагерь свой раскинем, пусть звезды с нами заведут вечернюю беседу, пусть самый первый луч зари привет нам посылает от солнца, восходящего на утреннюю службу. Пусть нам завидуют орлы, пусть соловьи нас будят и в быстрых горных родниках с водою ледяною купают нереиды нас и поцелуи дарят. Оружие повесим мы на сучья горных елей, и в пляс пойдем, и запоем, и грянет наша песня, как гром из тучи, как огонь от молнии летучей. Зверь задрожит и убежит, равнина затрепещет. Когда же к нам придет весна, когда настанет лето, когда мы клефтами взойдем на горные вершины?
ПОЦЕЛУЙ
Друзья к Захьясу-пастуху с расспросами пристали:
— Что это губы у тебя пылают краской алой? Черешни, ежевики ли отведал ты, а может, пригубил краски огненной, какой овечек метишь?
— Черешни я не пробовал, и ежевики тоже,
и краска вовсе ни при чём, я к ней не прикасался.
Послушайте меня, друзья, во всем я вам признаюсь.
В тени под елями я стриг моих овечек стадо,
алела шерсть, и ножницы вдруг тоже заалели;
гоню я стадо вниз к лугам, к зеленым сочным травам,
и что же вижу — вся трава в округе стала алой;
потом спускаюсь я к реке поить своих овечек
и вижу, что вода в реке мутнеет и алеет;
иду я берегом реки и в гору поднимаюсь,
и там, где бьет ключом родник, у самого истока,
склонилась девушка к воде, губами струй касаясь,
алеют губы у нее, как будто в краске алой,
в каком ручье, в какой реке испить ей доводилось —
алели воды, а от них кругом алели травы,
алели овцы, а от них и ножницы алели.
Свой посох бросил я, друзья, швырнул мешок на землю,
за косы девушку схватил и сразу прямо в губы
поцеловал, и губы мне тот поцелуй окрасил.
ОРЛУ
Из крохотного птенчика, из плоти слабосильной
ты превращаешься в орла с орлиной мощью, весом,
растишь аршинные крыла и когти в десять дюймов,
летаешь между облаков, витаешь над горами,
на скалах вьешь громады гнезд, ведешь беседы с хором звезд,
в небесный гром влюбляешься, над бездной забавляешься
с молниями дикими, и птичьи стаи криками
не зря приветствуют царя озерных крыл и горных.
И страсть моя в груди моей была когда-то крохой, из птенчика невзрачного, тощего, прозрачного пошла расти и обрела крыла, и вес, и когти, и сердце кровью залила, и мне нутро разорвала,
и превратилась вдруг в орла, в дракона, в привиденье,
и глубже всех гнездо свила в моем бесплотном теле,
и тайно гложет суть мою, судьбу мою съедает.
Я больше не могу бродить по сумрачной равнине.
Отныне я хочу взлететь, хочу, орел, вернуться
в обитель старую мою, в мое гнездо родное:
хочу в горах очнуться вновь, и быть с тобою рядом,
и этим братством дорогим все время наслаждаться.
Пусть по утрам и вечерам прохладный горный ветер
ко мне приходит, словно брат, приходит, словно мама,
ласкает голову мою и грудь мою ласкает.
Пусть волны горного ручья, любовь нежнейшая моя,
излечат горести мои водою животворной.
Пускай напевы птичьих стай, в кустарнике летая,
меня баюкают во сне и будят на рассвете,
пускай постелью будут мне в родной скалистой стороне
охапка веток — в летний час, а в зимний — груда снега.
Охапку веток наберу, дубовых и еловых,
хочу на ворохе ветвей лежать в горах ночами,
хочу под музыку дождей спать глубоко и сладко.
Орел, отныне я хочу вкушать плоды с деревьев, олений сыр и молоко от диких коз безумных. Хочу я слышать гул и треск из лона сосен, грабов, хочу над безднами бродить, над каменным обрывом, хочу глядеть по сторонам и видеть водопады, хочу я слышать, как в горах о скалы точишь когти, хочу ловить твой дикий крик и тень от диких крыльев. Хочу, хочу, но я — бескрыл, и улететь не в силах, и в муках время провожу, и гасну ежедневно. Орел, услышь мою мольбу, слети с небес на землю, дай крылья и возьми скорей меня с собою в горы, иначе съест меня живьем жестокая равнина!
