Жанр: Стихи
Европейская поэзия Xix века.
...ся! Беды все твои — до срока. Ты выйдешь — будет день! — из темноты: Средь волн мирских не будешь одинока — Жемчужиной народа станешь ты.
ПЕТРЮС БОРЕЛЬ СЧАСТЬЕ И НЕСЧАСТЬЕ
Я призывал порой с улыбкой час кончпны, В безбедные года мне был не страшен он, Душою к смерти я стремился без причины, Утехами любви и счастьем утомлен. Нам радость тяжела, и навевает скуку Безоблачная жизнь и праздных дней черед, Веселье нас гнетет, смех переходит в муку, В железные тиски сердца тоска берет.
Корабль судьбы летит, утратив управленье,
По воле всех ветров, готовый рухнуть в ад,—
Лишь храм поэзии сияет в отдаленье,
Песнь барда нас пьянит, как пряный аромат.
Свободным должен быть вовеки бард, как птица,
Пусть по ночам среди деревьев он поет,—
Подобно селезню, пусть криками стремится
Закат сопровождать, приветствовать восход.
Он птица, бард. Ему суровым быть пристало,
Серьезным, сдержанным и всех богатств иметь —
Плащ рваный на плечах, под курткой сталь кинжала,
Жить в одиночестве, ни для кого не петь.
Но жалок нынче бард, подобье попугая! —
Обласкан женщиной, в изящный фрак одет,
С трудом фальшивые рулады исторгая,
Как в клетке золотой, живет ручной поэт.
Обжора и гурман, страдающий изжогой,
Микстуру, охая, глотает перед сном.
Став снобом, неженкой, шутом и недотрогой,
Меч сохранив для клятв, он стал ходить с зонтом.
Балы, цветы, шелка возлюбленных прелестных,
Роскошный экипаж и замок над прудом —
Вот матерьял его поэм тяжеловесных,
Строф вычурных, где смысл отыщется с трудом.
Помилуйте наш слух! Поэма не ливрея,
Не стоит нацеплять на строки галуны,
Мы слушать не хотим вас, от стыда краснея
За ваши жалкие усилья. Вы смешны!
Поэты, дыры скрыть в лохмотьях не стремитесь,
Таланты расцветут в лишеньях и в беде,
Но в наши рубища рядиться постыдитесь,
Бард может вырасти лишь в подлинной нужде.
Я призывал порой с улыбкой час кончины,
В безбедные года мне был не страшен он,
Но смерти я боюсь сегодня без причины,
Хоть беден, голоден, измучен, истощен.
ГИМН СОЛНЦУ
Я медленно бреду по узкой тропке этой,
Тоскою злой влеком; Измученный, больной, ложусь на мох нагретый,
Как дикий зверь, ничком.
Я голоден, я слаб, дрожу в разгаре лета
И призываю сон, Чтоб дать передохнуть глазам от буйства света, -
Мне все ж доступен он.
Нам даже солнца луч порой не но карману,
И наша жизнь темна, Мы платим пошлину за свет дневной тирану,—
Я уплатил сполна. Но дарит всем тепло светило без разбора,
Ведь солнцу все равно: На рубища бродяг и гордый лоб сеньора
Льет тот же свет оно.
ЖЕРАР ДЕ НЕРВАЛЬ
АПРЕЛЬ
Тепло и пыльно, синь без края, И, стены тускло обагряя, Закаты тлеют допоздна, Но не сыскать листов зеленых: Лишь красноватый дым на кронах, А сеть ветвей черным-черна.
Мне эти дни всего противней: Я жду грозы, веселых ливней,— Тогда, воспрянув ото сна, Подобна девочке-наяде, В зелено-розовом наряде Из глуби вынырнет весна.
БАБУШКА
Четвертый год, как бабушка в могиле,-Душевный друг,— недаром, хороня, Чужие люди были как родня И столько слез так искренне пролили.
Лишь я бродил и вдоль и поперек, Скорей растерян, нежели в печали. И слез не лил, а люди замечали, И кто-то даже бросил мне упрек.
Но шумное их горе было кратко, А за три года мало ли забот: Удачи, беды,— был переворот,— И стерлась ее память без остатка.
Один лишь я припомню и всплакну, И столько лет, ушедших без возврата, Как имя на коре, моя утрата Растет, не заживая, в глубину.
