Жанр: Стихи
Европейская поэзия Xix века.
...литься готовы, но не дала ей заплакать гордыня, и не сумел я промолвить ни слова.
Порознь идем; но, быть может, однажды вспомнит, что сердце рванулось и сжалось, и, как твержу себе:
Что же молчал я?
— скажет:
Зачем я от слез удержалась?
Гляну в глаза — будто читаю по книге открытой.
Взгляды не лгут, так для чего этот смех нарочитый?
Плачь! Не таись, нищенской нежности больше не пряча.
Плачь! Мы одни... Ты посмотри: я мужчина — и плачу!
Заря целует голубое платье залнва, золоченного лучами; целует солнце тучу на закате и одевает в золото и пламя; костер, сжимая жаркие объятья, ночь напролет целуется с ветрами. И даже ива льнет к воде, це.г, я ручей, когда ее целуют струи.
Если у тебя, у синеглазой, светится улыбка в ясном взоре, кажется мне, будто это блещет луч зари в синем море.
Если у тебя, у синеглазой, набежали на глаза слезинки, кажется, что это на фиалке вспыхнули росинки.
Если же глаза у синеглазкой в темноте озарены мечтою, ю мечта в очах ее лазурных кажется звездою.
*
Волны морские, пенные волны бьющего в дикие скалы прибоя, в саван из пены меня спеленайте, унесите с собою!
Буйные ветры, в горном ущелье гнущие кроны, яростно воя, смерчем и вихрем меня закружите, унесите с собою!
Грозные тучи с молнией в чреве, громом взорвавшие ночь надо мною, волнами мрака меня захлестните, унесите с собою!
Унесите, молю я, туда, где стихии вылечить смертью мне сердце сумеют. Унесите, молю! А иначе — что делать мне с болью моею?
И если ты не возвратишься снова, вконец измучусь я...
— Измучусь? Вы смеетесь, право слово!
Да я убью себя!
— Как так
убью
? Вздор. Не гневнте небо!
— Так: в омут головой!
*— Ну, нет...— Вот черствая душа! Эх, мне бы знать грамоту самой!
РАМОН ДЕ КАМПОАМОР
О ПОЛЬЗЕ ГРАМОТЫ
•— Составьте, падре, мне пнсьмо...— Ну что же,
кому оно, куда, я знаю...— Вы нас видели? О, боже!
Той темной ночью? — М-да...
i—• Простите! — Полно, это прегрешенье Не редкость: полночь... Он... '
Подайте-ка перо. Итак, вступленье:
Любимый мой Рамон!
1— Любимый?.. Ну, уж раз вы написали...
— Исправить? — Ах, нет, пет!
—
О, как мне грустно!
Так?
В какой печали я без тебя, мой свет!
В какой тоске пишу тебе я нынче...
— Всё, падре, так, ей-ей!
'— Для старца, дочь моя, душа девичья прозрачна, как ручей.
Мир без тебя — юдоль холодной почп,
С тобою — райский сон
. •— Святой отец! Пишите буквы четче!
Поймет ли мой Рамон? "^
— Тот наш рассвет п поцелуй тот сладкий...
— Как догадались вы? — Коль два в шблснных видятся украдкой,
ю, стало бьпь, J-ЕЫ...
ЭПИГРАММЫ * * *
Да, слава — вздор пред вечностью. И все же скажите: есть ли что-нибудь дороже?
Что такое любовь? Вот ответ без прикрас: Это целая жизнь, умещенная в час.
Как все узнали, что она грешна? Знать, слишком рьяно молится она.
Едва женившись, почему-то то и дело Он головой жены клянется смело.
Разят друг дружку люди наповал. И все зачем? Во имя лучшей жизни! А в результате на роскошной тризне пируют ворон и шакал.
Мне жаль тебя, мой бедный друг. Прими мое участье! Несчастный! Говорят, нашел ты в браке счастье!
Искусный волокита знает: иногда три тихих
нет
— синоним
да
.
ИТАЛИЯ
О том, что жизнь — господний дар, навряд ли спорить стоит. Но стоит ли она того, чего нам стоит?
Я был безумцем, чтоб мне провалиться, сводя с ума безумную девицу!
Все прелести твои благообразно пусть защищает платья бастион. У тайного соблазна свой закон: где тайны нет, там не ищи соблазна.
