Жанр: Стихи
Европейская поэзия Xix века.
...с под удары горького удела? Иль радостным был час, когда вы смело
Шаг сделали ужасный, Что беззаботно улыбались вы? Иль не могильные вас ждали рвы,
А ложе пышных пиршеств? Тьма Тартара и мертвая волна Вас ждали там; ни дети, ни жепа
Вблизи вас не стояли, Когда вы пали на брегу суровом, Ничьим не провожаемые словом.
Но там и Персию ждала награда Ужасная. Как в середину стада
Кидается свирепый лев, Прокусывает горло у быка, Другому в кровь загривок п бока
Терзает — так средь персов Гнев эллинов ярился и отвага. Гляди, средь мертвых тел не сделать шага,
И всадник пал, и конь; Гляди, и побежденным не пробиться Чрез павшие шатры и колесницы;
Всех впереди бежит, Растерзанный и бледный, сам тиран; Гляди, как кровью, хлынувшей из ран
У варваров, облиты Герои-эллины; но вот уж сами, От ран слабея, падают рядамп.
Живите, о, живите, Блаженными вас сохранит молва, Покуда живы па земле слова.
Скорее возопят из глубины Морской созвездья, с неба сметены, Чем минет, потускнев,
О вас воспоминание. Алтарь — Гробница ваша: не забыв, как встарь
Кровь проливали деды, С детьми в молчанье матери пройдут. О славные, я простираюсь тут,
Целуя камни, землю; Хвала и слава, доблестные, вам Звучит по всей земле. Когда бы сам
Я с вами был тогда, Чтоб эту землю кровь моя смягчила! Но коль судьба враждебная решила
Иначе, за Элладу Смежить не дозволяя веки мне В последний раз на гибельной войне,—•
То пусть по воле неба Хоть слава вашего певца негромко Звучит близ вашей славы для потомка!
ВЕЧЕР ПРАЗДНИЧНОГО ДНЯ
Безветренная, сладостная ночь,
Среди садов, над кровлями, безмолвно
Лежит луна, из мрака вырывая
Вершины ближних гор. Ты спишь, подруга,
И все тропинки спят, и на балконах
Лишь изредка блеснет ночной светильник;
Ты спишь, тебя объял отрадный сон
В притихшем доме, не томит тебя
Невольная тревога; знать но знаешь,
Какую ты мне рану нанесла.
Ты спишь; а я, чтоб этим небесам,
На вид столь благосклонным, и могучей
Природе древней, мне одну лишь муку
Пославшей,— чтобы им привет послать,
Гляжу в окно.
Отказываю даже
Тебе в надежде я,— она сказала,—
Пусть лишь от слез блестят твои глаза*.
День праздничный прошел, и от забав
Теперь ты отдыхаешь, вспоминая
Во сне о том, быть может, скольких ты
Пленила нынче, сколькимп пленилась:
Не я — хоть я на то и не надеюсь —
Тебе являюсь в мыслях. Между тем
Я вопрошаю, сколько жить осталось,
И на землю бросаюсь с криком, с дрожью,
О, как ужасны дни среди цветенья
Такого лета! Но невдалеке
С дороги песенка слышна простая
Ремесленника, поздней ночью — после
Вечернего веселья в бедный домик
Идущего; и горечь полнит сердце
При мыслп, что на свете все проходит,
Следа не оставляя. Пролетел
И праздник, а за праздником вослед
Дни будние, и все, что ни случится
С людьми, уносит время. Где теперь
Народов древних голоса? Где слава
Могучих наших предков? Где великий
Рим и победный звон его оружья,
Что раздавался на земле и в море.
Все неподвижно, тихо все, весь мир
Покоится, о них забыв и думать.
В дни юности моей, когда я ждал
Так жадно праздничного дня,— и после,
Когда он угасал,— без сна, печальный,
Я крылья опускал; и поздно ночью,
Когда с тропинки раздавалась песня
И замирала где-то вдалеке,—
Сжималось сердце так же, как теперь.
К СЕБЕ САМОМУ
Теперь ты умолкнешь навеки,
Усталое солнце. Исчез тот последний обман,
Что мнился мне вечным. Исчез. Я в раздумиях ясных
Постиг, что погасла не только
Надежда, но даже желанье обманов прекрасных.