ЧЕРНАЯ ТОЧКА
Тем, кто посмел взглянуть на солнце, не мигая, Казалось, что оно лишь точек черных стая. Они сливаются в одну, затмив простор.
Так молодость моя когда-то прямо, смело Лишь несколько секунд на Славу посмотрела — И черной точкою был помрачен мой взор.
Она окрасила в цвет смерти и могилы Весь мир, и я гляжу на все вокруг уныло, Всегда передо мной то черное пятно.
И радость и любовь — затмило все собою... О, горе! Лишь орлу дозволено судьбою Смотреть на Солнце ли, на Славу ль — все равно!
ЗЫБКОЕ
Нет возлюбленных нежных: Все из жизни ушли! И в краю безмятежном Все покой обрели!
С ними ангелов сонмы, Они дивно светлы И пречистой мадонне Воссылают хвалы!
В белоснежном уборе, В тонких пальцах цветы... О, любовь, что, как горе, Не щадит красоты!..
Беспредельности вечной Отблеск в милых глазах: Пусть угасшие свечи Светят нам в небесах!
ЗАХОД СОЛНЦА
Когда над Тюильри закатный небосвод
Дворцовых окон ряд окрасит, пламенея,
В вечерний этот час я — Главная аллея,
Я — зеркало озерных вод!
И вот, друзья мои, как неусыпный страж, Прихода темноты я жду в вечернем парке. Там — рдеющий закат, как редкостный пейзаж, Взят в раму Триумфальной арки!
АРТЕМИДА
Тринадцатая вновь... ты первою предстала; Всегда единственной? Иль неизменна роль? Но королева ль ты? Иль ждет тебя опала? И кто избранник? Ты иль свергнутый король?
Любимая меня любить не перестала; Любите преданно, вам преданны доколь. То смерть иль смертная?.. О, благодать! О, боль! И у нее в руке сияет роза ало.
Но взором огненным небесный свод окинь,
Ты, роза пламени, Неаполя святая,
Узрела ль ты свой крест средь облачных пустынь?.,
Летите, розы, вниз! Пылает неба синь! Сгинь, белых призраков непрошеная стая! Святая бездны мне дороже всех святынь!
EL DESDICHAD01
Я в горе, я вдовец, темно в душе моей,
Я Аквитанский принц, и стены башни пали:
Моя звезда мертва,— свет солнечных лучей
Над лютней звонкою скрыт черной мглой Печали.
Как встарь, утешь меня, могильный мрак развей, Дай Позиллипо мне узреть в лазурной дали, Волн италийских бег, цветок горчайших дней, Беседку, где лозу мы с розой повенчали.
Амур я или Феб? Я Лузиньян, Бирон? Царицы поцелуй мне жжет чело доныне; Я грезил в гроте, где сирена спит в пучине...
Два раза пересечь сумел я Ахерон,
Мелодию из струн Орфея извлекая,—
В ней феи вздох звучал, в ней плакала святая.
1 Обездоленный (исп.).
ХРИСТОС В ГЕФСИМАНСКОМ САДУ
Бог умер! Небеса пусты...
Плачьте, дети! У вас нет отныне отца...
Жан-По ль I
Когда Господь, ничьим участьем не согрет, На предавших друзей взирал с немым упреком И к небу воздевал в отчаянье жестоком Худые длани, как отвергнутый поэт,
Он посмотрел на тех, кому нес веры свет,— Там каждый мнил себя властителем, пророком, Но пребывал меж тем в животном сне глубоком,— И изнемог Господь и крикнул:
Бога нет!
Дремали все.
Друзья, вы эту весть слыхали? Мой лоб в крови, меня ждут беды и печали, И свода вечного коснулся я челом!
О, бездна! Бездна! Ложь, обман мое ученье! Не освящен алтарь, нет в жертве искупленья... Нет Бога! Бога нет!
Все спали крепким сном!
Твердил он:
Все мертво! Пустыня — мирозданье; Я обошел весь свет, по млечным брел путям, К истокам вечных рек меня влекло скитанье По серебру воды и золотым пескам,—
Везде безжизненных земель и вод молчанье, Лишь океан валы вздымает к небесам, Покой межзвездных сфер тревожит их дыханье, Но разума — увы! — не существует там.
Я божий взор искал, но впадина глазная Зияла надо мной, откуда тьма ночная На мир спускается, густея с каждым днем;
И смутной радугой очерчен круг колодца, Преддверье хаоса, где мрак спиралью вьется,—• Во мгле Миры и Дни беследно гибнут в нем!