На том построен точный твой расчет, что слыть расчетливой сегодня не расчет.
Сия эпитафия — многим урок:
Был тем он, кем стал, а не тем, кем бы мог
.
КАРЛО ПОРТА
КАК ВАШЕМУ СИЯТЕЛЬСТВУ УГОДНО
Как Вашему Сиятельству угодно: Не спорю, в положении моем Хозяин вправе звать меня дерьмом И даже хлеще — это нынче модно.
Серчать па вас в ответ неблагородно, Напротив — грудь я выгну колесом, Как будто трапезундским королем Меня вы объявили всенародно.
Назвать меня навозом все равно, Что предсказать удачу в лотерее, Поскольку жить стихами мудрено.
Посмотришь, вы богаты, и весьма, И министерство платит все щедрее,—" Ну чем не хороша судьба дерьма!
Любить хладнокровно? Рассудочно? Дудки,! Кто любит умом — тот не в здравом рассудке!
Коль в руки попал к ней, терпи и не плачь: вчерашняя жертва — отменный палач.
Она насквозь лукава, не упорствуй: притворно все в ней — даже и притворство.
ДА, ГОСПОДИН МАРКИЗ
Да, господин маркиз, вы сверхмаркпз, Наимаркиз, и я вам не чета: Миланец Карло перед вами скис, Затем что кровь его не столь чиста.
Вы гладите животик сверху вниз И чешете пониже живота; Диван под вашей задницей провис, А у меня в желудке — пустота.
В письме и в чтенье вы ни в зуб ногой, И красноречья вы не образец, Но перед вами спину гнут дугой.
А я, не поднимая головы,
Пишу, и мне бы, на худой конец,—
Поклон такого олуха, как вы.
УГО ФОСКОЛО К ФЛОРЕНЦИИ
Хвала тебе, о брег,— тебя в долине Ласкает Арно столько лет подряд, Степенно покидая славный град, В чьем имени рокочет гром латыни.
Здесь вымещали гнев на гибеллине И гвельфу воздавали во сто крат У твоего моста, который рад Прибежищем служить поэту ныне.
Ты, милый берег, мне милей вдвойне: На эту почву поступью небесной Ступала та, что всех дороже мне,—
Здесь я впервые встретил чистый взгляд, Здесь я вдохнул — мне прежде неизвестный Ее волос волшебный аромат.
АВТОПОРТРЕТ
О ком мно плакать, как не о себе. Петрарка
Я худ лицом, глаза полны огня; Пытливый взор страданием отмечен; Уста молчат, достоинство храня; Высокий лоб морщинами иссечен;
В одежде — прост; осанкой — безупречен; Привязан ко всему не доле дня; Угрюм, приветлив, груб, чистосердечен: Я отвергаю мир, а мир — меня.
Не манит ни надежда, ни забава; Как радость, одиночество приемлю; Порою доблестен, труслив порой,—
Я робко голосу рассудка внемлю,
Но сердце бурно тешится игрой.
О Смерть, в тебе и отдых мой, и слава.
ГРОБНИЦЫ
(Фрагменты)
Посвящается Ипполита Пиндемонтв
Под сеныо кппарпсов, в хладных урнах,
Слезами скорби и тоски омытых,
Быть может, смертный сон не столь уж тяжек?
Когда не для меня теплом и светом
Разбудит солнце вновь цветы и травы,
Когда виденья будущего тщетно
Меня придут посулами смущать,
Когда твоим стихам, мой друг бесценный,
Я не смогу внимать с былым восторгом,
Когда и для меня утихнет голос,
Звучавший мне с высокого Парнаса,
Кикое утешенье обрету
Я под плитой, которая отделит
Мой прах от той золы, что высевает
На море и на суше злая Смерть?
Увы, мой Пиндемонте, и Надежда
Бежит гробниц, последняя Богиня,
И пеленою черной облекает
Забвение все то, что было в мире,
Когда пет сил противиться ему;
И человека, и его могилу —
Последнее о нем воспоминанье —
Все Время уничтожит под конец!
Но почему, скажите мпе, умерший Терять захочет малую надежду, Что да;ье прах его любимым дорог? Пусть, погребенный, он не видит света, По г тех, кому он дорог был, живет Завеишп свет ею лглсшей жизни.