Умолкни навеки. Довольно
Ты билось. Порывы твои
Напрасны. Земля недостойна
И вздоха. Вся жизнь —
Лишь горечь и скука. Тряспна — весь мир.
Отныне наступит покой. Пусть тебя наполняют
Мученья последние. Нашему роду
Судьба умереть лишь дает. Презираю отныне, Природа, тебя — торжество
Таинственных сил, что лпшь гибель всему предлагают, И вечную тщетность всего.
ПАЛИНОДИЯ
Маркизу Джино Каппони
И в воздыханъе вечном нет спасенья.
Петрарка
Я заблуждался, добрый Джино; я Давно и тяжко заблуждался. Жалкой И суетной мне жизнь казалась, век же Наш мнился мне особенно нелепым... Невыносимой речь моя была Ушам блаженных смертных, если можно И следует звать человека смертным. Но из благоухающего рая Стал слышен изумленный, возмущенный Смех племени иного. И они Сказали, что, неловкий неудачник, Неопытный в усладах, неспособный К веселью, я считаю жребий своп Единственный — уделом всех, что все Несчастны, точно я. И вот средь дыма Сигар, хрустения бисквитов, крика Разносчиков напитков и сластен, Средь движущихся чашек, среди ложек Мелькающих блеснул моим глазам Недолговечный свет газеты. Тотчас Мне стало ясно общее довольство И радость жиши смертного. Я понял Смысл высший и значение земных Вещей, узнал, что путь людей усыпан Цветами, что ничто не досаждает Нам и ничто не огорчает нас Здесь, на земле. Познал я также разум И добродетель века моего, Его наукп и тр\ т;ы, его Высокую ученость. Я увидел,
Как от Марокко до стены Китайской, От Полюса до Нила, от Бостона До Гоа все державы, королевства, Все герцогства бегут не чуя ног За счастьем и уже его схватплп За гриву дикую или за кончик Хвоста. Все это видя, размышляя И о себе, и о своей огромной Ошибке давней, устыдился я.
Век золотой сейчас прядут, о Джино, Трех парок веретёна. Обещают Его единодушно все газеты — Везде, на разных языках. Любовь Всеобщая, железные дороги, Торговля, пар, холера, тиф прекрасно Соединят различные народы И климаты; никто не удивится, Когда сосна иль дуб вдруг источат Мед иль закружатся под звуки вальса. Так возросла, а в будущем сильней Мощь кубов перегонных возрастет, Реторт, машин, пославших вызов небу, Что внуки Сима, Хама и Яфета Уже сейчас летают так свободно И будут все свободнее летать.
Нет, желудей никто не будет есть, Коль голод не понудит; но оружье Не будет праздным. И земля с презреньем И золото и серебро отвергнет, Прельстившись векселями. И, как прежде, Счастливое людское племя будет Кровь ближних проливать своих: Европа И дальний брег Атлантики — приют Цивилизации последний — будет Являть собой кровавые поля Сражений всякий раз, как роковая Причина — в виде перца, иль корицы, Иль сахарного тростника, иль вещи Любой другой, стать золотом способной, Устроит столкновенье мирных толп. И при любом общественном устройстве Всегда пребудут истинная ценность
И добродетель, вера, справедливость
Общественным удачам чужды, вечно
Посрамлены, побеждены пребудут —
Уж такова природа их: всегда
На заднем плане прятаться. А наглость,
Посредственность, мошенничество будут
Господствовать, всплывая на поверхность.
Могущество и власть (сосредоточить
Или рассеять их) — всегда во зло
Владеющий распорядится ими,
Любое дав тому названье. Этот
Закон первейший выведен природой
И роком на алмазе, и его
Своими молниями не сотрут
Ни Вольта, ни Британия с ее
Машинами, ни Дэви, ни наш век,
Струящий Ганг из новых манифестов.
Вовеки добрым людям будет плохо,
А негодяям — хорошо; и будет
Мир ополчаться против благородных
Людей; вовеки клевета и зависть
Тиранить будут истинную честь.
И будет сильный слабыми питаться,
Голодный нищий будет у богатых
Слугою и работником; в любой
Общественной формации, везде —
Где полюс иль экватор — вечно будет
Так до поры, пока земли приюта
И света солнца люди не лишатся.