Неумолимый Рок! Страж молчаливой дали! Необходимости непобедимой лед! Твои шаги простор вселенной охлаждали, Когда немых снегов ты совершал обход;
Ты ведал, что творил: светила угасали,
За солнцем солнца вдруг лишался небосвод;
Дыханье вечное ты передашь едва ли
От мира мертвого тому, что вновь придет...
Отец мой! Твой ли дух мной правит вездесущий? И вправду ли дана тебе над смертью власть? Ужель когда-нибудь тебя заставит пасть
Сей ангел ночи, нас во мраке стерегущий? Я осужден один страдать во тьме ночной. Увы! — коль я умру, то все умрет со мной!
Никто не приходил прервать его мученье, Он сердце изливал напрасно в тишине; В Солиме лишь один не пребывал во сне,— Господь к нему воззвал, моля об избавленье:
Иуда,— крикнул он,— оставь же промедленье, Спеши меня продать, спор кончи о цене, Я им не нужен, друг! Скорей явись ко мне, Осмелься совершить хотя бы преступленье!
Но шел Иуда прочь, насуплен и угрюм,
Раскаянье и стыд его терзали ум
И скорбь, что дешево он совершил продажу...
И только лишь Пилат, оторванный от дел, К страдальцу жалостью проникся и велел Охране наконец:
Безумца взять под стражу!
Он тот безумец был, в ком вечное горенье,—" Забытый, к небесам вознесшийся Икар, Он — Фаэтон, его сжег солнечный пожар, В нем Аттиса творит Кибела воскресенье!
Авгур отыскивал в утробах птиц знаменье, И почву опьянял бесценной крови дар, И на своей оси земной кренился шар, Олимп над бездною склонился на мгновенье.
О, не таись, Амон-Юпитер, от меня,— Воскликнул Кесарь,— чей он ангел, тьмы иль света? Кто послан нам, ответь! Он бог иль сатана?
Оракул не давал правителю ответа... Могла быть лишь тому известна тайна эта, Кем глина мертвая душой наделена.
ЗОЛОТЫЕ СТИХИ
Что же! Все в мире чувствует. Пифагор
Подумай, человек! Тебе ли одному Дарована душа? Ведь жизнь — всему начало. Ты волей наделен, и сил в тебе немало, Но миру все твои советы ни к чему.
Узрев любую тварь, воздай ее ужу: Любой цветок душой природа увенчала, Мистерия любви — в руде, в куске металла.
Все в мире чувствует!
Подвластен ты всему.
И стен слепых страшись, они пронзают взглядом,
Сама материя в себе глагол таит...
Ее не надо чтить кощунственным обрядом!
Но дух божественный подчас в предметах скрыт; Заслоны плотных век — перед незримым глазом, А в глыбе каменной упрятан чистый разум.
АЛОИЗИУС БЕРТРАН
ПЯТЬ ПАЛЬЦЕВ РУКИ
Почтенная семья, в которой никогда не было ни несостоятельных должников, ни повешенных.
Родня Жана де Нивеля
Большой палец — это фламандский кабатчик, озорник и насмешник, покуривающий трубку на крылечке, под вывеской, где сказано, что здесь торгуют забористым мартовским пивом.
Указательный палец — это его жена, бабища костлявая, как вяленая вобла; она с самого утра лупит служанку, которую ревнует, и ласкает шкалик, в который влюблена.
Средний палец — их сын, топорной работы парень; ему бы в солдаты идти, да он пивовар, и быть бы жеребцом, да он мужчина.
Безымянный палец — их дочка, шустрая и задиристая Зерби-на; дамам она продает кружева, но поклонникам не продаст и улыбки.
А мизинец — баловень всей семьи, плаксивый малыш, вечно цепляется за мамашин подол, словно младенец, повисший на клюке людоедки.
Пятерня эта готова дать при случае оглушительную оплеуху, запечатлев на роже пять лепестков левкоя — прекраснейшего из всех когда-либо взращенных в благородном граде Гаарлеме.
ВОДЯНОЙ
То был ствол и ветви плакучей ивы. А. де Латуш. *Лесной царь
Кольцо мое! Кольцо!
— закричала прачка, напугав водяную крысу, которая пряла пряжу в дупле старой ивы.
