Жанр: Стихи
Европейская поэзия Xix века.
... муки, Ни яда, скрытого вином, Ни зуба жалящей гадюки, И ни бандитов за спиной, И ни тюремной их поруки, Пока любовь твоя со мной.
Что мне какой-то костолом, Что ненависть мне, что потуги Корысти, машущей хвостом Угодливей дворовой суки;
Что битвы барабанный бой И сабель выпады и трюки, Пока любовь твоя се мной.
Пусть злоба черная котом Свернется — не свврну в испуге, Неотвратимым чередом Приму несчастья и недуги; Чисты душа моя и руки, И что мне князь очередной И что мне короли и -слуги, Пока любовь твоя со мной.
Посылка
Тебе, возлюбленной, подруге, Клянусь: бессилен бог любой Мне приказать:
^мри в разлуке!
Пока любовь твоя со мной.
БЛЕДНОЕ ДИТЯ
Это палый лист блестящий, Низко по ветру летящий, Это месяца ладья, Это солнца восходящий Свет, под ним — любовь моя, Бледный облик малолетки: Плод, томящийся на ветке!
Ночь сойдет — взойдет, сверкая,
Мученица дорогая,
Та, что ярче лпшь цветет,
К бледности своей взывая,
И душе — ее восход,
Как заря с луной в придачу
Странствующим наудачу!
В этом личике искрится Чистый свет отроковицы, Дух скитальческой поры. Это голос темнолицей Матери и взгляд сестры. И мою судьбу пытает Та, что бледностью блистает!
СТЕФАН МАЛЛАРМЕ
ВИДЕНИЕ
Взгрустнулось месяцу. В дымящихся цветах, Мечтая, ангелы на мертвенных альтах Играли, а в перстах и взмах и всхлип смычковый Скользил, как блеклый плач, по сини лепестковой.
Твой первый поцелуй был в этот день святой. Задумчивость, любя язвить меня тоской, Хмелела, зная толк во скорби благовонной, Оставшейся от урожая Грезы сонной, Когда без горечи, без винной гари хмель.
Я брел, вонзая взор в издряхшую панель, И вдруг с улыбкою и солнцем на прическе Ты появилась на вечернем перекрестке, Как фея та, что шла, в былом мне сея свет, По снам балованным минувших детских лет, И у нее из рук небрежных, нежно-хворых, Душистых белых звезд валился снежный ворох.
ЗВОНАРЬ
Той порою, когда колокольного звона Золотую струю принимает заря И кидает ребенку, что в гуще паслёна С херувимом резвится позадь алтаря,
Звонаря задевает крылами ворона, Что внимает латыни из уст звонаря, Оседлавшего камень, подобие трона, На веревке истлевшей высоко паря.
Это я! Среди ночи, стесненной желаньем, Я напрасно звоню, Идеалы будя, И трепещут бумажные ленты дождя, И доносится голос глухим завываньем!
Но однажды все это наскучит и мне: Я с веревкой на шее пойду к Сатане.
ВЕСЕННЕЕ ОБНОВЛЕНИЕ
Недужная весна печально и светло Зимы прозрачное искусство разломала, И в существе моем, где кровь владычит вяло, Зевотой долгою бессилье залегло.
Окован череп мой кольцом, и, как в могиле, Парные сумерки давно седеют в нем, И, грустен, я в полях брожу за смутным сном Там, где спесивые посевы в полной силе.
И валит с ног меня деревьев аромат, Измученный, ничком мечте могилу рою И землю я грызу, где ландыши звенят,
Боясь, обрушенный, восстать опять тоскою...
А на плетне Лазурь смеется и рассвет
Пестро расцветших птиц щебечет солнцу вслед.
