Жанр: Стихи
Европейская поэзия Xix века.
...прошу хоть миг один у рока:
Сатурн летит стрелой. Я говорю: о ночь, продлись! — и блеск востока
Уж спорит с темнотой.
Любовь, любовь! Восторгов неужели
Не подаришь ты нам — У нас нет пристани, и время нас без цели
Мчит быстро по волнам.
О время, неужель позволено судьбою, Чтоб дни, когда любовь все радости свои Дает нам, пронеслись с такой же быстротою, Как горестные дни?
Ах, если бы хоть след остался наслаждений! Неужели всему конец и навсегда, И время воротить нам радостных мгновений Не хочет никогда?
Пучины прошлого, ничтожество и вечность, Какая цель у вас похищенным часам? Скажите, может ли хоть раз моя беспечность Поверить райским снам?
Ах, озеро, скалы, леса и сумрак свода Пещеры,— смерть от вас с весною мчится прочь! Не забывай хоть ты, прелестная природа, Блаженнейшую ночь!
В час мертвой тишины, в час бурь освирепелых, И в берегах твоих, играющих с волной, И в соснах сумрачных, и в скалах поседелых, Висящих над водой,
И в тихом ветерке с прохладными крылами, И в шуме берегов, вторящих берегам, И в ясной звездочке, сребристыми лучами Скользящей по струям.
Чтоб свежий ветерок дыханьем ароматным И даже шелестом таинственным тростник,— Все б говорило здесь молчанием понятным:
Любовь, заплачь о них!
АЛЬФРЕД ДЕ ВИНЬИ
СМЕРТЬ ВОЛКА
I -t- J s
UJ r^Ofcl
-А '"
."!-'
Под огненной луной крутились "вихрем тучи, Как дым пожарища. Пред нами бор дремучий По краю неба встал зубчатою стеной. Храня молчание, мы по траве лесной, По мелколесью шли в клубящемся тумане, И вдруг под ельником, на небольшой поляне, Когда в разрывы туч пробился лунный свет, Увидели в песке когтей могучих след. Мы замерли, и слух и зренье напрягая, Стараясь не дышать. Чернела ночь глухая. Кусты, равнина, бор молчали в мертвом сне. Лишь флюгер где-то ныл и плакал в вышине, Когда ночной зефир бродил под облаками И башни задевал воздушными шагами, И даже старый дуб в тени нависших скал, Казалось, оперся на локоть и дремал. Ни шороха. Тогда руководивший нами Старейший из ловцов нагнулся над следами, Почти припав к земле. И этот человек, Не знавший промаха во весь свой долгий век, Сказал, что узнает знакомую повадку: По глубине следов, их форме и порядку Признал он двух волков и двух больших волчат, Прошедших только что, быть может, час назад.
Мы ружья спрятали, чтоб дула не блестели,
Мы вынули ножи и, раздвигая ели,
Пошли гуськом, но вдруг отпрянули: на нас
Глядели в темноте огни горящих глаз.
Во мгле, пронизанной потоком зыбким света,
Играя, прыгали два легких силуэта,
Как пес, когда визжит и вертится волчком
Вокруг хозяина, вернувшегося в дом.
Мог выдать волчью кровь лишь облик их тревожный,
И каждый их прыжок, бесшумный, осторожный,
Так ясно говорил, что их пугает мрак,
Где скрылся человек, непримиримый враг.
Отец стоял, а мать сидела в отдаленье,
Как та, чью память Рим почтил в благоговенье
И чьи сосцы в лесной хранительной сени
Питали Ромула и Рема в оны дни.
Но волк шагнул и сел. Передних лап когтями
Уперся он в песок. Он поводил ноздрями
И словно размышлял: бежать или напасть?
