Жанр: Стихи
Европейская поэзия Xix века.
...авеса, И побрел я дальше через гущу леса, Уходил все дальше в этот мир без краю. Пажити родные, счастья вам желаю!
Люди наши, люди, спите среди нивы. Что же вы, мазуры, стали так ленивы? Встаньте, распрямитесь! Зря зову — не встать им, Скошенным колосьям, нашим павшим братьям. Сколько полегло их на полях кровавых, Сломанные косы поржавели в травах. На отчизну глядя, исхожу я плачем, Песенки играю скрипачом бродячим.
Пущи наши, пущи, лес наш мазовецкий, Отшумел неужто век наш молодецкий? Где же наша слава? Пронеслась — и нету, Словно снег, растаяв, растеклась по свету. Велика отчизна — господи, мой боже! Отчего ж неволю терпит? Отчего же? Для кого цветами так оделись дали? Чтобы их сегодня недруги топтали? Для чего так Висла блещет в древнем лоне? Чтобы в ней купались вражеские кони? И зачем пригожих девок мы растили? Чтобы их детишки наш язык забыли? Край наш Мазовецкий, ты покрыт позором, Отчий дом разграблен, все досталось ворам. Сколько звезд на небе и песка над Вислой! Сколько душ погибло — столько звезд повисло.
Слезы все в песчинки время превратило.
Как сочтешь песчинки? Как сочтешь светила?
Скрипка моя, скрипка, спой родному краю! Слушайте, мазуры, что я вам сыграю! Взял я только песни в этот путь далекий, Чтоб у вас пылали и бледнели щеки, С песнею печальной по земле скитаюсь, Горечь слез глотаю, вздохами питаюсь. Так зима проходит, за зимою лето — Я ж благословляю бога и за это! Заиграй же, скрнпка! Ветер, вей, прохладный, Упосп напев мой к сердцу ненаглядной. Для души и песни дорогая плата — Грусть в глазах любимой или слезы брата.
Отзовись, отчизна, ты всегда желанна В горести, в печали! — ой, дана! ой, дана!
КАЛИНА
Росла калина с широкой кроной, Клонясь к потоку листвой зеленой, Пила дождинки, росу вбирала, В лучах весенних листву купала. Калпне в кудри вплетало лето Яркие бусы алого цвета. Она невестой стояла, глядя В зерцало чистой текучей глади. Рассветный ветер чесал ей косы, И омывали калину росы. Над этой синью лесной купели На зорьке Ясик сверлил свирели, И там, где к струям склонялось древо, Текли печально лады напева, И над росистой лесной поляной Струилась песня: ой, дана, дана! В наряд зеленый окутав плечи, Ждала калина желанной встречи. Настала осень: под крутосклоном Зарыли Яся в гробу зеленом. Калина долго ждала в печали, От горя листья ее опали. Роняет бусы в ручей калина, Краса увяла, и — все едино.
ВЛАДИСЛАВ СЫРОКОМЛЯ
ЯМЩИК
1— Мы пьем, веселимся, а ты, нелюдим, Сидишь, как невольник, в затворе.
И чаркой и трубкой тебя наградим, Когда нам поведаешь горе.
Не тешит тебя колокольчик подчас, И девки не тешат. В печали
Два года живешь ты, приятель, у нас,—• Веселым тебя не встречали.
— Мне горько и так, и без чарки вина, Не мило на свете, не мило!
Подайте мне чарку: поможет она Сказать, что меня истомило.
Когда я на почте служил ямщиком, Был молод, водилась силенка.
И был я с трудом подневольным знаком, Замучила страшная гонка.
Скакал я и ночью, скакал я и днем;
На водку давали мне баре, Рублевик получим, и лихо кутнем,
И мчимся, по всем приударя.
Друзей было много. Смотритель не злой;
Мы с ним побраталися даже. А лошади! Свистну — помчатся стрелой..,
Держися, седок, в экипаже!