ВЗДОХ
Твой незлобивый лоб, о тихая сестра,
Где осень кротко спит, веснушками пестра,
И небо зыбкое твоих очей бездонных
Влекут меня к себе, как меж деревьев сонных,
Вздыхая, водомет стремится вверх, в Лазурь,
В Лазурь октябрьскую, не знающую бурь,
Роняющую в пруд, на зеркало похожий,—
Где листья ржавые, в тоске предсмертной дрожи,
По ветру носятся, чертя холодный след,—
Косых своих лучей прозрачно-желтый свет.
МОРСКОЙ ВЕТЕР
Увы, устала плоть и книги надоели. Бежать, бежать туда, где птицы опьянели От свежести небес и вспененной воды! Ничто — ни пристально глядящие сады Не прикуют души, морями окропленной,—! О, ночи темные! — ни лампы свет зеленый
На белых, как запрет, нетронутых листах, Ни девочка-жена с ребенком на руках. Уеду! Пароход, к отплытию готовый, Срываясь с якорей, зовет к природе новой. Издевкою надежд измучена, Тоска К прощальной белизне платков еще близка... А мачты, может быть, шлют бурям приглашенье, И ветер клонит их над кораблекрушеньем Уже на дне, без мачт, вдали от берегов... Душа, ты слышишь ли — то песня моряков?
ГРОБНИЦА ЭДГАРА ПОЭ
Лишь в смерти ставший тем, чем был он изначала, Грозя, заносит он сверкающую сталь Над непонявшими, что скорбная скрижаль Царю немых могил осанною звучала.
Как гидра некогда отпрянула, виясь, От блеска истины в пророческом глаголе, Так возопили вы, над гением глумясь, Что яд философа развел он в алкоголе.
О, если туч и скал осиля тяжкий гнев, Идее не дано отлиться в барельеф, Чтоб им забвенная отметилась могила,
Хоть ты, о черный след от смерти золотой, Обломок лишнего в гармонии светила, Для крыльев Дьявола отныне будь метой.
ЛЕБЕДЬ
Могучий, девственный, в красе извивных линий, Безумием крыла ужель не разорвет Он озеро мечты, где скрыл узорный иней Полетов скованных прозрачно-синий лед.
И Лебедь прежних дней, в порыве гордой муки, Он знает, что ему не взвиться, не запеть: Не создал в песне он страны, чтоб улететь, Когда придет зима в сиянье белой скуки.
Он шеей отряхнет смертельное бессилье, Которым вольного теперь неволит даль, Но не позор земли, что приморозил крылья.
Он скован белизной земного одеянья
И стынет в гордых снах ненужного изгнанья,
Окутанный в надменную печаль.
ЛЕТНЯЯ ПЕЧАЛЬ
Лежишь, усталая, под солнцем, на песке, В огне твоих волос играет луч с волною, Он курит фимиам, припав к твоей щеке И слезы примешав к любовному настою.
Под дрожью губ моих ты говвришь в тоске, Как бы в укор лучам, их белизне и зною:
Под сенью древних пальм, в пустынном далеко Единой мумией нам не почить с тобою!
Но волосы твои — прохладная струя: В них душу утопить, достичь Небытия. Ведь ты не ведаешь, в чем состоит забвенье.
О, вкус твоих румян и соль слезы твоей!
Быть может, в них найду для сердца исцеленье,
Покой голубизны, бесчувственность камней.
ЗДРАВИЦА
Игрушка, пена, свежий стих Чуть обозначился бокалом: Так стонет стая, сжата валом Сирен в просторах вод морских.
О, разные друзья, средь них Плывем, я — кормщик в боте малом, Вы ж — на носу, рассекшем жалом Вал зим и молний заревых;
Под хмелем радостным прибоя, Не опасаясь качки, стоя, Я поднимаю этот тост,
Риф, одиночество, светила, За всех, кто бы ни стоил звезд, Заботы белого ветрила.
ПОЛДЕНЬ ФАВНА (Фрагмент),
Фавн
Когда в истоме утро хочет обороть
Жару и освежить томящуюся плоть,
Оно лепечет только брызгами свирели
Моей, что на кусты росой созвучий сели.