Опять проделка Жана де Тия, проказника-водяного,— того, что ныряет в ручье, стенает и хохочет под бесконечными ударами валька!
Неужели ему мало спелой мушмулы, которую он рвет на тучных берегах и пускает по течению!
Жан воришка! Жан удильщик, но и его самого в конце концов выудят! Малыш Жан! Я окутаю тебя белым саваном из муки и поджарю на сковородке в кипящем масле!
Но тут вороны, качавшиеся на зеленых вершинах тополей, принялись каркать, рассеиваясь в сыром, дождливом небе.
А прачки, подоткнув одежду подобно рыболовам, ступили в брод, устланный камнями и покрытый пеной, водорослями и f пшажнпком.
ДОЖДИК
!, Где бедной птичке знать, что доя;дь опасен ей?
* Шум ветра яростный она встречает пеньем,
i А капли той порой, грозя ей наводненьем,
у Как жемчуг, катятся в ее гнездо с ветвей.
Виктор Гюго '
И вот, пока льет дождик, маленькие угольщики Шварцвальда, лежа на подстилках из душистых папоротников, слышат, как снаружи, словно волк, завывает ветер.
Им жалко лань-беглянку, которую гонят все дальше и дальше фанфары грозы, и забившуюся в расщелину дуба белочку, которую пугают молнии, как пугают ее шахтерские фонари.
Им жалко птичек — трясогузку, которая только собственным крылышком может накрыть свой выводок, и соловья, потому что с розы, его возлюбленной, ветер срывает лепесток за лепестком.
1 Перевод И. Шафаренко.
Им жалко даже светлячка, которого капля дождика низвергает в пучины густого мха.
Им жалко запоздавшего путника, повстречавшего короля Пиала и королеву Вильберту, ибо это час, когда король ведет своего парадного коня на водопой к Рейну.
Но особенно жалко им ребятишек, которые, сбившись с пути, могут прельститься тропой, протоптанной шайкой грабителей, или направиться на огонек, зажженный людоедкой.
А на другой день, на рассвете, маленькие угольщики отыскали свою хижину, сплетенную из сучьев, откуда они приманивали на манок дроздов; она повалилась на землю, а клейкие ветки, служившие для ловли птиц, валялись неподалеку в ручейке.
ТЕОФИЛЬ ГОТЬЕ
СРЕДНЕВЕКОВЬЕ
Мессир Ивен могуч и силен, Его древний замок рвом окружен, Крепкие стены из гладких камней, Башня с дозорной вышкой над ней, Щели бойниц, парапеты, зубцы, И всюду готовые к битве бойцы.
Старинное фаблио
В погоне за стихом, за ускользнувшим словом, Я к замкам уходить люблю средневековым: Мне сердце радует их сумрачная тишь, Мне любы острый взлет их черно-сизых крыш, Угрюмые зубцы на башнях и воротах, Квадраты стеклышек в свинцовых переплетах, Проемы ниш, куда безвестная рука Святых и воинов врубила на века, Капелла с башенкой — подобьем минарета, Аркады гулкие с игрой теней и света; Мне любы их дворы, поросшие травой, Расталкивающей каменья мостовой, И аист, что парит в сиянии лазурном, Описывая круг над флюгером ажурным, И над порталом герб,— на нем изображен Единорог иль лев, орел или грифон; Подъемные мосты, глубоких рвов провалы, Крутые лестницы и сводчатые залы,
Где ветер шелестит и стонет в вышине, О битвах и пирах рассказывая мне... И, погружен мечтой в былое, вижу вновь я Величье рыцарства и блеск средневековья.
ЗМЕИНАЯ НОРА
Проглянет луч — ив полудреме тяжкой, По-старчески тоскуя о тепле, В углу между собакой и бродяжкой Как равный я улягусь на земле.
Две трети жизни растеряв по свету, В надежде жить успел я постареть И, как игрок последнюю монету, Кладу на кон оставшуюся треть.
Ни я не мил, ни мне ничто не мило; Моей душе со мной не по пути; Во мне самом давно моя могила — И я мертвей умерших во плоти.
Едва лишь тень потянется к руинам, Я припаду к остывшему песку И, холодом пронизанный змеиным, Скользну в мою беззвучную тоску.