Эх, славно я ездил! Случалось грехом, Лошадок порядком измучишь;
Зато, как невесту везешь с женихом, Червонец наверно получишь.
В соседнем селе полюбил я одну Девицу. Любил не на шутку;
Куда ни поеду, а к ней заверну,
Чтоб вместе пробыть хоть минутку.
Раз ночью смотритель дает мне приказ:
Живей отвези эстафету!
Тогда непогода стояла у нас,
На небе ни звездочки нету.
Смотрителя тихо, сквозь зубы, браня
И злую ямщицкую долю, Схватил я пакет и, вскочив на коня,
Помчался по снежному полю.
Я еду, а ветер свистит в темноте,
Мороз подирает по коже. Две вёрсты мелькнули, на третьей версте...
На третьей... О, господи боже!
Средь посвистов бури услышал я стон,
И кто-то о помощи просит, И снежными хлопьями с разных сторон
Кого-то в сугробах заносит.
Коня понукаю, чтобы ехать спасти;
Но, вспомнив смотрителя, трушу, Мне кто-то шепнул: на обратном пути
Спасешь христианскую душу.
Мне сделалось страшно. Едва я дышал,
Дрожали от ужаса руки. И в рог затрубил, чтобы он заглушал
Предсмертные слабые звуки.
И вот на рассвете я еду назад.
По-прежнему страшно мне стало, И, как колокольчик разбитый, не в лад
В груди сердце робко стучало.
Мой конь испугался пред третьей верстой И гриву вскосматил сердито:
Там тело лежало, холстиной простой Да снежным покровом покрыто.
Я снег отряхнул — и невесты моей
Увидел потухшие очи... Давайте вина мне, давайте скорей,
Рассказывать дальше — нет мочи!
МЕЛОДИИ ИЗ СУМАСШЕДШЕГО ДОМА (Фрагмент}
Взгляни-ка, пап доктор! Тебе, грамотею,
И камни — не днво! Какие мне бусы надели на шею!
Ведь правда — красиво? Совсем как алмазы! Как солнце! И чнще
Воды родниковой. В них тыщи оттенков и отблесков тыщп,
Мгновенье — и новый! Кровавая капелька в бусинке малой
Лучится, мигая, Меняет цвета: то багровый, то алый,-—
Все время другая. Чудесные бусы! А запах... ну, право,
Из райского сада! Но в рот не бери, в них таится отрава!
Не пробуй, не надо! Какой это камень? Ты знаешь? А ну-ка!..
Не думая... разом! Что? Трудно? Такого не знает наука,
Не ведает разум. Итак, ты ответить не в силах? Ну что же,
Не каждый — оракул. Так знай: это слезы! Их раб чернокожий
Под плетью наплакал.
АДАМ АСНЫК
Что, скажи, меж намп было? Ведь пи клятв, ни объясненпй. Нас ничто не единило, Кроме грез поры весенней.
Кроме запахов и блесков, Мигом тающих в просторе, Кроме шума перелесков И полян в цветном уборе,
Кроме тех ручьев певучих, Чьи в оврагах плещут воды, Кроме радуг в легких тучах, Кроме сладких чар природы,
Кроме влаги родниковой, Чья прохлада нас поила, Кроме примулы лиловой, Что, скажи, меж нами было?
Что причитать! — напрасный труд, Здесь не поможет слово!
Любые чары не вернут, Не воскресят былого.
Мпр не отдаст, как ни перечь, Того, что прежде было.
Над мыслями не властен меч, Огня безвольна сила.
С живыми надобно идти Навстречу новой дали,
А лавры ваши расплести — Они давно увяли.
Не удержать вам дней поток!
Все жалобы убоги, Бессилен гнев, и плач — не впрок!
Мир не свернет с дороги.
Л И Л И И
Золотые кудри в косы Панночка плетет; Заплетаючи, в раздумье Песенку поет:
Темной ночью белых лилий Сон неясный тих. Ветерок ночной прохладой Обвевает их.