Единый ветр из дудки вылететь готов,
Чтоб звук сухим дождем рассеять вдоль лесов,
И к небесам, которых не колеблют тучи,
Доходит влажный вздох, искусный и певучий.
О сицилийского болота тихий брег,
Как солнце, гордость сушит твой унылый век.
Под лепестками ярких искр тверди за мною:
Что здесь, тростник срезая, приручал его я,
Когда средь золота зеленого лугов,
Средь пышных лоз и влагу сеющих ручьев,
Как будто зверя белизну, узрел я, в лени,
Тех нимф и негу плавную движений.
И при начальном звуке дудки взвился ряд
Пугливых лебедей, не лебедей — наяд
.
Я, опаленный и недвижный, в полдень гнева,
Не зная, отчего свирели сладкие напевы,
Которые звучат в жестокой тишине,
Рассеивают их, давно желанных мне,
Один, и надо мной лишь солнца блеск старинный,
Встаю, подобный, лилия, тебе, невинной.
И грудь моя показывает тайный след
Какого-то укуса, жо не ласки, нет,
Не беглый знак витающего поцелуя,
Богини зуб его мне подарил, тоскуя,
Но тайна вот она — воздушна и легка
Из уст идет играющего тростника.
Он думает, что мы увлечены напрасно
Своей игрой, которую зовем прекрасной,
Украсив, для забавы, таинством любовь,
Глаза закрыв и в темноте рыдая вновь
Над сновиденьем бедер и над спин загадкой,
Мы эти сны, пришедшие к душе украдкой,
Зачем-то воплотим в один протяжный звук,
Что скучно и бесцельно зазвучит вокруг.
Коварный Сиринкс, бегства знак, таи свой шорох
И жди меня, вновь зацветая на озерах.
Я вызову, срывая пояс с их теней,
Богинь. Так, чтоб не знать укоров прежних дней.
Я, виноград срывая, пьяный негой сока,
Пустую гроздь, насмешник, подымал высоко,
И в кожицы я дул, чтоб, жадный и хмельной,
Глядеть сквозь них на вечер, гасший надо мной.
О нимфы, дуйте в разные воспоминанья!
Мой жадный глаз, камыш сверля, тая желанья,
Движенье нимф, купавших сладостный ожог,
В воде кричавших бешено, заметить мог.
Но вот восторг исчез внезапно, тела чудо,
Средь дрожи блеска вашего, о изумруды!
Бегу и вижу спящих дев, упоены
Истомой вместе быть, их руки сплетены,
Несу, не размыкая рук их, прочь от света,
В густую тень, где розы, солнцем разогреты,
Благоухают, игры дев храня,
Их делая подобными светилу дня
.
Люблю тебя я, девственницы гнев и белый,
Священный груз враждебного и злого тела,
Которое скользит от раскаленных губ,
От жажды их. Как затаенный страх мне люб,
От диких игр неистовой до сердца слабой,
Которая невинность потерять могла бы,
От плача влажная, иль, может быть, одна,
Иным туманом радости окружена.
Их первый страх преодолеть, рукой дрожащей Распутать их волос нетронутые чащи, Разнять упорные уста для близких нег — Я это совершил, и свой багровый смех Я спрятал на груди одной из них, другая Лежала рядом, и, ее рукой лаская, Я жаждал, чтоб сестры растущий быстро пыл Ее б невинность ярким блеском озарил, Но маленькая девственница не краснела. Они ушли, когда я, слабый, онемелый, Бросал, всегда неблагодарным, легкий стон, Которым был еще как будто опьянен
.
Пускай! Другие мне дадут изведать счастье, Обвивши косы вкруг рогов моих, и страстью Созревшей полон я, пурпуровый гранат,
Вкруг пчелы, рея, сок сбирают и звенят.
И кровь моя течет для всякого, кто, жаром вея,
Склонится, отягчен желаньями, над нею.