Небесный дар ниспослан человеку — Хранить воспоминанья о любимых, Незримые, они живут средь нас, И если дорогое нам созданье Земля вскормила и приют последний Ему, как мать, участливо дала, Так пусть она священные останки От нечестивых ног и непогоды С такою же любовью сохранит, Да не сотрется имя на могиле, И пусть сей прах в покое пребывает В тепп больших задумчивых ветвей.
Теперь указ предписывает мертвых
За городской чертою хоронить
В могилах безымянных и огромных.
О Талия, и твой вернейший жрец
Вот так лежит в могиле безымянной',
В своем жилище тесном и убогом
Тебе он песнопенья возносил,
И ты в награду голову поэта
Украсила венком вечнозеленым
И диктовала песенки, смеясь.
Они кололи, словно злое жало
Того Сарданапала из Милана,
Который в Лоди праздно и беспечно
Все дни свои в бездействии провел.
О Муза, где ты? Я не ощущаю
Тот дивный трепет — самый верный признак,
Что ты опять, незримая, пришла.
Нет, я один под темными ветвями
О доме материнском размышляю...
Ему под этой липой ты являлась,
Теперь ее листы шумят тревожно.
О, почему, Богиня, не ласкают
Его могилу тенью и прохладой
Вот эти ветви,— ведь в былое время
Он здесь любил подолгу размышлять?
Быть может, ты, за городом блуждая,
На кладбище безмолвном и огромном
Все тщишься прах Парини отыскать?
Так знай, о Муза, что не только мирта
Не посадил над отпм прахом город,
Своею грязной похотью вскормивший
Скопцов-поэтов, тварей бесталанных, Но даже дат не выбил на плите; И, может быть, какого-нибудь вора Разрубленная шея кровоточит И рядом светлый прах собой сквернит. Послушай, как сырую землю роет Бездомный пес, слоняясь по могплам, И завывает с голоду протяжно. Взгляни — вон там из черепа пустого Является удод, как черный призрак, С креста на крест во тьме перелетая По полю скорби, и гнусавым свистом Он звезды милосердные клянет За то, что позабытые могилы Они сияньем кротким освещают. Но тщетно ты пытаешься, Богиня, У беспристрастной ночи утешенья Для своего поэта испросить. Увы, увы! Над этою могилой, Что вырыта без капли состраданья, Ни одного цветка не расцветет.
С тех самых пор, как проповедью страстной
С высоких алтарей зверье людское
Призвали к состраданию жрецы.
Живые милосердно отправляют
Покойников безгласные останки
В тот душный смрад и темноту слепую,
Где каждый то, что должен, обретет.
Могилы предков, праведно проживших,
Являлись алтарями для потомков,
С них Лары людям волю возвещали,
И с трепетом внимал благоговейным
Любой решенье предка своего.
Обряды почитания останков
Сквозь тьму веков дошли теперь до нас.
Когда не под плитою окропленной
Зарыто тело бренное бывает,
Когда над прахом ладан не курится
И запах тлена тягостно томит,
Когда изображения скелета
Смутить живущих страхом не умеют,
Лишь матери в тревоге непонятной
Глубокой ночью руки простирают,
Ища головку сына дорогого,
Страшась того, что вновь с тоской застонет
Мертвец, прося, чтоб к пебу вознесли
За упокой души его молитву.
Когда же над могилами любимых
Колышет ветер ветви кипарисов,
Растущих здесь, как знак любви извечиой,
И над плитою слезы пролились,
Тогда усопший ведает блаженство.
Друзья подчас у солнца урывают
Луч света, чтобы вечный мрак могильный
Не столь зловещим был для погребенных,
Ведь люди, умирая, смотрят в небо,
Пытаясь свет с собою унести.
Вода святая из ключей заветных
Фиалки, гиацинты, амаранты
Лелеяла на холмиках печальных,
И тот, кто, у могил любимых сидя,
Рассказывал о горестях и бедах,
Вдыхал благоухания такие,
Какими, верно, полон светлый рай.