Потом оскалил вдруг пылающую пасть,
И, свору жадных псов лицом к лицу встречая,
Он в горло первому, охрипшее от лая,
Свои вонзил клыки, готовый дать отпор,
Хоть выстрелы его дырявили в упор
И хоть со всех сторон ножи остервенело
Ему наперекрест распарывали тело,—
Разжаться он не дал своим стальным тискам,
Покуда мертвый враг не пал к его ногам.
Тогда он, кинув пса, обвел нас мутным оком.
По шерсти вздыбленной бежала кровь потоком,
И, пригвожден к земле безжалостным клинком,
Он видел только сталь холодную кругом.
Язык его висел, покрыт багровой пеной,
И, судорогой вдруг пронизанный мгновенной,
Не думая о том, за что и кем сражен,
Упал, закрыл глаза и молча умер он.
Я на ружье поник, охваченный волненьем.
Погоню продолжать казалось преступленьем.
Сначала медлила вдали его семья,
И будь они вдвоем — в том клятву дал бы я,—*
Великолепная и мрачная подруга
В беде не бросила б отважного супруга,
Но, помня долг другой, с детьми бежала мать,
Чтоб выучить сынов таиться, голодать,
И враждовать с людьми, и презирать породу Четвероногих слуг, продавших нам свободу, Чтобы для нас травить за пищу и за кров Былых владетелей утесов и лесов.
И скорбно думал я:
О царь всего земного, О гордый человек,— увы, какое слово И как ты, жалкий, сам его сумел попрать! Учись у хищников прекрасных умирать! Увидев и познав убожество земное, Молчаньем будь велик, оставь глупцам иное. Да, я постиг тебя, мой хищный, дикий брат. Как много рассказал мне твой последний взгляд! Он говорил: усвой в дороге одинокой Веленья мудрости суровой и глубокой И тот стоический и гордый строй души, С которым я рожден и жил в лесной глуши. Лишь трус и молится и хнычет безрассудно. Исполнись мужества, когда боренье трудно, Желанья затаи в сердечной глубине И, молча отстрадав, умри, подобно мне
.
МАРСЕЛИНА ДЕБОРД-ВАЛЬМОР
ВОСПОМИНАНИЕ
Когда однажды, вдруг, он стал белее мела И голос дрогнувший на полуслове стих, Когда в его глазах такая страсть горела, Что опалил меня огонь, пылавший в них,
Когда его черты, омытые сияньем, Бессмертным, как любовь моя, Мне в душу врезались живым воспоминаньем, Любил не он, а — я!
ЭЛЕГИЯ
Я, не видав тебя, уже была твоя. Я родилась тебе обещанной заране. При имени твоем как содрогнулась я! Твоя душа меня окликнула в тумане.
Оно раздалось вдруг, и свет в очах погас; Я долго слушала, и долго я молчала: Нас в этот миг судьба таинственно венчала; Как будто нарекли мне имя в первый раз.
Скажи, не чудо ли? Еще тебя не зная,
Я угадала в нем, кому обречена я,
Его узнала я и в голосе твоем,
Когда ты озарить пришел мой юный дом.
Услышав голос твой, я опустила веки;
Один безмолвный взгляд нас обручил навеки;
Тот взгляд с тем именем казались мне слиты,
И, не спросив о нем, я знала: это ты!
И с той поры мой слух им словно околдован, Он покорён ему, к нему навек прикован. Я выражала им весь мир моей души; Связав его с моим, я им клялась в тиши. Оно мерещилось мне всюду, в дымке грезы, И я роняла слезы.
Пленительной хвалой всегда окружено, Светло увенчанным являлось мне оно. Его писала я... Потом писать не стала И мысленно его в улыбку превращала. Оно и по ночам баюкало мой сон; С зарей я слышала его со всех сторон; Им полон воздух мой, и, если я вздыхаю, Я теплоту его всем сердцем ощущаю.
О имя милое! о звук, связавший нас! Как ты мне нравишься, как слух тобой волнуем! Ты мне открыло жизнь; и в мой последний час Ты мне сомкнешь уста прощальным поцелуем!