ЖЮЛЬ ЛАФОРГ
РОМАНС О ДУРНОЙ ПОГОДЕ
Закат — кровавая река Или передник мясника, Который заколол быка...
Вот стал он рейдом, — и бродягам Неймется плыть под черным флагом К таинственным архипелагам...
Плывите же, мечты, отсель К далеким берегам земель, Где женщины жуют бетель...
А сам я заперт, как в остроге, В пределах — о, мирок убогий! — Парижской окружной дороги.
А, вот идет инспектор вод!
Идет, под нос себе поет...
И впрямь, воды — невпроворот.
Апрель... Повсюду слякоть, лужи, В ветрах еще дыханье стужи... Ну и дела! Нельзя быть хуже.
И солнце мне внушает страх,
Как генерал, весь в орденах:
Чуть взглянешь — зарябит в глазах.
Я людям чужд: мечтатель, лгун им Смешон, — блуждать бы по лагунам Ему в гондоле в свете лунном!
Да, здесь мечтать — попасть впросак... Но я ведь не из тех зевак, Которым ладно все и так!
Мой сплин — как столп отвесный, гладкий; И я ищу ответ загадки: Какой резон в миропорядке?
ГРУСТНО, ГРУСТНО
Я на огонь смотрю. Зевота сводит рот. Снаружи плачет дождь, и ветер дует в щели. В соседней комнате — звучанье ритурнели. Как грустно жить... И жизнь так медленно течет!
Мне видится земля, сквозь вечный небосвод Ничтожным атомом летящая без цели. Лишь крохи жалкие мы разглядеть сумели. Напрасно Целое себе разгадки ждет.
Вот общая судьба! Комедия все та же: Болезни да грехи, пороки да пропажи, Затем исчезнем мы, небытие придет,
И травкой порастут навек останки эти.
А здесь тем временем все то ж из года в год.
Как одиноки мы! Как грустно жить на свете!
РАЗМЫШЛЕНИЕ В СЕРЫХ ТОНАХ
Все утро моросит из тучи неотжатой. Один как перст, сижу на голом островке, У самых ног ворчит, ворочаясь в тоске, Свинцовый океан под шквальные раскаты.
Несутся волны вскачь, гривасты и косматы,— Их бешеный табун примчится налегке И распластается бессильно на песке, Роняя пену с губ, как клочья мокрой ваты.
И небо серое, и морось, и туман, И ветер хлещущий, и сизый океан, И ни души крутом. Сижу осиротело,
Не пряча от дождя иззябшего лица, Сижу и думаю: нет времени предела... Пространству нет конца... вовеки нет конца...
ЧЕХОСЛОВАКИЯ
ЯН КОЛЛАР
ДОЧЬ СЛАВЫ (Фрагменты из поэмы),
ПЕСНЬ ПЕРВАЯ СОНЕТ 129
Вдали, на фоне меркнущих небес,
еще он виден,— домик при дороге. Последний поцелуй... Несите, ноги. Скорей, скорей, тоске наперерез!
Прощайте навсегда, края чудес!
Здесь ожидало счастье на пороге... Еще минута... Оглянусь в тревоге, а дома нет! Ах, дом из глаз исчез!
Прочь, прочь отсюда! Не гляди назад!
Пусть ветер гор печаль твою остудит! Пусть птицы пеньем душу оглушат!..
Себя возьму я в руки по-мужски.
Но есть ли сердце, что меня осудит за взгляд еще один, за взгляд тоски?!
ПЕСНЬ ВТОРАЯ СОНЕТ 141
Славяне, братья милые славяне!
Вы любите кровавый спор да брани — скажите мне: какой в тех бранях прок? Возьмем от кучи угольев урок:
в одну семью съединены заране, они горят и блещут на тагане и кверху искры мечут в потолок; но что ж один бы сделал уголек?