И зарождающийся золотой
Век должен на себе нести печать
Веков прошедших, потому что сотни
Начал враждебных, несогласий прячет
Сама природа общества людского,
И примирить их было не дано
Ни мощи человека, ни уму,
С тех пор как славный род наш появился
На свет; и будут перед ними так же
Бессильны все умы, все начпнанья
И все газеты наших дней. А что
Касается важнейшего, то счастье
Живущих будет полным и досете
Невиданным. Одежда — шерстяная
Иль шелковая — с каждым днем все мягче
И мягче будет. Сбросив мешковину,
Свое обветренное тело в хлопок
И фетр крестьяне облекут. И лучше
По качествам, изящнее на вид
Ковры и покрывала станут, стулья,
Столы, кровати, скамьи и диваны,
Своей недолговечной красотой
Людские радуя жилища. Кухню
Займет посуда небывалых форм.
Проезд, верней, полет, Париж — Кале,
Оттуда — в Лондон, Лондон — Ливерпуль
Так будет скор, что нам и не представить;
А под широким ложем Темзы будет
Прорыт тоннель — проект бессмертный, дерзкий,
Волнующий умы уж столько лет.
Зажгутся фонари, но безопасность
Останется такою же, как нынче,
На улицах безлюдных и на главных
Проспектах городов больших. И эта
Блаженная судьба, и эта радость —"
Дар неба поколениям грядущим.
Тот счастлив, кто, покуда я пишу, Кричит в руках у бабки повивальной! Они застанут долгожданный день, Когда определит научный опыт,— И каждая малютка с молоком Кормилицы узнает это,— сколько Круп, мяса, соли поглощает город За месяц; сколько умерших и сколько Родившихся записывает старый Священник; и когда газеты,— жизнь Вселенной и душа ее, источник Единственный познанья всех эпох,— Размножившись при помощи машин Мильонным тиражом, собой покроют Долины, горы и простор безбрежный Морей, подобно стаям журавлиным, Летящим над широкими полями.
Как мальчик, мастерящий со стараньем Дворец, и храм, и башпю из листочков И щепок, завершив едва постройку, Все тотчас рушит, потому что эти
Листочки, щепки для работы новой
Нужны, так и природа, доведя
До совершенства всякое свое,
Искусное подчас, сооруженье,
Вмиг начинает разрушать его,
Швыряя вкруг разрозненные части.
И тщетно было бы оберегать
Себя или другого от игры
Ужасной этой, смысл которой скрыт
От нас навеки; люди, изощряясь
На тысячи ладов, рукой умелой
Деянья доблестные совершают;
Но всяческим усильям вопреки
Жестокая природа, сей ребенок
Непобедимый, следует капризу
Любому своему и разрушенье
Все время чередует с созиданьем.
И сонм разнообразных, бесконечных,
Мучительных недугов и несчастий
Над смертным тяготеет, ждущим тупо
Неотвратимой гибели. Внутри,
Снаружи злая сила разрушенья
Настойчиво преследует его
И, будучи сама неутомимой,
Его терзает до поры, пока
Не упадет он, бездыханный, наземь,
Сраженный матерью своей жестокой.
А худшие несчастья человека,
О благородный друг мой,— смерть п старость,
Которые рождаются в тот миг,
Когда губами нежного соска,
Питающего жизнь, дитя коснется.
Мне кажется, что это изменить
Век девятнадцатый (и те, что следом
Идут) едва ли более способен,
Чем век десятый иль девятый. Если
Возможно именем своим назвать
Мне истину хоть иногда,— скажу,
Что человек несчастен был и будет
Во все века, и не из-за формаций
Общественных и установок, но
По непреодолимой сути жизни,
В согласье с мировым законом, общим
Земле и небу. Лучшие умы
Столетья моего нашли иное,
Почти что совершенное решенье:
Сил не имея сделать одного
Счастливым, им они пренебрегли
И стали счастия искать для всех;
И, обретя его легко, они
Хотят из множества несчастных, злых
Людей — довольный и счастливый сделать
Народ; и это чудо, до сих пор
Газетой, и журналом, и памфлетом
Не объясненное никак, приводит
В восторг цивилизованное стадо.
О, разум, о, умы, о, выше сил
Дар нынешнего века проницать!
Какой урок познанья, как обширны
Исследованья в областях высоких
И в областях интимных, нашим веком
Разведанные для веков грядущих,
О Джино! С верностью какой во прах
Он в обожанье падает пред теми,
Кого вчера осмеивал, а завтра
Растопчет, чтоб еще чрез день собрать
Осколки, окурив их фимиамом!