Ночь их чашечки закрыла, Ночь хранит цветы В одеянии невинной Чистой красоты,
И сказала: спите, спите
В этот тихий час!
День настанет — солнца пламень
Сгубит, сгубит вас!
Дня не ждите,— бесконечен Знойный день, а сон, Счастья сон недолговечен, И умчится он.
Но, таинственно впивая Холодок ночной, К солнцу тянутся, к востоку Лилпи с тоской.
Ждут, чтоб солнце блеском алым И теплом своим Нежно белые бокалы Растворило им.
И напрасно ночь лелеет Каждый лепесток — Грезит девушка о милом, Солнца ждет цветок!
Наш мир, пожаром объятый, Трещит до самой основы, Вздымается вал девятый, Его захлестнуть готовый. За силой сила слепая Бушуют, в битву вступая.
Из бездны, сквозь дымное пламя,
Выходят жуткие тени.
Они гремят кандалами
И жаждут новых сражений.
Свирепым детищам ада
В бою снисхожденья не надо.
Под хриплые вопли и стоны Трубят архангелы зорю. Поток людей ослепленный Подобен бурному морю; И голод и злоба влекут их Вперед, кровожадных и лютых.
Куют оружие ныне Народы, тревожась недаром, Что лживые рухнут твердыни, Сожженные грозным пожаром, И старый порядок неправый Потонет в пучине кровавой.
Им ясно, что тайная сила, Скопившись во мраке заране, Под корень ложь подкосила, Подняв знамена восстаний, Чтоб след неволи проклятой Сровнять железной лопатой.
И ясно, что надо им вместе Всеобщий клад безымянный Спасти от бессмысленной мести, От собственной ярости пьяной, Спасти для грядущих столетий Духовные ценности эти.
МАРИЯ КОНОПНИЦКАЯ
Для чего бы вам, росинки,
Падать с неба, Если бос и не одет я —
И без хлеба? Или слез, людьми пролитых,
Слишком мало, Что и ночь еще слезами
Плакать стала?
Походить по нашим нпвам
Нужно вволю, Чтобы счесть, как много льется
Слез по полю! II потом, начавши жатву,
Мы б боялись, Чтоб кровавыми снопы нам
Не казались.
Утром солнышко, проснувшись,
Встанет с ложа — И росы как не бывало...
Для того же, Чтоб и наши слезы сохли
Понемногу, Целый мир поджечь бы нужно
Было богу!..
# * *
Сияли мои очи меж листвою
В зеленых чащах, Налились мои очи синевою
Ручьев кипящих. Над косарем, как ласточки, метались
Утрами рано, Подобно белой тучке, затмевались
Слезой тумана... Бежали вместе с ветром, за волною
Пшеницы спелой, Встречали за ночною пеленою
След зорьки белой. Видали в небе тучи, налитые
Зарей пурпурной, Отыскивали звезды золотые
Во мгле лазурной... Но грустно нм, моим очам бессонным,
Очам печальным, Когда скользят по деревням зеленым,
По нивам дальним... И забываешь о цветных покровах
И о закатах, Когда глядишь на бедняков суровых
В убогих хатах.
Как король шел на войну В чужедальнюю страну, Зазвенели трубы медные На потехи на победные.
А как Стах шел на войну В чужедальнюю страну, Зашумела рожь по полюшку На кручину, на недолюшку... Свищут пули на войне, Бродит смерть в дыму, в огне, Тешат взор вожди отважные, Стонут ратники сермяжные. Бой умолк; труба гремит, С тяжкой раной Стах лежит, А король стезей кровавою Возвращается со славою. И навстречу у ворот Шумно высыпал народ, Дрогнул замок града стольного От трезвона колокольного. А как лег в могилу Стах, Ветер песню спел в кустах И звонил, летя дубровами, Колокольцами лиловыми...