Соединимся ж все мы без изъятья: серб, русский, чех, болгар, поляк, один к другому кинемся в объятья —•
одна хоругвь, один да будет стяг;
забудем все, что было, будем братья -и дрогнет супротивный враг!
ПЕСНЬ ТРЕТЬЯ
СОНКТ 110
Сто долгих лет изменят нас, славяне, изменят лик всего материка, славянство, как весенняя река, движенья своего раздвинет грани.
Германцы презирают наши знанья, и наша речь им кажется низка, а ей звучать везде, на все века в устах людей, ее хуливших ране.
Войдут, проникнув в жизнь далеких стран, науки наши, музыка и пенье, их будут знать на Лабе и на Сене,
им будет путь во все пределы дан.
О, если бы воскреснуть на мгновенье в час торжества великого славян!
СОНЕТ 116
В желтый цвет окрасились вершины, тишина течет с пустых полян, в голых ветках свищет ураган, на домах — разводы паутины,
по дороге длинной аистиной
август улетел из наших стран, и старик Дунай несет в туман листья жухлые, цветы и льдины.
Но недолго траурным покровом будет плоть земли омрачена — возвратится май в цветенье новом.
Только мне не ведать воскресений — без любимой умерла весна, жизнь моя — извечный день осенний.
СОНЕТ 121
Здесь под липой навевал мне сны
ангел детства колыбельной сладкой, здесь играл я и сидел с тетрадкой,^ золотые дни моей весны!
Здесь мужал. Мы были влюблены.
Славы дочь встречал я здесь украдкой. Но любовь была такою краткой! Мы простились, мы разлучены.
Мне под липой музы лиру дали, и с ветвей сонет сонету вслед, словно листья, мне на грудь слетали.
Здесь меня под липой схороните. Мрамора не требует поэт,— сенью Славы прах мой осените!
КАРЕЛ ГИНЕК МАХА МАЙ
[Фрагменты из поэмы)
С высоты небесных странствий Пала мертвая звезда В бесконечное пространство, В синий омут, в никуда. Вопль ее звучит над бездной:
Бесконечен страшный бег, Где окончен путь мой звездный?
Никогда — нигде — вовек.
Вкруг белой башни ветры веют,
А у подножья волны млеют,
И камня, башенной1 стены
Луною посеребрены.
Но тьма царит во глубине темницы,
Там, за стеною, сумрачная ночь,
и луч луны^ проникший- сквозь бойницы,
Глубокой мглы не в силах превозмочь.
Столбы плечами своды подпирают
В кромешной тьме. А ветер, дуя с гор,
Поет, как узников загробный хор,
Ж волосами пленника играет.
А он за каменным столом
Полусидит, полусклонея,
И, на руки упав челом,
В пучину мыслей погружен;
И дума умирает в нем за думой
И омрачает лик его угрюмый,
Как тучи омрачают небосклон.
От гор к горам свое крыло
Ночь распахнула, словно птица.
И мгла ложится тяжело,
И вдалеке туман клубится.
Чу! За горами,, одинок,
Пленительной музыкой
Свой нежный звук лесной рожок
Струит в ночи великой.
Все усыпляет этот звук,
Спокойно дремлют дали.
И узник забывает вдруг
Мученья ж печали,—
Поет о жизни этот глас,
Весь край ночной им дышит.
Но день придет, пробьет мой час,
Мой слух — увы! — в последний раз
Напев далекий слышит
.
Он вновь поник; движенье рук —
И цепь звенит в темнице.
И тишина. От тяжких мук
Смежаются зеницы...
О, звук рожка, печальный звук,
Как плач иль пенье птицы...
Грядущий день! Все блвте он!
А что за ним? Бездонный сон
Иль сон без сновиденья?
А может, жизнь сама — лишь сон,
И жизнь, и смерть, и .связь времен —
Лишь сна преображение?
А может, то, о чем мечтал,
Что на земле не испытал,
Я завтра испытаю?..
Кто знает? — Мысль пустая...