ЭЛЕГИЯ
Сестра, все кончено! Он больше не вернется! Чего еще я жду? Жизнь гаснет. Меркнет свет. Да, меркнет свет. Конец. Прости! И пусть прольется Слеза из глаз твоих. В моих — слезинки нет.
Ты плачешь? Ты дрожишь? Как ты сейчас прекрасна! И в прошлые года, в расцвете юных дней, Когда сияла ты своей улыбкой ясной, Ты не казалась мне дороже и родней!
Но — тише, вслушайся... Он здесь! То — не виденье!
Его дыхание я чувствую щекой!
И он зовет меня! О, дай в твои колени
Горящий спрятать лоб, утешь и успокой!
Послушай. Под вечер я здесь, одна, с тоскою Внимала в тишине далеким голосам. Вдруг словно чья-то тень возникла предо мною... Сестра, то был он сам!
Он грустен был и тих. И —странно — голос милый, Который был всегда так нежен и глубок, Звучал на этот раз с такою дивной силой, Как будто говорил не человек, а бог...
Он долго говорил... А из меня по капле
Сочилась жизнь... Так кровь из вскрытых вен течет...
От боли, нежности и жалости иссякли
В душе слова, и страх сковал меня, как лед.
Он жаловался — мне! Вокруг все замолчало, И птицы замерли, его впивая речь; Природа, кажется, сама ему внимала, Ручей — и тот затих, забыв журчать и течь...
Что говорил он? Ах, упреки и рыданья... Я слышу их еще сейчас... Но сколько в этот миг в нем было обаянья, Какой струился свет из милых влажных глаз!
Он спрашивал, за что внезапно впал в немилость! Увы, над женщиной любви безмерна власть: Он был со мной,— и я забыла, что сердилась, Вернулся он — и вновь обида улеглась.
Но он винил меня! Ах, это так знакомо! Я тщилась объяснить... Но он махнул рукой И произнес слова страшней удара грома: •— Мы не увидимся с тобой!
А я, окаменев, как статуя, сначала, Не вскрикнув, не обняв, дала ему уйти; И в воздухе пустом чуть слышно прозвучало Ненужное ему последнее:
Прости!
ВЕЧЕРНИЕ КОЛОКОЛА
Когда колокола, взлетая над долиной, На землю медленно опустят вечер длинный, Когда ты одинок, пусть мысли в тишине Летят ко мне! Летят ко мне!
В тот час колокола из синевы высокой Заговорят с твоей душою одинокой, И полетят слова по воздуху, звеня: Люби меня! Люби меня!
И если ты в душе грустишь с колоколами, Пусть время, горестно текущее меж нами, Напомнит, что лишь ты средь суеты земной Всегда со мной! Всегда со мной!
И сердца благовест с колоколами рядом Нам встречу возвестит наперекор преградам. Польется песнь небес из выси голубой Для нас с тобой! Для нас с тобой!
Бессонница взамен утех... Прощайте, музыка и смех!
В далекий край лежит ваш путь, Где вьется ласточкой игривой Поэзия любви счастливой. Чтобы за ней пуститься в путь, Вы сердце мне должны вернуть.
Пусть эти слезы в тишине Пред богом вам придут на память, Ведь вас они не могут ранить. Но вспоминайте обо мне Лишь за молитвой, в тишине!
МОЛНИИ
О молнии любви, высоких гроз удары, Средь гнезд разметанных вы сеете пожары И смерть, но небосвод навеки тьмой одет Для тех, кто потерял ваш несравненный свет!
ИДИТЕ С МИРОМ
Идите с миром, боль моя, Довольно вы меня томили, Пленяли и с ума сводили... Увы, любимый, боль моя, Вас только в мыслях вижу я!
Но имя ваше без труда В плену меня удержит прочно И, нитью огненной заочно Мне жизнь опутав навсегда, Здесь вас заменит без труда.