ДАНИЯ
АДАМ ГОТТЛОБ ЭЛЕНШЛЕГЕР
НАСТУПЛЕНИЕ ВЕСНЫ
Зазеленело внезапно в долине, Все в изумрудах лесные короны, Даже в плетне, на любой хворостине Лопнуть готовы живые бутоны. Облик зимы убегающей жалок, К полюсу тащит она непогоды; Лежа на ложе из свежих фиалок, С нежной улыбкой проснулась природа.
Арфа, на ветках, от наледи ломких, Молча висела ты в снежной метели. Только бураны, бывало, в потемках Песни свои похоронные пели. Но ледяное твое одеянье Сжег огнедышащий взор Аполлона; Синего неба вдыхая сиянье, Переливаешься ты обновленно.
Арфа, настроить божественной Флоре Струны позволь твои перед игрою. Шар, пламенеющий в синем просторе, Горы окрасил пурпурной зарею. Вижу, как ветры вплетаются в травы; Слышу в тиши, как крыло жаворонка, Провозглашая всевышнему славу, В струны твои ударяется звонко.
Солнечный луч! Ты во взоре блуждаешь Девушки, чувство познавшей впервые. Словно сама красота, ты вонзаешь В сердце мне стрелы свои огневые.
Входят влюбленные тихо в дубраву... Если б улыбку вы мне подарили! Только тогда б, зазвучав величаво, Думы мои к небесам воспарили.
Вот, очарованы сладостным пеньем, Пестрой толпой соберутся пастушки У ручейка, что по белым каменьям Возле лесной пробегает опушки. Арфу, воспевшую их, окружая, Будут порхать в хороводе воздушном, То мне венкамп чело украшая, То поцелуем даря простодушным.
Даже до горцев, от времени белых, Отзвук достигнет мелодии дальней; Встанут в дверях они хижин замшелых, Чтобы прислушаться к арфе печальной. Голос могучего вешнего зова В песне уловят их чуткие уши, И переполнятся радостью новой Их неподвластные старости души.
Песня моя пастушку молодому Сердце встревожит. Мычащее стадо, Глянув на небо, погонит он к дому, Где его отдыха встретит награда. Он извлечет из свирели прилежной Струн отголосок, едва уловимый, И, растворяясь в природе безбрежной, Бога восславит, обнявшись с любимой.
Ах, я опять притязаю на чудо! В вещие сны погружаюсь блаженно, Чувствам нечетким вверяясь, покуда Мысль так туманна и несовершенна. Малая птаха способна едва ли Выразить смысл своего ликованья. Даже и песней весеннею я ли Живопишу волшебство мирозданья?
Ах, был один! Сквозь любые невзгоды Вечным огнем его песни пылали. Бог отворил ему двери природы. Он говорил, а вокруг лепетали!
Рунгстед! Все так же на бороздах тучных Злаки твои набираются силы; А у готических стен равнодушных Спит твой сказитель в объятьях могилы.
Эвальд Святой! До сих пор над лесами Датскими дух твой парит просветленный, Над беспокойными реет волнами, Слушает роз разговор благовонный. Пусть он озябшие струны согреет, В грудь мою пламя святое вдыхая! Только тогда моя песпя сумеет Высказать то, что лишь вижу пока я.
РАСКРАСАВИЦА, ОКОШКО ОТВОРИ!
Раскрасавица, окошко отвори,
Твой любимый ждет.
Что за нега в соловьиных голосах!
Бледный месяц бродит в синих небесах.
Раскрасавица, окошко отвори,
Друг твой у ворот.
Раскрасавица, руки не отнимай,
Сердцу все больней!
Ах, ни сна мне, ни покоя больше нет
С той поры, как я узнал тебя, мой свет.
Раскрасавица, руки не отнимай
У меня своей.
Раскрасавица, мне губки подари,— Я горю в огне.
Ты, которая мне рану нанесла, Излечи меня от сладостного зла. Раскрасавица, как розу, подари Свои губки мне.