Он замолчал. И тишина Ночную даль укрыла. Опять упряталась луна, Поблекли звезды, и тяжел Ночной туман, а дальний дол Чернеет, как могила. Умолкнул ветр, притих поток, Уснул пленительный рожок, И в глубине темницы хладной Тишь, темень, сумрак непроглядный. Ночь глубока —-безмерна ночь! Но что она в сравненье С той вечной ночью? Думы, прочь!
В нем вновь кипит волненье.
Но тишь кругом. Лишь капель звон
Роняет мокрая стена,
Он повторяется вокруг,
Как счет минут, как бег времен,
Однообразно — тук да тук,
Звук — тишина — звук — тишина,
Звук — тишина — и снова звук.
Как ночь длинна, бездонна ночь,
Но что она в сравненье
С той вечной ночью? Думы, прочь!
В нем вновь кипит волненье.
А капли звонкие ведут
Однообразный счет минут...
Та ночь темней! Ведь здесь порой Горит луна, блестит звезда. А там лишь тень да мрак немой — Навек — навечно — навсегда, Как было, так и будет.
Там нет движенья, нет часов,
Там нет начал и нет концов,
Не минет ночь, не встанет день,
И время не убудет.
Ни звуков нет, ни голосов,
Там цели нет, лишь даль и тень —
И вечно так пребудет.
Там бесконечность надо мной,
И вкруг меня, и подо мной,
Там пустоты зиянье.
Бездонна тишь — там звука нет,
Там ночь и время без примет,
И это — мысли смертный сон,
Ничто
его названье.
ПОСВЯЩЕНИЕ В СТИХАХ
Когда богемский лев Взметнется над врагами, Когда взовьется знамя, Умру я, меч воздев.
Пока ж гривастый лев Спит и лучи над нами, Не трубы над полями Звучат, а мой напев.
КАРЕЛ ГАВЛИЧЕК-БОРОВСКИЙ
ТИРОЛЬСКИЕ ЭЛЕГИИ (Фрагменты из поэмы)
Ах, свети, румяный месяц, сквозь туман и мрак;
разве не люб тебе Бриксен, что ты хмурен так?
Не закатывайся в тучку, рано, красный, спать,
я б хотел с тобой немного, месяц, поболтать.
Не беги, я издалека,
здесь чужой всем, брат;
я не treu und bieder', в Бриксен я в науку взят.
Верный и честный (нем.).
Я из края музыкантов,
там-то мой тромбон, видишь,— все у венских панов
беспокоил сон. Деловые люди, паны,
свой храня покой, с полицейскими карету
выслали за мной. Полночь. Спал я; но когда же
третий час пошел,— с
добрым утром
поздравляя,
вдруг жандарм вошел. А за ним в парадной форме
полицейских ряд,— шарф на брюхе, а мундиры
золотом горят...
Вам поклоны шлют из Вены,
Бах целует вас, вы здоровы ль — знать желает
и свой шлет приказ
. Добр на тощий я желудок,
нет игры страстям.
Виноват я... я в рубашке...
—
Я сказал гостям. Но мой Джек — бульдог свирепый,
дерзкий грубиян, к странным выходкам способен:
он из англичан. Лишь один параграф стали
гости мне читать, на жандармов под кроватью
начал Джек рычать. Бросил я в него Законник,
нет сильней угроз, и — недаром, я догадлив: стал как мертвый пес.
Верный долгу гражданина
и порядку дел, при собранье — торопливо
я чулки надел, а потом прочел бумагу.
Вот она — со мной, если слог казенный знаешь,
прочитай, родной. Бах, как доктор, пишет: вреден
будто воздух мне нашей Чехии, что лучше
жить в другой стране; будто в Чехии мне душно,
и туман, и смрад, что мое теперь здоровье
он поправить рад. И за тем, за мной карету
он с поклоном шлет, что могу я в путь пуститься
на казенный счет; а жандармам дал приказ он
убедить меня, если, в скромности, пред ними,
заупрямлюсь я.