Сама не ведая того, Могла свершить я преступленье, Судьей невольным в искупленье Мне вас послало божество, А вы не ведали того?
Я помню и огонь и смех, Мечты и музыку вначале, Потом пришла пора печали,
ШАРЛЬ-ОГЮСТЕН СЕНТ-БЁВ
РАВНИНА
Моему другу Антони Д. Октябрь
С уборкою хлебов покончено давно, Поля обнажены, и в закромах зерно; Теперь, того гляди, покроет землю иней, И осень, что холмы так красила доныне, Чей драгоценный плащ был золотисто-рдян, Готовится бежать, закутавшись в туман. О, как бескрасочна равнина, как уныла! Даль помертвелая безрадостно застыла; Лачуги редкие виднеются вдали, Их стены в трещинах, мхом кровли поросли, И мнится — каждый дом пуст, холоден и темен: Ни света, ни дымка... Вблизи каменоломен — Нагромождения из глыб известняка.
Застыли мельницы: намолота мука. Есть краски блеклые лишь на лесистых склонах, Осталась часть листвы там на древесных кронах: Деревья, коль они стоят к плечу плечом, Сильнее, чем когда растут особняком, Как человек сильней в кругу семьи сплоченной. И предзакатными лучами позлащенный Вверху желтеет лес, тогда как здесь, у нас, Неяркий солнца свет уже совсем погас. Равнина в сумерках особенно тосклива: Вот поле — борозды, проложенные криво, Мотыгой вскопаны, ведь здесь за редкость плуг; Вот облетевший куст; вот каменистый луг; Десяток чахлых лов — поломаны подпорки; Кострище черное; сидящий на пригорке Мальчонка-паетушок: своих овец и коз Пасет он на жнивье; лохматый черный пес Лежит у ног его и взглядом безразличным Следит, как роется на поле свекловичном Старуха нищенка,— увы, напрасен труд. Поодаль — скрип колес и смрад: навоз везут. Кузнечик жалобно в сухой траве стрекочет. Пчела, хоть чуть жива, но все еще хлопочет, К засохшему цветку приникла хоботком. Прохожих нет; лишь три охотника гуськом Бредут, усталые и злые, без добычи,— Шатались целый день и попусту — нет дичи. А я, не торопясь, свой продолжаю путь, Чтоб там, под тисами, присесть и отдохнуть.
ЖЕЛТЫЕ ЛУЧИ (Фрагменты)
Порою летнею, когда, по воскресеньям,
Зной переждав дневной, с веселым оживленьем
Все за город спешат, Устроясь у окна своей мансарды тесной, Сквозь щели жалюзи на сей исход воскресный
Я устремляю взгляд.
Мечтой к заветному привороженный мигу, Смотрю, держа в руках наскучившую книгу, На праздничный народ
И жду — под гул толпы, под говор, смеха всплески,-Что жаркой желтизной на белой занавеске Луч солнечный мелькнет.
Вот он — единственный, сладчайший миг недели: Пройдя сквозь жалюзи, потоком хлынул в щелп
Рой золотых частиц; Мое духовное он обостряет зренье И оживляет вновь в моем воображенье
Рой мыслей, чувств и лиц.
Вновь связываются оборванные нити Далеких радостных и горестных событий,
Прошедших благ и зол. Когда-то в этот час кюре после вечерни, Сказав нам о добре и о житейской скверне,
На хоры нас повел.
Светильник масляный и восковые свечи Бросали желтый свет на строгий лик Предтечи,
На Девы нежный лик.
Наш старенький кюре, приблизясь к аналою, Весь желто-восковой, как колос под косою,
Главой своей поник.
Я вспомнил тетушку, прошедший год... Как кротко Она ждала конца. Была старуха тетка
Всегда ко мне добра. На тело, саваном обвитое, сухое, Такое жалкое, глядел я, молча стоя
У смертного одра.