Какое уваженье и доверье
Должно внушать единодушье чувств
Столетья этого, вернее года!
Как тщательно нам надобно следить,
Чтоб наша мысль ни в чем не отклонилась
От моды года этого, которой
Придет пора смениться через год!
Какой рывок свершила наша мысль
В самопознанье, если современность
Античности в пример готовы ставить!
Один твой друг, о досточтимый Джино, Маэстро опытный стихосложенья, Знаток наук, искусства критик тонкий, Талант, да и мыслитель из таких, Что были, есть и будут, мне сказал:
Забудь о чувстве. Никому в наш век, Который интерес нашел лишь в том, Что обществу полезно, и который Лишь экономикой серьезно занят, До чувства нету дела. Так зачем
Исследовать сердца свои? Не надо
В себе самом искать для песен тему!
Пой о заботах века своего
И о надежде зрелой!
Наставленье,
Столь памятное мне! Я засмеялся,
Когда комичный чем-то голос этот
Сказал мне слово странное
надежда
—•
Похожее на звуки языка,
Забытого в младенчестве. Сейчас
Я возвращаюсь вспять, иду к былому
Иным путем — согласен я с сужденьем,
Что, если хочешь заслужить у века
Хвалу и славу — не противоречь
Ему, с ним не борись, а повинуйся,
Заискивая: так легко и просто
Окажешься средь звезд. И все же я,
Стремящийся со страстью к звездам, делать
Предметом песнопений нужды века
Не стану,— ведь о них и так все больше
Заботятся заводы. Но сказать
Хочу я о надежде, той надежде,
Залог которой очевидный боги
Уже нам даровали: новым счастьем
Сияют губы юношей и щеки,
Покрытые густыми волосами.
Привет тебе, привет, о первый луч
Грядущего во славе века. Видишь,
Как радуются небо и земля,
Сверкают взоры женские, летает
По балам и пирам героев слава.
Расти, расти для родины, о племя
Могучее. В тени твоих бород
Италия заблещет и Европа,
И наконец весь мир вздохнет спокойно.
И вы, смеясь, привет пошлите, дети,
Родителям колючим и не бойтесь
Слегка при этом поцарапать щеки.
Ликуйте, милые потомки,— вам
Заветный уготован плод — о нем
Давно мечтали: суждено увидеть
Вам, как повсюду воцарится радость,
Как старость будет юности счастливей,
Как в локоны завьется борода,
Которая сейчас короче ногтя.
ДЖУЗЕППЕ ДЖУСТИ
ПАРОВАЯ ГИЛЬОТИНА
Бесподобную машину Сделал всем на страх Китай —• Паровую гильотину, Что за три часа, считай, Сотню тысяч обезглавит, Зла убавит.
Эта штука нашумела, И прелаты в том краю Смотрят в будущее смело, Верят в избранность свою. Европейцу — как до рая, До Китая.
Князь почти лишен коварства, Малость алчен, глуповат, Но родное государство Обожает, говорят. И талантов тот правитель — Покровитель.
Среди подданных народов Был один, что всех мутил, Не хотел давать доходов, Плохо подати платил. И сказал ему владыка:
Погоди-ка!
Поплатился неприятель. Что за славный инструмент! Нет, палач-изобретатель Получил не зря патент, Став любимым всем Пекином Мандарином.
Окрестить по нашей вере Палача!
— кричит чернец. Плачет моденский Тиберий:
Жаль, талантливый творец Не в моей стране родился — Заблудился
.
УЛИТКА
Хвала красавице, Улитке слава За основательность И скромность нрава! Она не хвастает, А между прочим, Мысль гениальную Внушила зодчим — И план ступеней Стал совершенней.
Хвала красавице!
Улитка — гений!
Существование
Ее отменно.
Как не сослаться тут
На Диогена?
Простыть возможностей
Не так уж много,
Когда на белый свет
Глядишь с порога.
Ей все знакомо —
До окоема.
Хвала красавице, Сидящей дома!
Иные с голоду Не дохнут чудом, Тая пристрастие К заморским блюдам. Она, довольствуясь Необходимым, Спокойно кормится В краю родимом Едой отрадной — Травой прохладной.
Хвала красавице!