АЛАДДИН НА МОГИЛЕ МАТЕРИ
Баю-бай, малютка спит! Сон и сладок, сон и долог! Эта зыбка не скрипит, И над ней незыблем полог.
Буря над моей судьбой,— слышишь? — плачет и хохочет. Червь могильный над тобой,— видишь? — крышку гроба точит.
Спи-усни! А я спою — счастье пусть тебе приснится. Слышишь? Баюшки-баю, не темна ль твоя светлица?
Соловей выводит трель. Ты довольна ль чистой трелью? Ты качала колыбель: нынче я над колыбелью.
Мама, мама! Погляди, мы с тобой сыграли шутку: кустик на твоей груди, я из ветки сделал дудку.
Пусть тебя повеселит звуком жалобным и чистым, будто зимний вихрь свистит по ночным кустам безлистым.
Ах, уж мне пора идти!
На твоей груди продрог я —
в целом мире не найти,
где бы вновь согреться смог я.
Баю-бай, малютка спит! Сон и сладок, сон и долог! Эта зыбка не скрипит, и над ней незыблем полог.
КАКИМИ СТАЛИ ВЫ, КРАСНЫЕ РОЗЫ
О розы счастья, и сейчас Полны вы аромата. В своем молитвеннике вас Лелеет память свято.
Не раз, кладя на пурпур тень, Вас кистью смерть касалась; Но не забыть тот юный день, Тех роз далеких алость.
Любую жилку знаю я На благородной ткани. Там, где горит слеза моя, Искрились росы ране.
ТОСКА ПО РОДИНЕ
Ветры дивные закатов, Как тревожите вы грудь! Волны летних ароматов Луговых, куда ваш путь? Может быть, на снежный брег, К родине моей ваш бег? Донесете ль в мир былого — Сердца горестное слово?
Солнце алое сгорело, Скрылось в каменной золе. Я стою белее мела В одиночестве и мгле. Нет в краю родимом скал. Ах, но я безроден стал! Лишь во сне я вижу травы, Зелень дремлющей дубравы.
Ты, норвежец, в день ненастья, Помнишь — горько клялся в том, Что покой, любовь и счастье Дарит лишь родимый дом. Ты, швейцарец, житель гор, Вел такой же разговор! Манит вас тоска святая, Скал привычных цепь литая.
В вашей памяти утесы Неприступные царят, Мне же голых глыб откосы Ум гнетут и ранят взгляд.
Я пою хвалу сосне, Датским букам по весне! Здесь же — разве успокою Душу бледною рукою?
Не текут в моей отчпзне Реки в глиняной пылп; Море там — праматерь жизни -Серебром горит вдали! Дарит Дании покой, Гладит ласковой рукой, И прибой, волной атласной, Льнет к груди ее прекрасной.
Тихо, тихо! В лодке зыбкой Дева сквозь тростник плывет, С нежной цитрой и улыбкой В час полуночный поет. Чистый тон! О, счастья луч! Эта песня — к сердцу ключ. Но печалюсь я и плачу. Что я в милой песне значу?
То — не датские напевы, И слова — язык иной. Нет, не так мне пели девы В отчем доме, под сосной. Может, эта речь звучней, Но слова чужие в ней. Песнь твоя прекрасней грезы. Но прости мне эти слезы.
Песня Дании печальна, Словно вздох, слетевший с уст. Струи вод грустят кристально, Запах трав росистых густ. В милой роще столько раз Я сидел в закатный час. Мчат мечты меня в былое,— Вот и плачу оттого я.
Пела мама, умирая; Путь мой скорбен с малых лет. Дания,— ты мать вторая,— Вновь увидимся ль, мой свет?
Жизнь непрочная жалка. Смею ль я, издалека Возвратясь, в последней муке Протянуть отчизне руки?
КРИСТИАН ВИНТЕР
ПТИЦА, ЛЕТИ!
Птица, лети! Над простором озерным
Стелется темная ночь.
Солнце за лесом скрывается черным,
День удаляется прочь.
Ты поспеши к своим детям пернатым,
Чтоб, возвратившись опять,
Длительный путь к своим певчим пенатам
Мне поутру описать.
Птица, лети! Над волною зеленой
Крылья свои распахни.