Когда впервые я плиту увидел, Где прах сокрыт того, кто не страшился Правителей принизить всемогущих, Подрезав им лавровые венки, И указать народам, сколько крови И сколько слез им стоит самовластье, Когда я пред могилой преклонился Того, кто в Риме древнем возносил Высокий купол нового Олимпа, Когда остановился я пред прахом Того, кто в поднебесье разглядел Планеты с неподвижным ярким солнцем (А это Бритту верную дорогу Открыло к тайнам всех небесных тел!), О, как благословенна ты, вскричал я. Страна, где ветры сплои жизни полны, Которую с восторгом орошают Ручьн, стекая с гордых Апеннин! Луна, тобой пленившись, разливает По склонам зеленеющим сиянье, В котором виноградины прозрачны,
И пряный фимиам твои долины
Возносят к небу с тысячи цветов!
Флоренция, ты первой услыхала
Великий гимн, в котором воспевал
Свой лютый гнев Отвергнутый тобою!
Ты научила сладостным речам
Достойного собрата Каллиопы,
Который всемогущего Амура,
Нагого в Риме, в Греции нагого,
В пресветлые одежды облачил
И возвратил небесной Афродите!
Вдвойне благословенна, сберегая
Под сводами прекраснейшего храма
Свою былую славу! Пусть тебя
Седые Альпы плохо защищали,
Пусть ты была теснима не однажды,
Разграблена, поругана, гонима,
Но о своем былом воспоминанья
Ты сквозь века сумела пронести!
И если может гордое стремленье
К высокой славе разум наш зажечь,
Нам должно здесь внимать благим советам.
Витторио испрашивал не раз
У этих плит холодных вдохновенья
И, полон гнева на богов бесстрастных,
В молчании на сонный берег Арно,
Оглядывая дали, выходил.
Ничто не веселило взор поэта,
И бледность на челе его суровом
Еще бледней казалась при луне.
И вот меня, которого изгнали
В края чужие время, честь и совесть,
Меня к себе призвали хором Музы
И повелели гимн сложить суровый
Во славу всех, достойных вечной славы.
Когда своими льдистыми крылами
Седое время тщится уничтожить
И превратить в развалины гробницы,
Хранительницы Музы нежным пеньем
Способны оживить пустыню скорби —
Их сладостное пенье нарушает
Глубокое молчание веков!
Сюда пришла Кассандра в день зловещий,
Когда жрецы велели ей поведать,
Какой конец для Трои уготован,
Здесь плач ее пророчеством звучал,
Которому со страхом все внимали:
Вотще искать свой город вы придете,
Коль небо вас задумает вернуть
Из дальнего похода, эти стены,
Воздвигнутые здесь руками Феба,
Увидите дымящимися вы.
Но Трои неусыпные Пенаты
В могилах этих сохранят потомкам
Ее героев славный ряд имен.
Вы, ветви пальм и стройных кипарисов,
Посаженных невестками Приама,—
Увы, увы! — вы скоро разрастетесь,
Сумеете ли вы своею тенью
Моих отцов останки защитить?
Тому, кто отведет топор жестокий
От вас, блюдя былое благочестье,
Не местом скорби станут их могилы,
Но самым драгоценным алтарем
.
АЛЕССАНДРО МАНДЗОНИ К ФРАНЧЕСКО ЛОМОНАКО
Как Данте обрекла скитанью Флора По краю, где природы благодать Померкла перед ужасом раздора, Где трудно славу добрую снискать,—
Изгнанник сам, предметом разговора По праву ты избрал: тебе ль не знать, Что лучшим нет на родине простора, Что мачеха она для них, не мать?
Италия, вот от тебя достойным Награда! А потом ты прах лелеешь, Превознося пустые имена.
Что пользы от рыданий над покойным? Ты о своих ошибках сожалеешь, Ты каешься — и вновь себе верна.
К МУЗЕ
Неторный путь мне укажи, о Муза, Чтоб не угас огонь, что ты зажгла, И нерушимость нашего союза Плоды неповторимые дала.
С трубою — Данте, лебедю Воклюза — Милее лира; нет другим числа: Недаром Флора Аскру догнала, Оробии не стоит Сиракуза.
Любимец Мельпомены италийской, Ты нынче первый, или ты, что смелый Подъемлешь бич, плектрону отдых дав?
О Муза, если на стезе аскрийской Я упаду, одно хотя бы сделай — Пусть на своих следах лежу, упав.
РОЖДЕСТВО
Обвалом шумным сверженный С вершины поднебесной, Стремнинами кремнистыми Во мрак долины тесной Упал утес могучий И, грянувшись под кручей, Недвижимо на дне
Лежал, пока столетия Текли чредою длинной, И солнце не касалося Главы его старинной,^ Доколь благая сила Утес не утвердила На прежней вышине.