Хвала нежадной!
Как много бешеных И сколь нелепы Ослы, которые, Как львы, свирепы!
Она при случае Вберет рога, Она, безмолвствуя, Смирит врага Красноречивой Слюной брезгливой.
Хвала красавице
Миролюбивой!
О ком заботливей
Пеклась природа,
Дав привилегию
Такого рода?
Палач, усилия
Твои — впустую:
Обрящет голову
Она другую.
Пример разительный
И заразительный. Хвала красавице Предусмотрительной!
Сычи премудрые,
В науках доки,
Чьи поучения
Не есть уроки,
И вы, что смотрите
С такой приязнью
На всех, страдающих
Водобоязнью,—
Займите рвенья
Для песнопенья:
Хвала красавице — Венцу творенья!
ТРИДЦАТИПЯТИЛЕТИЕ
Мой Гросси, мне сегодня тридцать пять, Со мной произошла метаморфоза, Минули дни чудачеств и психоза, Смиряет их теперь седая прядь.
Пора мне жизнь иную начинать — Полупоэзии и полупрозы, Еще милы мне светские курьезы, И все ж милей покоя благодать.
А там, ступая тихо в темноте,
Смерть явится и скажет — час отмерен,
Придет конец житейской суете,
Но думаю, что труд мой не потерян,
Когда на гробовой моей плите
Прочтут слова:
Он знамени был верен
.
ДЖУЗЕППЕ ДЖОАКИНО БЕЛЛИ
РОЖДЕНИЕ
Скажи, соседка, разве не дурной, Кто сдуру дал себе на свет явиться? Гораздо лучше было удавиться Или зарезаться,— не спорь со мной!
Не струсит только, может быть, тупица, Когда прочтет при входе в мир земной:
Всегда в продаже перец и горчица И счастье, прикрепленное слюной
.
Все детство розга человека учит, У молодых — завистников полно, Приходит старость — несваренье мучит.
Хотя при нашей доле не до смеха, Уж то одно, что живы мы, смешно, Но это тоже слабая утеха.
РИМСКИЕ ПОКОЙНИКИ
Когда покойник среднего достатка И все по нем вздыхают тяжело, Его в последний путь везет лошадка Средь бела дня,— так издавна пошло.
Другие, у кого поцепче хватка, Тузы, персоны важные зело — Сторонники иного распорядка И едут в ночь, чтоб солнце не пекло.
О третьих надобно сказать особо, Посмотришь — жалко божьего слугу: Бедняжка едет без свечей, без гроба.
И мы с тобой из этих, Клементина, С утра, чуть свет, такую мелюзгу Бросает в яму заспанный детина.
МАЛЕНЬКАЯ СЛАБОСТЬ
А знаешь, после папы и творца Что мне всего милей на свете? Бабы! Антонио, я набрехал бы, кабы Монаха корчил или же скопца.
Могу поймать любую на живца! Будь столько женщин, сколько звезд, хотя бы, Увидишь, все передо мною слабы,— Кто-кто, а я мастак пронзать сердца.
Красавицы, одна другой почище,
Испробовали эту чехарду,
Да вот тебе и списочек, дружище:
Замужних — сорок, непорочных — восемь, Вдовиц — двенадцать. Кто на череду? Не знаю сам. Давай у неба спросим.
РЫНОК НА ПЛОЩАДИ НАВОНА
Что в среду можно здесь купить парпк, Засов, кастрюлю с крышкой и без крышки, Одёжу, кое-что из мелочишки, К тому давно любой из нас привык.
Но ставят каждый раз меня ь тупик Книгопродавцы, их лотки и книжки. Помилуй бог, да это же излишки! Что можно выудить из разных книг?
Допустим, ты с кнпженцпей уселся Не емши... Так, ну а теперь скажи: Ты голоден? Или уже наелся?
Не зря священник говорил намедни:
Нет ничего в книжонках, кроме лжи! Великий грех читать все эти бредни!
КАРДИНАЛ—ЛЮБИТЕЛЬ ПОКУШАТЬ
А кардинал-то мой горазд пожрать! И выпить не дурак,— а для чего же На свете есть вино? Сосет, дай боже! Так налегает, что не удержать!
Он три монастыря и даже пять Объест один. Что, будто не похоже? Проглотит печь, да и кухарку тоже, Вола упишет, прежде слопав кладь.