Если ты встретишься с парой влюбленной,
В душу любви загляни.
Тот лишь певцом называть себя смеет,
Кто научился любить;
Все, что вместить в себя сердце умеет,
Должен я в песню вместить.
Птица, лети! Над волною журчащей
Сладостно к дому лететь
И, затаясь под лепечущей чащей,
Вдруг о любимом запеть.
Если бы мог я взлететь за тобою,
Точно я выбрал бы путь.
Здесь же могу я лишь вслед за листвою
Вновь о любимой вздохнуть.
Птица, лети! Над волною широкой,
Там, в поднебесном краю...
Где-то, в прибрежной дубраве далекой,
Милую встретишь мою.
Стан, как тростинка, как розы, ланиты;
Очи сулят забытье;
По ветру темные кудри развиты... Ах, ты узнаешь ее.
Птица, лети! Бьются волны со стоном,
Полночь вздыхает сквозь сон,
Клонят деревья прощальным поклоном
Листья трепещущих крон.
Нет! Ты не вслушалась даже в стенанья
Певчих, родных твоих стай!
Будь хоть со мною добра: на прощанье
Отдыха мне пожелай.
ТОМЛЕНИЕ
Любовной песни трели, Мешая мне заснуть, Из темных чащ летели И мне теснили грудь. Открыл окно я. Где-то Соловушка свистал И всем, что было спето, Тебя напоминал.
Рожок почтовый, дальний, Вздох ветра в тишине И свет звезды печальной Будили память мне. Твоя душа витала Над ночью колдовской; И сердце трепетало, Пронзенное тоской.
К тебе мечта стремилась, В ночи твой взор следя; Ах, сердце, как ты билось, Ответа не найдя. Лишь липы шевелили Ветвями иногда, На листьях росы стыли И на небе звезда.
Ты знаешь ли, как свято Я верю до сих пор,
Что и теперь жива ты Судьбе наперекор? И через ров могилы На берег жизни вновь Твой облик, сердцу милый, Перенесет любовь.
НОЧЬ БЫЛА МЯГКА И НЕЖНА
Снами летучими
Тени сгустились,
Звезды за тучами
Тихо укрылись.
Наши печали
В липах дремали.
Были одни мы на целой земле!
Все словно пело во мгле.
Чудо слияния
Душ воедино...
Воспоминания:
Горя годины,
Бури и штили
Мимо скользили.
Памяти змеи заснули давно —"
Слиты мы были в одно.
Словно спаяли мы
Душ наших свечи,
Словно смешали мы
Думы и речи.
Чувства и грезы
Гибко, как лозы,
Переплелись. И любовь нам одна
Небом была крещена.
Волны ли, звуки ли, Вздохи ль томления Нежно баюкали Наше забвение. Плыл наш привет К звездам, чей свет, Благословляя из вечности нас, Нас обручил в этот час.
НА РОДИНЕ
В море небес Тело ястреба тает, Радужный лес Кукушат укрывает; В чреве вулканов Сны великанов Осень листвой заметает.
Пахнет жнивье — Воздух родины пью я; Все здесь мое, И об этом пою я; Грежу безбрежно, Ярко и нежно; Плещутся волны, ликуя.
Здесь я забыл,
Как в жестокой разлуке
Струн я будил
Бесполезные звуки;
Песни и думы
Были угрюмы,
Как кандалов перестуки.
Песня моя
Реет в небе счастливом!
Кланяюсь я
Этим дедовским нивам;
Через долины
Звуков лавины
Льются единым порывом!
ХАНС КРИСТИАН АНДЕРСЕН
ГЕФИОН
Вот Гюльфе пирует — король молодой... Горят рудо-желтые свечи, Сверкает и пенится мед хмелевой, Медовые слышатся речи...
Обходит веселая чаша гостей,
И снова идет вкруговую,
А странница с арфой стоит у дверей,—!
Сыграет...—
Ладь песню другую!..
Звенит, говорит и рокочет струна,
Срываются звуки каскадом,
Растут словно буря — стеною стена,
Бегут диких буйволов стадом,
И песня бушует, как ветер степей...
Так бьются — за стаею стая —
Студеные волны холодных морей,
Скалистые кручи лобзая!