ПО ДОРОГЕ К МОНАСТЫРЮ МИРАФЛОРЕС
Да, здесь крутой подъем, и пыльный и тяжелый,
Под стать монастырю пейзаж: скалистый, голый;
Здесь камни, из-под ног срываясь, вниз летят
И каждый миг увлечь нас в пропасть норовят.
Здесь ни травинки нет, для глаза нет отрады:
Лишь камни каменной обветренной ограды
Да скопище олив, что прячут стан кривой
Под буро-пепельной безжизненной листвой.
Все солнцем выжжено: гранитные утесы,
И скалы в трещинах, и серые откосы,
И сердце, сжатое унынием, болит...
Но вот вы наверху: что за нежданный вид!
Синеющая даль и древней церкви стены,
Где Сида прах лежит и рядом — прах Химены!
ВАРИАЦИИ НА ТЕМУ
ВЕНЕЦИАНСКОГО КАРНАВАЛА
(Из цикла) УЛИЦА
Вот неотвязчивый напев!
Все скрипки, все шарманки блазнит,
Все подворотни облетев,
Собак до исступленья дразнит.
Все табакерки, все часы Его полвека пели звонко, И все альты, и все басы, И бабушка, еще девчонкой.
Под этот роковой мотив
Все птицы крылышками машут,
Юнцы, подружек обхватив,
В пыли под свист кларнета пляшут.
Его горланят кабачки, Увитые плющом и хмелем, Любые праздные деньки Полны все тем же ритурнелем.
На флейте нищий инвалид Его дудит, фальшивя тяжко, И даже пудель в такт скулит, Пока толпу обходит с чашкой.
И гитаристки вновь и вновь Его твердят в кафешантанах, Печально вскидывая бровь На выкрики и хохот пьяных.
Как будто ухватив крючком, Его в какой-то вечер синий Своим божественным смычком Поймал кудесник Паганини.
И словно выцветший атлас Заставил вспыхнуть в прежнем блеске, Пустив по глади пошлых фраз Плыть золотые арабески.
КАРМЕН
Кармен тоща — глаза Сивиллы Загар цыганский окаймил; Ее коса — черней могилы, Ей кожу — сатана дубил.
Она страшнее василиска!
—• Лепечет глупое бабье, Однако сам архиепископ Поклоны бьет у ног ее.
Поймает на бегу любого Волос закрученный аркан, Что, расплетясь в тени алькова, Плащом окутывает стан.
На бледности ее янтарной,— Как жгучий перец, как рубец,— Победоносный и коварный Рот — цвета сгубленных сердец.
Померься с бесом черномазым, Красавица,— кто победит? Чуть повела горящим глазом, Взалкал и тот, что страстью сыт!
Ведь в горечи ее сокрыта Крупинка соли тех морей, Из коих вышла Афродита В жестокой наготе своей...
ШАРЛЬ ЛЕКОНТ ДЕ ЛИЛЬ
ЯГУАР
За дальней завесью уступов, в алой пене Всю местность выкупав, отпламенел закат. В пампасах сумрачных, где протянулись тени, Проходит трепета вечернего разряд.
С болот, ощеренных высокою осокой, С песков, из темных рощ, из щелей голых скал Ползет, стремится вверх средь тишины глубокой Глухими вздохами насыщенный хорал.
Над тинистой рекой воспрянув из туманов, Холодная луна сквозь лиственный шатер На спины черные всплывающих кайманов Накладывает свой серебряный узор.
Одни из них давно преодолели дрему И голода уже испытывают власть, Другие, к берегу приблизившись крутому, Как пни шершавые, лежат, раскрывши пасть.
Вот час, когда в ветвях, присев на задних лапах, Прищуривая глаз и напрягая нюх, Прекрасношерстый зверь подстерегает запах, Живого существа чуть уловимый дух.
Для предстоящих битв он держит наготове И зуб и коготь. Весь в стальной собравшись ком, Он рвет, грызет кору и в предвкушенье крови Облизывается пунцовым языком.
Согнув спиралью хвост, он бешено им хлещет Древесный ствол, затем, приняв дремотный вид, Сникает головой на лапу и, в зловеще-Притворный сон уйдя, неявственно храпит.
Но, вдруг умолкнув и простершись бездыханней Гранитной глыбы, ждет, укрытый меж ветвей: Громадный бык идет неспешно по поляне, Задрав рога и пар пуская из ноздрей.
Еще два-три шага, и, ужасом объятый, Бык замирает. Льдом сковав ему бока И плоть его сверля, горят во мгле агаты, Два красным золотом налитые зрачка.