Не то что съесть, но и представить жутко С утра три фунта жареной трески — Голодный завтрак для его желудка.
И в извинение чревоугодья
За грешным чревом следуют кишки —
Радетели земного плодородья.
ДОБРЫЕ СОЛДАТЫ
Едва какой-то из царей найдет,
Что повод есть для новой свистопляски,
Как он кричит, закатывая глазки:
Мой враг — твой враг, о верный мне народ!
И чтобы царских избежать щедрот — Решетки, а не то и большей ласки, Его народ, как будто писем связки, До Франции, до Англии дойдет.
А после драки из чужого края Овечки возвращаются в загон, Кто за башку держась, а кто хромая.
Захочет двор — и лезешь на рожон, Как будто смерть, такая-рассякая, Не подождет до будущих времен.
ЧИХ
Ей-богу, отродясь не знал, с чего Желают: будь здоров или здорова — Чихающим и ничего такого При кашле не слыхать ни от кого.
Апчхи!
—
Будь здрав, богатого улова Твоей мошне, дай бог тебе всего, Желаю сына — и не одного
,— И правильней не отвечать ни слова.
Я нынче слышал в лавке, будто мы, Ужасные невежи по природе, Любезны стали со времен чумы.
Что ж, может, правду люди говорят, И нас чума воспитывает, вроде Как заповеди грешников плодят.
БОЛЕЗНЬ ХОЗЯИНА
Бедняга до того отменно плох, Что все вокруг ему осточертело, И даже я. Болезнь в мозгах засела,—• Считает лекарь. (Чтобы он подох!)
Во всем больному чудится подвох, Он хнычет... он бранится то и дело: Уже в гробу свое он видит тело И радостный в аду переполох...
Я говорю хозяйке:
Вам виднее, Но, может, от лекарства слабый прок. А что как есть другое, посильнее?
Она молчит,— видать, переживает: Пожав плечами, села в уголок И на платке цветочки вышивает.
СВЯЩЕННИК
Стал человек священником — и враз Уже святой. Из новоиспеченных. И прихожан, грехами отягченных, Корит, при том что сам в грехе погряз.
Сказать, что каждый попик душу спас,— Как заточить в темницу заточенных, Как отлучить от церкви отлученных, Как трех воров спросить:
А сколько вас?
При всем воображенье небогатом Иных вещей доподлинная соль Открыта только перед нашим братом.
Как ни крути, а видит только голь Священников насквозь. Аристократам Всегда горохом кажется фасоль.
ОДИН ЛУЧШЕ ДРУГОГО
Вшиварь, Затычка, Живоглот, Шептун, Мадера, Кляча, Самозвон, Громила, Хорек, Упырь, Кат, Рукосуй, Шатун, Хамелеон, Гермафродит, Зубило,
Змей, Требуха, Репей, Снохач, Колтун, Припадочный, Сороконожка, Шило, Прыщ, Недоносок, Чистоплюй, Колдун, Фитиль, Безносый, Куродав, Кадило,
Кот, Пукнивнос, Педрило, Скопидом, Гнус, Боров, Кривопис, Гонимонету, Кобель, Иуда, Козырь, Костолом —
Счастливчики, которым равных нету, На площади перед Святым Петром Впряглись на праздник в папскую карету.
КРЕЩЕНИЕ СЫНА
Как разоделся ты, аж злость берет! В наряде новом едешь ты в карете, п сласти ты раздариваешь детям, и созываешь в гости весь народ.
Тупой осел, безмозглый обормот, все деньги ты вложил в крестины эти. Что ж, радуйся, прибавилось на свете одним слугой у папы и господ.
В разгаре пир, стаканов слышен звон.
Пьют за того, кто суп из чечевицы
с рожденья есть, быть может, осужден.
Несчастные, поймете вы иль нет,
что чем у нас в стране на свет родиться,
уж лучше вовсе не увидеть свет.
ГРЕШНИК
Мне? Каяться? Напрасны уговоры. Граф надругался над моей сестрой. За честь ее я отомстил с лихвой и в ад отправил знатного синьора.
Пускай я буду обезглавлен скоро, но участи не надо мне другой. Куда страшнее вместе с головой весь век носить на лбу клеймо позора.
Но, если есть за гробом жизнь иная, вы, судьи подлые, изведаете страх, ночами сна и отдыха не зная.