Все громче и громче... Вот жалобный стон
Впивается в сердце стрелою.
Все тише, все тише... То арфы ли звон,
Иль птицы летят стороною?..
И слушает Гюльфе, не чуя души:
За песню певице награда,—
Две пары волов запрягай и паши
Лесную новину, услада!..
Что за день успеет отрезать твой плуг,
Прими в дар из рук из царевых!..
И странница вышла, и смолкли все вдруг
В пиру на скамьях на дубовых...
Чу, словно запела она на струнах!..
Нет, буйволов реву я внемлю!..
Чу, словно гроза расходилась в горах!..
Нет, плуг это врезался в землю!..
Чу, песня опять заиграла — грозна,
Как шум снегового обвала!..
Нет, это от Сконии плугом она
Новину себе отпахала!..
Вот в борозды справа заходит вода,
Вот остров вздымается слева...
Леса и курганы, прощай навсегда!..
Хвала тебе, Гёфион-дева!..
ДАНИЯ—МОЯ РОДИНА
В цветущей Дании, где свет увидел я, Берет мой мир свое начало; На датском языке мать песни мне певала, Шептала сказки мне родимая моя...
Люблю тебя, родных морей волна, Люблю я вас, старинные курганы, Цветы садов, родных лесов поляны, Люблю тебя, отцов моих страна.
Где ткет весна узорные ковры
Пестрей, чем здесь, богаче и душистей?
Где светит месяц ярче и лучистей,
Где темный бук разбил пышней свои шатры?..
Люблю я вас, леса, холмы, луга,
Люблю святое знамя
Данеборга
,—
С ним видел бог победной славы много!..
Люблю я Дании цветущей берега!..
Царицей севера, достойного венца, Была ты — гордая своею долей скромной; Но все же и теперь на целый мир огромный Звенит родная песнь и слышен звук резца!.. Люблю я вас, зеленые поля! Вас пашет плуг, места победных браней!.. Бог воскресит всю быль воспоминаний, Всю быль твою, родимая земля!..
Страна, где вырос я, где чувствую родным И каждый холм, и каждый нивы колос, Где в шуме волн мне внятен милый голос, Где веет жизнь пленительным былым... Вы, берегов скалистые края, Где слышны взмахи крыльев лебединых, Вы — острова, очаг былин старинных, О, Дания! О, родина моя!..
РОЗА
Ты улыбнулась мне улыбкой светлой рая. Мой сад блестит в росистых жемчугах, И на тебе, жемчужиной сверкая, Одна слеза дрожит на лепестках.
То плакал эльф о том, что вянут розы, Что краток миг цветущей красоты... Но ты цветешь,— и тихо зреют грезы В твоей душе... О чем мечтаешь ты?
Ты вся любовь,— пусть люди ненавидят! — Как сердце гения, ты вся одна краса,— А там, где смертные лишь бренный воздух видят Там гений видит небеса!..
ГЕНИЙ ФАНТАЗИИ
Живу я в тишине, в тени долины влажной, Где резвые стада пасутся под горой, II часто с пастухом внимаю стон протяжный Влюбленных голубей вечернею порой. Когда ж его свирель звучит о счастье нежно И Филис падает на грудь к нему — небрежно Я возле мыльные пускаю пузыри, Где блещет радуга прощальная зари...
На сумрачной скале, где старый замок дремлет,
В развалинах шумлю я с ветром кочевым;
В чертогах короля мне важность робко внемлет,
И в бедной хижине я плачу над больным.
Я в трюме корабля за тяжкими досками
Смеюся и шучу над звучными волнами,
И в час, когда горит румяная заря,
Задумчиво брожу в стенах монастыря.
В ущелье, между скал, в пещере одинокой
Я демонов ночных и призраков бужу,
На мрачном севере, зарывшись в снег глубокий,
Я молчаливые дубравы сторожу.
На поле грозных битв, в час краткого покоя,
Победой близкою баюкаю героя,
Со странником в степи кочую и певцам
Указываю путь к бессмертным небесам.
Ребенок сам — с детьми я чаще всех бываю, Доступней волшебство невинным их сердцам, И маленький их сад при мне, подобно раю, Цветет и сладко льет душистый фимиам. Их тесный уголок становится чертогом; И аист кажется им странным полубогом, Когда он по двору разгуливает, хмур... И ласточка для них — весенний трубадур.