Так же с высот нпзвержены, Грехопаденья чада Коснели, злом согбенные, Поднять не в силах взгляда К обители желанной,
Откуда досказанный Исторг пх божий гнев.
Средь Господом отринутых Кто вправе был отныне С мольбою о прощении Воззвать к Его святыне? Завет поставить новый? Разрушить ада ковы, Геенну одолев?
Но се — Дитя рождается, Ниспослано любовью. Трепещут силы адские, Едва Он двигает бровью. С благой пришедший вестью, Он — паче прежней — честью Возвысил падший род.
Родник в надзвездной области Пролился щедрой влагой, Поит обитель дольнюю, Всем племенам во благо. Где тёрном дебрь кустилась, Там роза распустилась И дубы точат мед.
Предвечный сын предвечного! С начала дней какое Столетье вправе вымолвить: Ты начался со мною? Ты вечносущ. Вселенной, Тобою сотворенной, Нельзя вместить Творца.
И ты облекся низменной Скуделью плоти тварной? За что сей жребий выспренний Земле неблагодарной? Коль благость Провиденья Избрала снпсхожденье, Тогда ей нет конца!
В согласье с предсказаньями Прийти случилось Деве
В Ефрафов город с ношею Блаженною во чреве; Где предрекли пророки, Там и сбылися сроки, Свершилось рождество.
Мать пеленами бедными Рожденного повила И, в ясли уложив его, Колена преклонила В убежище убогом Перед младенцем-Богом, Спеша почтить его.
И, к людям с вестью посланный,
Гонец небес крылатый
Минул надменной стражею
Хранимые палаты,
Но пастухов безвестных,
Смиренно-благочестных,
Нашел в степном краю.
К нему слетелись ангелы Толпою осиянной, Глухое небо полночи Наполнили осанной. Так точно перед взором Творца усердным хором Поют они в раю.
И, гимнам вслед ликующим Взмывая к небосклонам, Сокрылись сонмы ангелов За облачным заслоном. Святая песня свыше Неслась все тише, тише —• И всякий звук исчез.
И пастухи, не мешкая, Указанной дорогой, Счастливые, отправились К гостинице убогой,— Где в яслях для скотины Лежал, повит холстиной, И плакал Царь небес.
Не плачь, Дитя небесное, Не плачь, усни скорее! Стихают бури шумные, Тебя будить не смея, Бегут во мрак кромешный С земли, доселе грешной, Лишь Твой завидят лик.
Усни, Дитя! Не ведают
Народы в целом свете,
Что Тот пришел, который их
В свои уловит сети,
Что здесь, в пещерке тесной,
Лежит в пыли безвестной
Владыка всех владык.
МАРТ 1821 ГОДА ОДА
СВЕТЛОЙ ПАМЯТИ ТЕОДОРА КЕРНЕРА, ПОЭТА И БОРЦА
ЗА НЕЗАВИСИМОСТЬ ГЕРМАНИИ, ПАВШЕГО В БИТВЕ ПОД ЛЕЙПЦИГОМ
ОКТЯБРЯ 18 ДНЯ ЛЕТА MCCCXIII,
ЧЬЕ ИМЯ ДОРОГО ВСЕМ НАРОДАМ,
СРАЖАЮЩИМСЯ ЗА ОТЕЧЕСТВО
Переправились через Тичино И, назад обратясь, к переправе, О единой мечтая державе, Непреклонные древним под стать, Дали клятву они, что пучпной Меж чужими двумя берегами, Меж двумя берегами-врагами Больше этой реке не бывать.
Дали клятву — и верные братья Отвечали им, полны отваги, Обнажая незримые шпаги, Что сегодня на солнце горят. И, священный обет подкрепляя, Протянулась десница к деснице. О, товарищ в жестокой темнице! О, в свободном отечестве брат!
Кто двух рек соименных и Орбы, Отразившей древесные своды, Кто Тичино и Танаро воды Сможет в По многоводном найти; Кто отнять у него сможет Меллу, Волны Ольо, течение Адды И журчащие струи прохлады, Что она вобрала по пути,—
Тот сумеет народ возрожденный Разобщить вопреки провиденью И ничтожные толпы мученью Беспощадному снова обречь: Если вольный народ — значит, вольный, Если раб — то от Альп и до моря, Радость общая, общее горе, А не только — природа и речь.