Шатаясь, издает он жалобные стоны, Мычит, влагая в рев предсмертную тоску, А ягуар, как лук сорвавшись распрямленный, На шею прыгает дрожащему быку.
От страшного толчка чуть не до половины Вонзает в землю бык огромные рога, Но вскоре, яростный, в бескрайние равнины Мчит на своей спине свирепого врага.
По топям, по пескам, по скалам и по дюнам, Необоримых чащ пересекая тьму, Стремглав проносятся, облиты светом лунным, Бык с хищным всадником, прикованным к нему.
И миг за мигом вдаль все глубже отступая, Отходит горизонт за новую черту, II там, где ночь и смерть, еще идет глухая Борьба кровавых тел, сращенных на лету.
ПОКАЗЧИКИ
Как изможденный зверь, в густой пыли вечерней, Который на цепи ревет в базарный час, Кто хочет, пусть несет кровь сердца напоказ По торжищам твоим, о стадо хищной черни!
Чтобы зажечь на миг твой отупелый глаз, Чтоб выклянчить венок из жалких роз иль терний, Кто хочет, пусть влачит, топча, как ризу, в скверне, И стыд божественный, и золотой экстаз.
В безмолвной гордости, в могиле безыменной Пускай меня навек поглотит мрак вселенной, Тебе я не продам моих блаженств и ран,
Я не хочу просить твоих свистков и вздохов, Я не пойду плясать в открытый балаган Среди твоих блудниц и буйных скоморохов.
ЛУИ МЕНАР
ЯМБЫ
Когда великий день, желанный, неизбежный,
День искупления придет И революция лавиною мятежной
Сметет с земли преступный сброд,—
То все, кто заскулит тогда о снисхожденье,— Ведь их самих те кары ждут,—
Кто мягок к палачам июньского сраженья, Но отвергал наш правый суд,
Наьгзавопят тогда:
Нет, так не поступают!
Не кара, а прощенье им!
Но пролитую кровь лишь кровью искупают,
А не раскаяньем одним!
Мы Немезиду ждем. Приди, богиня кары!
Весь мир возмездия взалкал. Взгляни, как мы теперь и немощны и стары!
Твой острый меч ферулой стал...
А вы, философы, вы, жалкие фразеры,
Благоволящие сейчас К убийцам,— не спасут тогда вас крючкотворы,
Убитых кровь падет на вас!
Не станем мы щадить! Мы вспомним братьев СТОЕЫ,
Разлившееся море зла... Пора, чтоб в ярый гнев, гнев праведный, законный,
Вся наша жалость перешла!
Мы вспомним дни резни, дни ужаса, печали, Когда в предместьях вновь и вновь 1
На крик:
Мы голодны!
— картечью отвечали И брызгала на стены кровь...
Насилья вспомним мы, когда под гнусный хохот
Боролись девушки, моля Убить иль пощадить, когда хрипела похоть,
Тела бесстыдно оголя.
Мы вспомним, как в те дни казнили побежденных,
Обезоруженных людей... Гремел за залпом залп... Меж тел нагроможденных
Кровавый побежал ручей.
Мы вспомним гордых дам: они рукоплескали,
Так восторгала их резня... Когда же наконец, убийцы, вы устали,—
Ведь убивали вы три дня,—
Цветами вас они встречали, пьяных кровью,
Платочками махали вам И лаврами чело венчали вам с любовью...
О, горе вашим матерям!
А за победою, за оргиею тою —•
Доносов мерзких череда, Вслед за убийствами разящих клеветою,
Судей холодная вражда,
Застенки тесные, где глухо в своды бились
Стенанья узников в ночи, Где истязали их, над ранами глумились,
Тела топтали палачи...
О, как заслуженно безжалостное мщенье!
Когда оковы с рук спадут — Июньским жертвам мы устроим погребенье:
Его давно герои ждут.
Придет и наш черед! Предателям смущенным
Придется на колени пасть. Страшитесь, подлецы! И горе побежденным!
Куда девалась ваша власть?
В день правосудия не будет вам пощады!
Убийцы, мы заставим вас Ту землю целовать, где были баррикады,
Где кровь святая пролилась.
Расправы, генерал, ты был слепым орудьем.
Так пусть терзают каждый день Упреки совести тебя, подобны судьям,
Пусть гневно брата встанет тень!