И часто я с детьми при вечере румяном Гляжу на облака, плывущие вдали.
Как дышится легко в саду благоуханном, Как нежно нам журчат ручьи из-под земли! Мы видим, как, сребрясь, за горы убегает Гряда отсталых туч, и радуга сияет Алмазным поясом по светлым небесам, И чайка белая ласкается к волнам...
И я с тобою рос; когда ты был ребенком, Сидели мы вдвоем, смотрели на камин, Следили за игрой огня на угле тонком, Где возникал и гас рой пламенных картин. Мы сказки слушали, не зная лжи опасной, Звучали вымыслы нам правдою прекрасной, И с херувимами — покорные мечте — Мы бога видели в небесной высоте.
КОРОЛЕВА МЕТЕЛЕЙ
Темной ночью метель и гудит и шумит, Под окошком избушки, летая, свистит; А в избе при огне, у сырого окна,
Ждет красотка кого-то одна. Все на мельнице стихло... Огонь не горит... Вышел мельник-красавец, к красотке спешит. Он и весел, и громко и стройно поет,
И по снежным сугробам идет. Он и с ветром поет, и с метелью свистит, По сугробам глубоким к красотке спешит... Королева метелей на белом коне
Показалась вдали, в стороне. И завыл ее конь, как израненный зверь, И запела она:
Мой красавец, теперь — Ты так молод, прекрасен — со мною пойдем.
Ты не хочешь ли быть королем? У меня есть чертоги в горе ледяной, Блещут радугой стены и пол расписной, И на мягком сугробе нам быстро постель
Нанесет полуночи метель
. Все темно, и метель и шумит и гудит...
Мой красавец! Не бойся, что месяц глядит,—• Чтоб не видел он нас — до земли с облаков
Заколеблется полог снегов...
Ярко солнце блестит в голубых небесах, И сверкают пылинки на снежных полях, II па брачной постели покоится он —
Тих и свеж его утренний сон...
ФРЕДЕРИК ПАЛУДАН-МЮЛЛЕР
ИЗ СОНЕТОВ АЛЬМЫ * * *
Мне подлинную жизнь дал ты один, С тобой одним душа вздохнула смело. Я прежде в одиночестве немела, Жила, как в тишине морской — дельфин.
Пробился зов твой сквозь вечерний сплин, Когда, казалось, все оцепенело. Твой голос влек и мысль мою и тело, Меня на волны вынес из глубин.
Твой голос огласил немые своды,
И жизнь в гармонии предстала ясной,
Ты распахнул весь мир передо мной.
О, не смолкай! Тебя ждала я годы. Ты мой певец! И песнь твоя прекрасна. Тебе лишь верю — твой дельфин ручной.
Мечтала я — но как мечты мне лгали! Так живо представлялось мне порой, Что я вольна, что стерся образ твой, Живу, как прежде,— в мире и печали.
Я чувствовала — дни мои нищали. Казалось мне, что я сосуд пустой, Что драгоценный выплеснут настой, Я ветвь сухая — и листы увяли.
Очнулась я негаданно-нежданно. Тебя вернул мне день новорожденный -Твой образ вспыхнул на заре багряной.
И полон вновь сосуд опустошенный, И к сердцу мощною волною рвется Поток блаженства, что Тобой зовется.
Я думаю о нас и всякий раз Озарепа надеждою подспудной. Дышу я нашей жаждой обоюдной, Я вижу сев и близкой жатвы час.
На зов наш общий жизнь отозвалась, И обновляться нам ежеминутно, Пока мы не достигнем цели трудной, Пока не осенит блаженство нас.
О, может быть, мечты осуществимы! Была я тихой речкою равнинной, Но встретила тебя, и с этих пор
Влечет меня поток неудержимый, И наши волны, слившись воедино, Стремятся радостно в морской простор.
Ты мне дарил раздумий строй высокий И знать хотел, что дни мои таят. Но зазвучало слово невпопад, Когда любви в тебе иссякли токи.
Другую повстречал. К чему упреки,
Когда ты новой жаждою объят?