URBS AVINIONENSIS1
Семь — число из самых лучших Для всего, что сердцу мило. Авиньон в семерке черпал Веру, истину и силу. Семь ворот в стенах имел он, Семь созвучий в перезвоне. Семь грехов свершалось за день В добронравном Авиньоне.
1 Город Авиньон (лат ).
Семь кругов для фарандолы, Семь церквей для паствы было. Семь ключей к воротам града Семь правителей хранило.
Даже семь мудрейших греков Родились бы не в Элладе, Если б мудрость уважали В Авиньоне, славном граде.
Семь дворцов зато имел он, Семь аббатств различной масти, Семь обителей для женщин, Под крестом таящих страсти.
Папы жили в семивратных, Семибашенных палатах. Семь крылец там охраняли Семь архангелов крылатых.
Семь стояло кардиналов Пред святым отцом у трона. Семь грехов смердели смертно К небесам из Авиньона.
ПРИСЯГА
Не осквернят враги наш дом И наш язык не тронут больше, От Пястов мы свой род ведем, Мы дети непреклонной Польши, И мужество — побед залог. Пусть нам поможет бог!
Держать мы будем Польши стяг, Пока последний час не грянет, Пока не рухнет мертвым враг И крестоносных орд не станет. Мы защитим родной порог, Hycib нам поможет бог!
Не плюнет нам пруссак в лпцо, Наш край не будет онемечен,
Сомкнет пас в тесное кольцо Свободный дух, который вечен, И золотой затрубит рог,— Пусть нам поможет бог!
ЯН КАСПРОВИЧ
Снег, мороз или студеный ветер — В школу парень все равно бежит. Вечером в сырой избе дрожит, Но читает при убогом свете.
Летом — в пастухи... И даже дети Насмехаются. А он молчит — У него в суме Гомер лежит И Вергилий... Что насмешки эти!
Вырос... И отправился в столицу... Знаний там — глубокая река... Ждут родные своего сынка...
Он им пишет:
Нужно доучиться! Скоро кончу!..
Кончил паренек Тем, что в землю на чужбине лег!
КУСТ ДИКОЙ РОЗЫ
В ТЕМНОСМРЕЧИНСКИХ СКАЛАХ
(Из цикла)
В темносмречинских диких скалах, Где озёра неба синее, Среди осыпей пламенея, Розы куст приютился алый.
Шелестит трава... А за нею Пик штыком торчит небывалым, И сосна, клонясь над обвалом, Обнажает корней своих змеи.
Одинокий, грустный, безвестный, Куст прижался к скале отвесной, Будто в страхе чего-то ждущий...
Тишина... Только ветер стонет, Серый прах подымает — гонит На останки пихты гниющей.
Имущие власть и богатство, Как судьбы у нас не похожи! Хотя не ложусь я голодным И сплю не на нищенском ложе,
Хотя одинаково наши Сорочки и тканы и шиты, Хотя одинаковы сукна, Которыми спины покрыты,
Хотя мы порой восседаем
За общим столом беспечальным,
Едим из красивых тарелок
И тянемся к чашам хрустальным,
Наполненным старой лозою, И тянем вино до рассвета,— Хвалю я его вместе с вами За терпкость, за тонкость букета,
Хотя одинаковы наши Пороки. И доблести тоже. И все ж глубоко я уверен, Что наши пути не похожи.
Хотя, позабыв про заботы, Как вы, я шатаюсь все лето —• Без всякого дела, без цели, С рассвета почти до рассвета.
Хотя не один из вас может Со мной разделить наслажденье От свежего ветра, от солнца, От птичьего свиста и пенья,
Хотя и средь вас, несомненно, Есть люди (пускай их немного), Которые судят о жизни Разумно, глубоко и строго,—
И все-таки вы мне чужие, Ничто не роднит меня с вами, Увы, даже вечное солнце Над нашими головами.