Я буду к вам являться до рассвета с отрубленною головой в руках и требовать за смерть мою ответа.
ОБЪЯСНЕНИЕ КОРОЛЕВСКОЙ ВЛАСТИ
Все на Земле имеет свой резон, и короли от бога правят нами. Он создал их, благословил их он и сам с небес глаголет их устами.
И надо быть воистину ослами, чтобы плевать на их священный трон. Так будем мирно жить под королями и воздадим всевышнему поклон.
Без них не жить нам, как без головы, и бунтовать, синьоры, не годится. Напрасно так бесчинствуете вы.
Оставьте бесполезную борьбу.
Ведь всяк король на белый свет родится
готовеньким — с короною на лбу.
СВЯТЫЕ ОТЦЫ
Вы, люди неразумные, простые, додуматься не можете никак, на кой нам черт нужны отцы святые? Так вот, послушай и молчи, дурак.
Ты пялишься на кольца золотые? Так то святого обрученья знак. Зачем часы нужны им дорогие? Чтоб вас к обедне созывать, бедняг.
Ну, а мешки со звонкою монетой? У каждого такой здоровый куль... То — хлеб для бедных. Помни и не сетуй.
Корысти нету в них. Не потому ль
под круглою скуфьей, на плешь надетой,
мы видим нуль, помноженный на нуль.
ДЕНЬ СТРАШНОГО СУДА
Подымут трубы из литого злата
четыре ангела — небес гонцы,
п протрубят они во все концы,
п крикнут:
Выходи, пришла расплата!
Под звуки трубные и гул набата из всех могил полезут мертвецы, и все пойдут — глупцы и мудрецы, гуськом, как за наседкою цыплята.
Наседкой будет сам господь святой. Он грешников загонит в пламень ада, блаженным даст на небесах покой.
Когда ж людское разбредется стадо,— слетит на землю ангелочков рой, погаснет свет, и будет все, как надо.
ТЮРЬМА
По случаю избранья папы Льва был из тюрьмы отпущен в тот же день я. Так вот, скажу я вам, что лжет молва,— сидеть в тюрьме — сплошное наслажденье.
Сидишь спокойно: в этом заведенье долги с тебя не взыщут — черта с два! И вволю пьешь, и ешь до объеденья. Бесплатно все — квартира и жратва.
Там нет дождя, и снега тоже нету, там нет властей, попов — никто не рвет из рук твоих последнюю монету.
Работы нет, от всех тебе почет, живешь, как бог, и знаешь, что за это в тюрьму тебя никто не упечет.
ГРОЗА 23 ЯНВАРЯ 1835 ГОДА
Шло время к полночи, как вдруг над нами разверзлись небеса и грянул гром. О, ужас! Задрожал наш старый дом, и стекла лопнули в оконной раме.
И стало небо страшным очагом, в котором были молнии дровами, и не вода — лилось на землю пламя, как будто не на Рим, а на Содом.
Мир не видал еще подобных гроз: свист ветра, грохот, ужас и тревога! Звон колокольный прошибал до слез.
Святой отец и тот струхнул немного, но в Риме сдох один бродячий пес, а папа жив — христьяне, славьте бога!
ДЖОЗУЭ КАРДУЧЧИ
вол
Люблю тебя, достойный вол, ты мирной и мощной силой сердце мне поишь, как памятник, ты украшаешь тишь — полей обильно-вольных мир обширный.
К ярму склоняя свой загривок смирный, труд человека тяжкий ты мягчишь: бодилом колет, гонит он, но лишь покой в твоих очах, как будто пирный.
Из влажно-черных трепетных ноздрей дымится дух твой, и, как гимн веселый, мычанье в ясном воздухе полей;
И в вольном оке — цвета мглы морей —*
зеленое молчанье, ширь и долы
в божественной зеркальности своей.
МАРТИН ЛЮТЕР
Угрюмый Лютер двух врагов имел И одолел за тридцать лет сражений,—-Печальный дьявол просто захирел От всех его псалмов и обвинений,
А беззаботный папа оробел,
Когда, Христовым словом, грозный гений,
Его сразив, на чресла меч надел
И дух свой окрылил до воспарений.
Оружье наше — всемогущий бог! — За ним народ вопил неугомонно.— Мы супостатов победим, собратья!...
Закладка в соц.сетях