Каюсь! Глупая привычка!
Нужно же сказать: не могу с штыком жандарму
в просьбе отказать. Торопил меня Дедера
ехать, чтоб за мной, пробудившись, не бежал бы
целый Брод толпой. И просил Дедера — чтобы
сабли не брал я, что они оружья взяли
охранять меня; а пока меж Чехов едем —
был я нем и глух, чтоб по Чехии тревожный
не пронесся слух.
Мне советов пан Дедера
много мудрых дал, и, как Баха пациент, я
кротко-им внимал. И манил меня Дедера,
как сирену звал. Я ж меж тем штаны с жилетом,
шубу надевал. У крыльца жандармы, кони
сбруею. иремят... Братцы! Две еще минуты —
и я ехать рад.
*
Рог трубит, бегут колеса;
мы в Иглаве. В ряд за каретою жандармы
с грохотом спешат. Вот на горке церковь божья;
золоченый крест грустно смотрит, провожая,
из родимых мест — будто молвит:
Ты ли это?
Помню твой расцвет, как учил тебя викарий,
и согбен и сед; как ты вырос, и светильник
правды в руки взял, и в краю родном дорогу
братьям освещал. Видишь, как промчались годы,
ровно тридцать лет... Но... зачем жандармы скачут
за тобою вслед?
Так приехали мы в Бриксен,
в Бриксеяе и стали; обо мне Дедере тотчас
там расписку дали. И уехал он с бумагой,
выданной властями, а меня орел австрийский
давит здесь когтями.
Так раскрылась надо мною
вечная обитель, где один жандарм зловещий
ангел мой хранитель.
СВАТОПЛУК ЧЕХ
ПОСЛЕДНЕЕ
Хотел я бросить в чешский край
горсть искр душевного огня:
но шлак, возможно, я собрал,
быть может, пепел у меня.
Возможно, сгинет без следов весьма обыденный мой стих, и критик лишь нахмурит бровь над книгою стихов моих:
Тенденциозны и тупы,
без аромата и огня,
раскрашены под вкус толпы,
написаны на злобу дня...
Не жду похвал. Пусть как поэт не признан миром буду я, лишь бы рассвет, что мной воспет, сменился ясным светом дня!
Лишь бы среди цветов, в росе,
светило дня взошло для нас,
которого мы жаждем все,
чей свет предчувствуем сейчас.
БУДЬ СЛАВЕН ТРУД!
В немую вечность рухнули столетья, столетья, где цвели обман и лесть, где ради власти и великолепья орава трутней попирала честь, давил кулак державный год за годом
бесправный люд, пока не грянул первый клич свободы:
Будь славен труд!
И что осталось от державной славы? Лохмотья, плесень — вот ее плоды! Но скромный труд, стирая пот кровавый, возделал пашни, вырастил сады, настроил города, где пред дворцами
фонтаны бьют и где кричит строенья каждый камень:
Будь славен труд!
О, этот лозунг грозный и прекрасный! Срывает путы он с согбенных плеч, сметает в прах кумиров самовластных, смиряет зло и повергает меч. Заря займется, и расправит плечи
рабочий люд, и зазвучит, как песня, ей навстречу:
Будь славен труд!
Будь славен труд, в поту творящий благо!
Бей молотом, направь на пашни плуг,
вяжи снопы, бери перо, бумагу,
ваяй, твори не покладая рук!
Ты победишь трусливых трутней касту,
и меч, и кнут. В тебе равны — кирка, перо и заступ.
Будь славен труд!
Сотрут века пустое славословье, начертанное на шелку знамен, утихнет спор религий и сословий, и успокоится вражда племен. Умолкнет бой и бранные фанфары,
мечи падут, но будет все звучать, как в песне старой:
Будь славен труд!