Увы, даже гром, что угрюмо Рокочет за соснами бора, А гром ведь для всех одинаков —• Крушит и разит без разбора!
Быть может, я вынужден буду Свернуть с моей славной дороги И жалко умру и презренно, Как вы,— без борьбы, без тревоги.
Так я рассуждаю печально, Блуждая в тенистых дубравах... Хотелось бы мне всей душою Любить виноватых и правых,
Богатых и бедных... Но тщетно! Всем сердцем, всей жаркою кровью Униженных и неимущих Люблю я великой любовью!
И все, что во мне еще живо, Еще не растрачено, свято, Отдам человеческой муке,— Страданью скорбящего брата.
КАЗИМЕЖ ТЕТМАЙЕР
В ЛЕСУ
Медлительно и сонно, разморены от зною, плывут в лазури тучки, мерцая белизною.
В косом луче касатка порой несется -мимо, серебряною каплей сверкнув неуловимо,
п золотые блики нет-пет мелькнут на склонах, на травяных лужайках, рекою окаймленных.
Смарагдовое солнце сквозит в тенистых чащах, пронизывает ветви пучками стрел горящих.
И па земле и в небе, струясь подобно чуду, прозрачно голубеет задумчивость повсюду.
МЕЛОДИЯ НОЧНЫХ ТУМАНОВ (Над Черным Гусеничным Прудом)
Тпше, тише, не строньте сонной влаги в долинах,
лучше с ветром пропляшем средь просторов пустынных,
вкруг луны обовьемся, как прозрачные ткани,
позаимствуем отсвет многоцветных сверканий.
Звон ручьев мы впитаем, и плесканье в озерах,
п соснового бора еле слышимый шорох,
ароматом цветочным до отвалу упьемся,
г легкпм ветром в пространство голубое взовьемся,
п, исполнены красок, ароматов и звонов,
снова пустимся в пляску, сонной влаги не стронув.
Вон звезда покатилась, в темноте пропадая,
п за нею вдогонку понеслась наша стая!
Мы пграем пушинкой, оброненной осотом,
пестрым перышком птичьим, что кружит над болотом,
и с летучею мышью мы беззвучно пропляшем,
оплетем паутинным, частым неводом нашим.
От вершины к вершине мы мостки перекинем,
пригвоздим их к утесам звездным лучиком синим,
и 1 мостках этих ветер на мгновенье приляжет,
п развеет их тут же, и лететь нам прикажет...
Молви хоть слово... Мечтал я о встрече Долгие годы... Напев твоей речи Сладок, и сердце сжимается снова. Молви хоть слово...
Молви хоть слово... Никто нас не слышш! Голос твой душу так сладко колышет, Нежный, как свежесть цветка полевого. Молви хоть слово...
ЧТО ЗНАЧИТ ЮНОСТЬ БЕЗ ЛЮБВИ?
Что значит юность без любвп? Звезды погасшей свет холодный, Оазис мертвый, ключ безводный, Без благовония букет, Бесплодный яблоневый цвет, Дворец без парка — и колода, Где нет, увы, ни пчел, ни меда.
Что без любимой — человек? Дуб одинокий на пригорке, Вьюнок, растущий без подпорки, Стриж, не имеющий гнезда, Текущая в провал вода, Край, где разрушена столица, И вихрь, который в тучах мчится.
СТАНИСЛАВ В Ы С П Я Н С К И П
* *
Пускай никто из вас не плачет над гробом,— лишь моя жена. Не жду я ваших слез собачьих, мне жалость ваша не нужна
ПОРТУГАЛИЯ
Пусть хор надгробный не горланит, не каркает церковный звон, а мессу дождь отбарабанит, и речь заменит ветра стон.
И горсть земли рука чужая на гроб мой кинет, а потом пусть солнце высушит, сияя, курган мой, глиняный мой дом.