Вы предали родных, солдаты-кровоппйцы,
Народов вечные бичи, Псы кровожадные, наемные убийцы,
Вы — и рабы, п палачи!
Прочь, о презренная и гнусная порода Бесчестных, подлых торгашей,
В чьем золоте застыл соленый пот народа! Вы нанимали палачей...
Бегите! Воздух вы отчизны осквернили!
Бегите прочь, покуда вновь Народ не поднялся... Ужель вы позабыли,
Что только кровь смывает кровь?
О, если бы судьба, слепа, но величава,
Мне на единый день дала Карающий свой меч и с ним — святое право
Воздать за черные дела!
Я мщение и грех одной бы мерил мерой-Порой убийца цепи рвет,
И кара грозная становится химерой, А жертва все отмщенья ждет...
На трупах я сочту следы всех ран жестоких В день искупленья... Близок он.
Хотим мы зуб за зуб, хотим за око — око, Таков возмездия закон.
Сторицей я воздам за муки и страданья
Всех неотмщенных мертвецов-До нас доносятся немые их рыданья Из глубины седых веков...
Приди, священное, великое возмездье!
Стенанье тех, кто не отмщен, Извечной жалобой возносится к созвездьям,
Они услышат этот стон!
И люди, чтоб закон, гласящий о расплате,
Никто пз них не позабыл,— Решили, что Христос, сам на кресте распятый,
Греховность неба искупил.
ТЕОДОР ДЕ БАНВИЛЬ ПРЫЖОК С ТРАМПЛИНА
Вот так бы он наверняка Вошел в грядущие века, Великолепный этот клоун: С пятном румянца на щеке, В своем трехцветном сюртуке — Зеленом, желтом и лиловом!
Недаром, легок так и смел,
На целый мир он прогремел,—•
Не зная, что такое мимо,
Он головою пробивал
Бумагой стянутый овал
И прыгал сквозь кольцо из дыма!
Оп был настолько невесом, Что покатился б колесом По лестнице головоломной; И засверкал бы и расцвел Его взъерошенный хохол Цветком огня средь ночи темной.
А остальные прыгуны,
Актерской зависти полны,
Следя за ним в тревоге смутной,
Не понимали ничего
И говорили: — Колдовство!
Не человек, а шарик ртутный! —"
Толпа кричала:
Браво, бис!
, А он, всем телом напрягшись, Весь как пружина в ярком платье, Он ждал наплыва новых сил И про себя произносил Слова какого-то заклятья.
Он обращался к своему Трамплину, он шептал ему: — Гляди, полны места и ниши, Я разгоняюсь для прыжка, А ты, заветная доска, Меня взметни как можно выше!
Машина мускулов стальных,
Взметни меня — ив тот же миг
Взлечу я бешеной пантерой
С тем, чтоб с тобой утратить связь,
О респектабельная мразь
И спекулянты из партера!
Пошли мне силы для прыжка
До купола, до потолка,
Чтоб, устремившийся к вершинам,
К тем солнцам мог бы я прильнуть,
Что в небе скрещивают путь
С полетом молний и орлиным.
Туда, в грохочущий эфир, Где дремлет вековечный мир В ночи глухого мирозданья, Где, бегом пьяные, века
Спят, опершись на облака, С трудом переводя дыханье.
Вперед — и выше — и вперед — Туда, за твердь, за небосвод, Что кажется темницы сводом, Туда, за грани высших сфер, Где боги позабытых вер Грозят забывшим их народам!
Все выше! И в конце концов —
Нет ни девчонок, ни дельцов,
Ни критиканского засилья!
И стены мира разошлись —
Мне только синь! Мне только высь!
Мне только крылья, крылья, крылья!
Так он промолвил — и резво Он от помоста своего, Пробивши купол многоцветный, Взлетел — и сердце циркача Вошло, любовью клокоча, Туда, в простор междупланетный!
PONTE VECCHIO1
'Антонио ди Сандро, ювелиру
Там мастер-ювелир работой долгих бдений, По фону золота вправляя тонко сталь, Концом своих кистей, омоченных в эмаль, Выращивал цветы латинских изречений.
Там пели по утрам с церквей колокола, Мелькали средь толпы епископ, воин, инок; И солнце в небесах из синего стекла Бросало нимб на лоб прекрасных флорентинок.
Там юный ученик, томимый грезой страст
...Закладка в соц.сетях