На лице выраженье страданья, Униженье в потупленном взгляде,— Словно нищий, что милости ради На чужбине находит приют, Жил в родимом пределе ломбардец: Жребий собственный — тайна чужая, Долг — пришельцам служить, угождая, И молчать — или насмерть забьют.
О пришельцы! Италия ныне, Отвергая господство чужое, Обретает наследье былое. О пришельцы! Снимайте шатры! Трепещите! От Альп и до Сциллы Вся она под ногой супостата Возмущенною дрожью объята, Недвижимая лишь до поры.
О пришельцы! На ваших штандартах Знак позора — печать фарисейства, Вы тайком замышляли злодейство, Лицемерно о воле крича; Всем народам пророча свободу, Вы набатом гремели в то время: Да уйдет иноземное племя, Незаконны законы меча!
Если ваша земля, где под гнетом Вы стенали — под вражеской сплои, Угнетателям стала могилой И пришел избавления час, Кто сказал, что не знать италийцам Избавленья от муки гнетущей? Кто сказал, что господь всемогущий, Внявший вам, не услышит и нас?
Он, кто красные волны обрушил, Чтоб они египтян поглотили, Он, кто в руку вложил Иаили Молоток и направил удар, Кто вовеки не скажет германцу: Получай этот край на поживу — Не тобою взращенную ниву, Мною щедро ниспосланный дар.
О Италия, всюду, где слышен Голос муки твоей безысходной, Где надежда души благородной Не погибла еще до конца, Там, где вольность сегодня в расцвете, Там, где втайне пока еще всходит, Где страдание отклик находит, Ты не можешь не трогать сердца.
Сколько раз на альпийских вершинах Знамя дружбы тебе представало! Сколько раз ты к морям простирала — К двум пустыням — отчаянный взор! День пришел — закаленными болью Ты гордишься своими сынами, Что встают под священное знамя, Чтобы дать иноземцу отпор.
О, бесстрашные, время настато! По пришельцу открыто ударьте: Жребий родины вашей на карте,—* Пусть решительной будет воина! Илп родина вольной воспрянет, Дав исполниться тайной надежде, Пли, больше забнта, чем прежде, Впредь под палкой пребудет она.
О, возмездия час долгожданный! Жалок тот, кто о дерзостной вспышке Должен будет судить понаслышке, Кто смущенно вздохнет неспроста, Сыновьям о борьбе повествуя,—
Я там не был
,— чуть внятно прибавит; Кто в торжественный час не восславит Стяг победный — святые цвета!
ПЯТОЕ МАЯ
ОДА
Его не стало. Замерло Беспамятное тело, Едва душа с дыханием Последним отлетела,— И замер мир, известием Внезапным потрясен.
Рукою рока властного
Была его десница,
Земля молчит, не ведая,
Когда еще родится,
Кто с ним сравнится участью
И прогремит, как он.
Свидетель славы пламенной, Я не сказал ни слова, Когда он пал, поверженный, Воспрял и рухнул снова, Когда восторги слышались И брань со всех сторон.
Далек от раболепия И суеты злорадной, Звучит о гордом светоче Мой стих над урной хладной, Что. может быть, забвению Не будет обречен.
На Рейне и в Испании И над брегами Нила Живая эта молния, Сверкнув, тотчас разила; Он лавры чужестранные В венец победный вплел.
Он славен был. По праву ли? •—' Решат потомки. Мы же Перед всесильным господом Главы склоняем ниже, Что духом созидательным Его не обошел.
Расчет и упоение Надеждой величавой, Стремленье сердца страстное Подняться над державой,— О чем мечтать безумие, Он наяву обрел.
Он все познал: растерянность И славы ликованье, Победу, отступление, Империю, изгнанье, Два раза в бездну брошенный, Два раза — на престол.
Он имя возгласил свое — И два враждебных века, Как перед властью жребия, Пред волей человека Смирились, справедливости Увидя в нем жреца.
Он дни окончил в праздности Среди природы дикой, Предмет глубокой зависти И жалости великой, Неистребимой ярости И веры до конца.
Как над пловцом вздымается Кипящий вал, которым Он перед этим поднят был И тщетно жадным взором Искал, не видно ль берега, Отдав надежде дань,—
Так образы минувшего Над сей душой нависли! Не раз потомкам брался он Свои поведать мысли,
Но на страницу падала Безжизненная длань.