4
Но, может быть, наскучив тьмою, в какой-то час, в какой-то год я землю изнутри разрою и к солнцу устремлю полет.
И вы, узнав мой дух в зените уже в обличий другом, тогда на землю позовите меня моим же языком.
И, вдруг услышав ваше слово в своем паренье меж светил, я предприму, быть может, снова тот труд, что здесь меня убил.
ЖОАН АЛМЕЙДА ГАРРЕТ
КАМОЭНС (Фрагмент поэмы)
Тоска по родине! О, горький вкус несчастья,
О, рана сладкая, нанесена шипами,
Что сердце скорбное в груди моей пронзают
Глубокой болью, ткань души порвавшей.
Но боль таит усладу... О, томленье!
Святое таинство, что оживляешь
Сердца разбитые, чтобы они сочились
Не кровью жизни уж, но сывороткой тонкой
Застывших слез неслышных... О, томленье!
Тебе дано особенное имя,
Звучащее так нежно и певуче
Из лузитанских уст,— тебя зовут
саудади
...
Его не знают гордые сигамбры
В далеких этих землях... О, томленье!
Магическое таинство, ты душу
Оставленного друга увлекаешь
К тоскующему одиноко другу,
Неверного — к возлюбленной забытой,
А бедного изгнанника-страдальца —
Несчастнейшего из земных созданий —
На лоно родины во сне уносишь,
Во сне, скорее сладком, а не горьком,
Хоть пробужденье тяжко! — О, святыня!
Я пел уже твои дары и кары
В унывных плачах, набожно оставил
На алтарях твоих, слезами окропленных,
Мое еще трепещущее сердце,
Когда из горестной груди я вырвал
Его над устьем Тежо... К водам Тежо
Меня уносит мысль, что бьет крыламн, Бессильно оробев средь этих вязов, Волнами бедной Сены орошенных, Когда-то бурной Сены... О, Киприда, Явись на колеснице, что влекома Голубками, воркующими страстно, За грустною душой, тобою полной.
УЕДИНЕНЬЕ
О, как свободно бьется В груди моей измученное сердце!
Живительною силой Меня дарит пустынный этот воздух!
Не застилает очи Тлетворный ветер городских кварталов,
Не оглушает рокот Вокруг меня теснящегося сброда,
И дерзкою толпою Ленивцев праздных здесь не окружен я.
В сем уголке забытом, Что незаметен суетному взору,
Вкушая наслажденья, Которые дано познать лишь мудрым,
От многих тягот жизни На лоне сладкого Уединенья
Я отдыхаю мирно. О, почему на утре лет туманном
И с первою зарею Моей едва лишь восходящей жизни
Тебя ищу так страстно, Уединение, прибежище страдальцев,
Опора всех печалей? У сердца моего, еще в покое,
Не ведавшего страсти, Что есть твоим поведать гулким долам,
Твоим нагорным чащам?.. И все ж ищу тебя и так благоговейно
Душою погружаюсь В блаженную печаль отрадной неги,
Которой все здесь дышпт! Мне сказывали, это скверный признак -
Вот так бежать от жизни
Еще у врат ее... Но, гость старинный,
Тобой, Уединенье, Я буду принят вновь, когда, спасаясь
От всех невзгод и бедствий, Приду к тебе просить об утешенье
В моих грядущих бедах.
ТОНУЩИЙ КАМОЭНС
Пред гневом Нептуна в соленую влагу Корабль погружается с даром бесценным; Со смертью в потоке сражается пенном Прославивший Васко да Гамы отвагу.
Стихии уносят священную сагу!.. Камоэнс великий, над чревом бездонным Напрасно плывешь ты к брегам отдаленным, На дно твои строки бесценные лягут.
Сыны Лузитании, плачьте... Но правой Рукою он режет волну все свободней, А в левой — листы с лузитанскою славой.
О, вечная Песнь, ты жива и сегодня! А грубая зависть с враждою кровавой Пусть канут в кипящую тьму преисподней.