Все вы, кто ныне встал над жарким горном,-пускай другим дано плоды пожать,— вы победите мрак трудом упорным, и будет вам весь мир принадлежать! О братья! Пусть терновник и крапива
ступни вам жгут, вперед — вас лавр украсит горделивый!
Будь славен труд!
ЯРОСЛАВ ВРХЛИЦКИЙ
голос
ПОДСОЛНЕЧНИКИ
Круговые подсолнечники,
золотые подсолнечники,
для чего, любопытные вы,
к нам взглянули в окно?
О, как жадно тянулись вы здесь, как тенились, светились вы здесь, дотянулись вы мягкой рукой до подушки ее.
Там ее был красивейший лик,
то лицо близ лица моего,
и прозрачно рыдали вдали
звонковспевы дрозда.
О, большие подсолнечники, золотые подсолнечники, вы смеялись, в светлицу глядя, в золотое окно.
РАЗГОВОР У МОРЯ
Сказал я птице:
Вижу даль я, но все же не пойму я, нет,
куда летишь с моей печалью?
—
За тучи!
— слышу я в ответ.
Сказал волне я:
Дочка моря, о тень и свет, поведай мне —
где погребла мое ты горе?
Она сказала:
В глубине!
Сказал я ветру:
Робкий странник, все трогаешь ты на бегу...
Где прошлые мои страданья?
Остались здесь, на берегу!
Свободен, счастлив, юн ты снова!
сказал закат мне огневой.
Нет! Родины моей оковы влачу я всюду за собой!
734
Если б даже над законом беззаконье стало властным, но не грянул гром над троном и осталось небо ясным — мститель все-таки бы встал, и из бездны без предела, из лесов, пустынь, со скал и из моря бы гремело: Мы протестуем!
За великие идеи мы геройски умирали; задыхались, коченели, столб позорный обнимали. Мы встаем с полей всех битв, где земля еще кровава; пусть наш голос прозвучит, мертвое разбудит право: Мы протестуем!
Кровь людская, бей ключом! Подвига пора настала, если праву палачом беззаконье нынче стало! Кровь, пролитая от века,-^ вся она спешит тотчас же на подмогу человеку. Пусть и мертвый крикнет даже: Мы протестуем!
Бедноты растут лишенья, слышен стон и плач сирот — этот колокол отмщенья Немезида стережет. Дед погиб, но юный внук пусть к набату длань дотянет, взмоют к небу крики мук, голос миллионов грянет: Мы протестуем!
САМУЭЛЬ ТОМАШИК
ГЕЙ, СЛАВЯНЕ!
Гей, славяне, гей, славяне! Будет вам свобода, если только ваше сердце бьется для народа. Гром и ад! Что ваша злоба, что все ваши ковы, коли жив наш дух славянский! Коль мы в бой готовы! Дал нам бог язык особый — враг то разумеет: языка у нас вовеки вырвать не посмеет. Пусть нечистой силы будет более сторицей! Бог за нас и нас покроет мощною деснпцеи. Пусть играет ветер, буря, с неба грозы сводит, треснет дуб, земля под ними ходенем заходит! Устоим одни мы крепко, что градские стены, проклят будь, кто в это время мыслит про измены!
АНДРЕЙ СЛАДКОВИЧ
МАРИНА
(Фрагменты из поэмы)
Марина, громы ураганов
моей души не устрашат,
не страшен мне из недр вулканов
извергнутый подземный ад.
Я не боюсь кровавой сечи,
и даже роковые встречи
со смертью не затмят мне свет,—но
может мир разрушить целый
в моей душе, как молний стрелы,
одно твое решенье:
Нет!
Могу к губам твоим не прикасаться, могу руки твоей не пожимать, могу, тоскующий, вдали скитаться, могу тебе немилым стать, могу изныть я, жаждою томимый, могу тужить с несчастьями моими,
могу бродить в пустыне, нелюдимый, могу не жить с живыми, могу себя, изверясь, погубить,&
...Закладка в соц.сетях