Не раз безмолвным вечером, Невольник праздной скуки, Глаза потупя жгучие, Крестом сложивши руки, Стоял он — и прошедшее Теснило дух его.
Он вспоминал походные Шатры, огонь, редуты, Лавину грозной конницы И в жаркие минуты Сухие приказания И планов торжество.
Он должен был отчаяться, Душой изнемогая, Но нет! Нашла несчастного Рука небес благая, Подняв его решительно Над берегом чужим,
И душу повлекла его Дорогою цветущей К награде уготованной, К полям мечты зовущей, Туда, где слава прежняя — Пустое слово, дым.
О вера благодатная!
В веках себя прославя,
Ликуй, к триумфам признанным
Еще один прибавя,—
Ведь не был равным гением
Позор Голгофы чтим.
Усталый прах заботливо Храни от поношенья: Господь, дающий смертному И боль и утешенье, Один к одру изгнанника Пришел и сел над ним.
ДЖАКОМО ЛЕОПАРДИ
К ИТАЛИИ
О родина, я ви5ку колоннады, Ворота, гермы, статуи, ограды
И башни наших дедов, Но я не вижу славы, лавров, стали, Что наших древних предков отягчали.
Ты стала безоружна, Обнажены чело твое и стан. Какая бледность! Кровь! О, сколько ран!
Какой тебя я вижу, Прекраснейшая женщина! Ответа У неба, у всего прошу я света:
Скажите мне, скажите, Кто сделал так? Невыносимы муки От злых цепей, терзающих ей руки;
И вот без покрывала, Простоволосая, в колени пряча Лицо, она сидит, безмолвно плача.
Плачь, плачь! Но побеждать Всегда — пускай наперекор судьбе,— Италия моя, дано тебе!
Двумя ключами будь твои глаза — Не перевесит никогда слеза
Твоих потерь, позора. Вокруг все те же слышатся слова: Была великой ты — по такова
Теперь. О, почему? Была ты госпожой, теперь слуга. Где меч, который рассекал врага?
Где сила, доблесть, стойкость? Где мантий, лент златых былая слава? Чья хитрость, чьи старанья, чья держава
Тебя лишила их? Котда и как, ответь мне, пала ты Во прах с неизмеримой высоты?
II кто защитник твой? Ужель никто? — Я кинусь в битву сам, Я кровь мою, я жизнь мою отдам!
Оружье мне, оружье!
О, если б сделать так судьба могла, Чтоб кровь моя грудь итальянцам жгла!
Где сыновья твон? Я слышу звон Оружья, голоса со всех сторон,
Литавры, стук повозок. Италия моя, твои сыны В чужих краях сражаются. То сны
Я вижу или явь:
Там пепгий, конный, дым и блеск мечей, Как молний блеск? Что ж трепетных очей
Туда не обратишь? За что сражаются, взгляни в тревоге, Там юноши Италии? О, боги,
Там за страну чужую Италии клинки обнажены! Несчастен тот, кто на полях войны
Не за отчизну пал, Семейного не ради очага, Но за чужой народ, от рук врага
Чужого; кто не скажет В час смерти, обратясь к родному краю: Жизнь, что ты дал, тебе я возвращаю.
Язычества блаженны времена: Единой ратыо мчались племена
За родину на смерть; И вы, превозносимые вовеки Теснины фессалийские, где греки,
Немногие числом, Но вольные, за честь своей земли И персов и судьбу превозмогли.
Я думаю, что путник Легко поймет невнятный разговор Растений, и волны, и скал, и гор
О том, как этот берег Был скрыт грядою гордой мертвых тел Тех, кто свободы Греции хотел.
И прочь бежал тогда
За Геллеспонт Ксеркс низкий и жестокий, Чтобы над ним смеялся внук далекий;
На холм же, где, погибнув, Они нашли бессмертье, Спмоппд Поднялся, озирая чудный вид.
Катились слезы тихие со щек, Едва дышать, едва стоять он мог
И в руки лиру взял; Кто о самом себе забыл в бою, Кто за отчизну отдал кровь свою,
Тот счастье испытал; Вы, Грецией любимы, миром чтимы, Какой любовью были одержимы,
Какая страсть влекла Ва
...Закладка в соц.сетях