ГИМН ПОЭЗИИ
Моя наперсница, моя святая тайна,
Ты, что всегда со мною, В несчастии, в сомнениях, в печали,
Дабы меня утешить; Дарующая мне звенящнй голос,
Когда так много счастья, Что давит на душу, так полно сердце,
Что разорваться может! Как мне назвать тебя, какое имя,
О дочь небес далекпх, Я дам тебе, Поэзия, отрада
Моей весны веселой? Когда б я ни позвал — ты отзовешься,
Голубизну покинешь
И принесешь охапки свежих, пышных
Цветов, цветущих вечно В садах небесных... Ты всегда приходишь,
Но каждый раз — иная! Тебя я вижу то прекрасной нимфой
В задорном легком беге, Свободной, обнаженной, своенравной,
С очами голубыми, Порой сверкающими жаждой жизни
И плотских наслаждений, Порой струящими тепло и томность
Испытанного счастья. То вижу я, как шелковые пряди
Тебе на плечи льются И треплются по ветру в бурном танце
На греческих равнинах, Когда летишь в кругу крылатых гимнов,
Под пенье лиры звонкой, Плетя замысловатые узоры,
Иль плавно проплываешь, Или стремишься ввысь, отдав зефиру
Прозрачные одежды. То, тронув струны сладкозвучной цитры
В порыве благородном, Хвалы богам, героям ты возносишь
К высоким звездам неба; То, нежная, в простых наивных песнях
Красу природы славишь, Покой и радости безгрешной жизни,
Невинности отраду; Или поешь, так тихо, вдохновенно,
О счастье верной дружбы. Порой, в пылу любви, в восторге страсти
Ты раздуваешь пламя, Что только красота зажечь способна,
И оживляешь чудо, Что в тайной глуби двух сердец сокрыто,
Соединенных богом... Как робок в этот час твой нежный голос,
С каким глубоким вздохом Хранить сей хрупкий дар ты умоляешь!
Но, осмелев внезапно, Ты с чистых губ срываешь поцелуи,
О коих так недавно
С подобным умиленьем умоляла!
Тогда ты вся — горенье... Но сколько раз тебя я зрел в печали,
Усталой от страданий, Растрепанной, в слезах, с потухшим взором,
Когда, моля о смерти, Поникшая челом, ты уж не пела —•
Стонала вместе с лирой! И ревность злая, черные измены,
Упреки, подозренья Вокруг тебя летали с воем скорбным.
И что ж? Не подурнела Ты от таких мучений! Ты лишь краше,
Когда на струны лиры Из скорбных глаз медлительным потоком
Твои струятся слезы И оживляют дремлющие звуки,
Гармонию святую, Пронзая сердце сладостной стрелою,
Которая зовется Печаль... иль радость неба!
ЖОАН ДЕ ДЕУС
ЖИЗНЬ
Казалось мне, что уж устал светиться Огонь, с которым шел по жизни я, И, взгляда от него не отводя, Я шествую по ступеням гробницы.
Затмился этот свет — и всё затмиться, Казалось, уж готово предо мной; Но чуть блеснет его привет живой —" В душе моей свет новый загорится.
Душа сродни моей, невинна и беспечна, Как ангел неба (иль ты сном была?..), Хотела мне внушить, что счастье быстротечно.
Не знаю, улетела иль ушла;
Я не умел открыть своей печали вечной
Тем, кто еще не ведал в жизни зла...
СЧАСТЬЕ
Светило ходом шествует лучистым, На землю пламенный бросая взгляд; Небесные певцы парят в просторе чистом; И волны ласку берегу дарят.
По чащам ветер носится душистым, Повсюду гимны радости звучат; Один лишь я бреду путем тернистым, Среди печалей, что меня томят.
Тоскую по тебе... что далеко отныне, Что выпустил из рук, что потерял из глаз В бесплодной этой, сумрачной пустыне!