Но в прошлое я обратила взгляд,
В былой Эдем, о мой Адам жестокий,—
Ах, если б я склонилась обреченно И боль, со свистом воздух рассекая, Пронзила грудь мою — стрелы острей,—
Сравнилась бы со скрипкою тогда я, Разбитой вдребезги и возрожденной, Чей звук красивее — пускай слабей.
О, как ни велика твоя впна, Как ни тяжка раскаянья десница — Пусть ею твой покой не замутится, Пусть жизнь твою не омрачит она.
Что с достоянием твоим сравнится? Тебе судьба банкрота не страшна. Есть бедная душа — твоя должница, Которая тобой одарена.
Любимый! Разве ждал ты воздаянья, Неся мне клады счастья и страданья? Каких богатств ты не делил со мной!
И коль придет когда-нибудь расплата, Твоя должница, что тобой богата, Заплатит тем, что дал ты ей самой.
ХОЛЬГЕР ДРАХМАН
ТАМ ПРАВИТ ЗВУК
Там правит звук —
средь одиноких мук, средь призраков лесных он возникает; там всякий зверь и всякое дыханье, и существа, что воздух населяют, и камень, в ком давно остыла страсть,— все словно бы предчувствует страданье, все отдано отчаянью во власть.
О, что это встает передо мной
за соснами и скалами? Проклятье!
Там призраки сливаются в объятье,
глаза горят — им страшен свет дневной,
и судорожно руки сплетены,
и губы всё, что любят, проклинают,
и в странных очертаньях оживают
моей умершей молодости сны!
Навечно ли я отдан им во власть? Не я ль изведал горькие страданья, не я ль изгнал из сердца пыл и страсть и стал как те, что воздух населяют? Не я ль обрел средь одиноких мук счастливое и вольное дыханье, что призраков бесплотных побеждает? Чего же я боюсь? —
Там правит звук!
ИМПРОВИЗАЦИЯ НА БОРТУ
Вот-вот и ночи белые уйдут, И мрак поднимется из вод пролива, И волны громко песню заведут, Что зреет тихо и неторопливо.
Вот-вот и замутится окоем,
Взлетит над морем, с ним простившись, птпца.
Забудется природа долгим сном,
Придет пора и песням измениться.
Пока же ночь, прозрачный свет даря, Укрыла море крыльями своими. Пока же золотым перстом заря Над кронами свое выводит имя.
И нашу лодку движет бриз ночной, Она легка, как странник беззаботный. Нас бог зари ссудил златой казной И песнею, звенящей и свободной.
Мы воздадим ему огнем вина, Его восславим гимном в час румяный. А срок придет — нас поглотит волна, Как Шелли — воды сумрачной Тосканы.
В ЧАСЫ ОДИНОКОГО БДЕНЬЯ
В часы одинокого бденья канал мне о чем-то журчит, врываясь в мои сновиденья, когда я дремлю наяву.
Не прерываема дробью копыт, тянется суток цепочка; канала прозрачная строчка в безмолвье одна не молчит.
Бывает, так к двери закрытой подходит певец наугад и песнею полузабытой затворника в сети влечет. Искусно личины срывает с утрат тот странник, певец тот незваный; невидимо старые раны у пленника кровоточат.
Следит он в окно потайное
за облаком в красном огне,
что катится в небо ночное
и шепчет домам о любви.
Певец, если б знал ты, что видится мне!
Все то, что мне струны открыли,
и все, что они утаили,
храню наяву и во сне!
Венеции спящей невнятица, слышу я плеск ее вод, их жалобы, стоны, их говор бессонный, когда набегут и откатятся снова под мост, на простор. Так зыбки они, невесомы, как те сиротливые гномы, сходившие с мраморных гор процессией траурной по двое в ряд, в их песне тоска невозвратных утрат, скорбно во тьме трепетало:
— Ах, Белоснежки не стало!
И память рождает видение: в белом убранстве дитя, лицо восковое, но будто живее,
я чувствую боль и смятение,
лоб мой пылает огнем,
а сердце придавлено льдиной:
морщинка на лбу так невинна,
и сложены руки крестом.
Я вижу — зеленый леандр соскользнул
с
...Закладка в соц.сетях