Тебя я, счастье, видел только раз... И гнал так много раз в моей кручине, И... без тебя кручинюсь в этот час!
АНТЕРО ДЕ КЕНТАЛ
ПЛЕННИКИ
Прижимаясь к решеткам темницы, В небо грустными смотрят очами. Уплывая косыми лучами, Свет последний на нем золотится.
Меж теней, за туманною далью, Голоса замирают тоскливо, С вышины тяжело, молчаливо Ночь сошла со вселенской печалью.
Смотрят пленники вдаль. Птичья стая Мчится в воздухе, мчится тревожно, Словно дума ее неотложна, Словно важное дело решая.
Молвят пленники:
Не помрачится Негасимая даль небосвода... Есть у птиц и полет и свобода... У людей — только стены темницы!
О, куда вы? Где дом ваш и местность? Свет? Пространство? Заря? Непонятно...
Птичий хор отвечает чуть внятно:
В ночь, в ничто, в темноту, в неизвестность!
Смотрят пленники вдаль. Веет ветер, Воет ветер протяжно, уныло, Словно горе его истомило, Словно сам он за тайну в ответе...
Молвят пленники:
Что за стенанья, Что за древние боли-кручины Ты несешь чрез поля и долины По бескрайным дорогам скитанья?
Что ты ищешь? Твоя бестелесность Что в пространстве таит необъятном?
Дикий ветер роняет чуть внятно:
Ночь, ничто, темноту, неизвестность!
Смотрят пленники в небо, вздыхая... Словно призраки древних страданий, Словно светочи смутных желаний, Загораются звезды, мерцая.
И сияют в пустыне безбрежной, И украдкой следят друг за другом, Словно мучимы тайным недугом, Словно страстью больны безнадежной...
Молвят пленники:
Что за виденья Вас влекут, изначальны, извечны? Что за струи с небес, быстротечны, Вам святые несут откровенья?
Что вас ждет? Голубая окрестность Что дарит вам в тиши благодатной?
Звезды грустные шепчут чуть внятно:
Ночь, ничто, темноту, неизвестность!
Ночь проходит. В рассветнолг покое Бор проснулся с мечтательным шумом. И одни, в каземате угрюмом, Смотрят пленники в небо глухое!
ПОБЕЖДЕННЫЕ
Три всадника взбираются устало Пустынною тропою каменистой. Рыдает ветер в роще густолистой, Седая тьма уже с небес упала.
Разбита их броня, одежды рваны, Их иноходцы загнаны и пыльны, Оружье руки удержать бессильны, И кровь струей течет из каждой раны.
Клонит главу их, гордую когда-то, Измены весть и пораженья горе... На темном и неведомом просторе Горит пятно кровавое заката.
И первый из троих, воздевши руки, Рыдает:
Я любил и был любимым! И за виденьем шел неотвратимым Во власти света, радости и муки!
Я устремлялся к вышнему покою, Где обитают души всех влюбленных, Свободен, счастлив, среди звезд бессонных, Я наслаждался вечною весною.
Зачем до чистой тверди обожанья Тлетворной страсти долетает ветер? О, горе тем, кто лишь однажды встретил Его глухое, жгучее дыханье!
Согрет рассвета чистым дуновеньем Цветок душистый первой страсти нашей, Но глубоко в его пурпурной чаше Таится яд — усталость и забвенье.
О братья, я любил душой смятенной... За то скитаюсь, потеряв любовь... И медленно моя сочится кровь По каплям из груди моей пронзенной
.
Второй тут всадник, выказав участье, Сказал с улыбкой горькой и надменной:
Любил людей я и для всей вселенной Мечтал о справедливости и счастье.
За правый суд я поднял голос страстный В сражении кровавом и жестоком; Как рог призывный на пути далеком, Я подымал отверженные расы.
Когда настанет день идей могучих? Когда настанет в...
Закладка в соц.сетях