Для гроба мерку снять пришли мастеровые, Кюре читал псалтырь... И свечи восковые
Струили желтый свет.
Глядел на мертвую, на родственников лица, Но повторять молитв не мог: нельзя молиться,
Коль веры больше нет.
Слез не было, хоть знал — она меня любила... Стара и мать моя. Еще одна могила,—
Уж зев ее отверст,—
И скроется навек, в тиши могильной тлея, Все то, что я любил; останусь на земле я
Один, один как перст.
Увы, исчезнет все, что дорого и свято.
Не станет матери... Нет ни сестры, ни брата,
Ни любящей жены...
Но солнце снизилось до крыш, и в зыбких пятнах, Отбрасываемых на ткань лучей закатных,
Уж нет той желтизны.
Покою, радости в моей душе нет места. Вовеки не шепнет мне юная невеста
Застенчивого
да
;
С любимой об руку, в волнении едином, Мне в церкви не стоять под желтым балдахином.
Вовеки, никогда!
Никто в мой смертный час, в тот миг, что неминуем, Не склонится ко мне с прощальным поцелуем
И лить не станет слез. Не нужный никому и никому не милый Окончу дни свои; и над моей могилой
Не будет желтых роз.
Стемнело... Голоса былого замолчали... Спускаюсь и — туда, где тонут все печали:
В людской водоворот.
Полны все кабачки. Толкучка, шум нестройный; Калека под хмельком куплет малопристойный
Простуженно орет.
Бранятся, шутят, пьют — резвятся на свободе; Целуют, тискают при всем честном народе
Подвыпивших подруг. И, сытый зрелищем житейской карусели, Я дома до утра ворочаюсь в постели
Под выкрики пьянчуг.
АЛЬФРЕД ДЕ МЮССЕ
ПЕСНЯ
Слабому сердцу посмел я сказать: Будет, ах, будет любви предаваться! Разве не видишь, что вечно меняться — Значит в желаньях блаженство терять?
Сердце мне, сердце шепнуло в ответ: Нет, не довольно любви предаваться! Слаще тому, кто умеет меняться, Радости прошлые — то, чего нет!
Слабому сердцу посмел я сказать: Будет, ах, будет рыдать и терзаться. Разве не видишь, что вечно меняться • Значит напрасно и вечно страдать?
Сердце мне, сердце шепнуло в ответ: Нет, не довольно рыдать и терзаться, Слаще тому, кто умеет меняться, Горести прошлые — то, чего нет!
МАЙСКАЯ НОЧЬ
(Фрагменты)
Слова отчаянья прекрасней всех других,
И стих из слез живых — порой бессмертный стих.
Как только пеликан, в полете утомленный,
Туманным вечером садится в тростниках,
Птенцы уже бегут на берег оцененный,
Увидя издали знакомых крыл размах.
Предчувствуя еду, к отцу спешит вся стая,
Толкаясь и хрипя, зобами потрясая,
И дикой радости полны их голоса.
А он, хромающий, взбирается по скалам
И, выводок покрыв своим крылом усталым,—.
Мечтательный рыбак,— глядит на небеса.
По капле кровь течет из раны растравленной.
Напрасно он нырял во глубине морской —
И океан был пуст, и тих был берег сонный.
Лишь сердце принести он мог птенцам домой.
Угрюм и молчалив, среди камней холодных,
Он, плотью собственной кормя детей голодных,
Сгорает от любви, удерживая стон.
Терзает клювом грудь, закрыв глаза устало
На смертном пиршестве, в крови слабея алой,
Любовью, нежностью и страхом опьянен.
И вот, лишенный сил великим тем страданьем,
Медлительным своим измучен умираньем
И зная, что теперь не быть ему живым,
Он, крылья распахнув, отчаяньем томим,
Терзая клювом грудь, в безмолвие ночное Такой звенящий крик шлет по глухим пескам, Что птицы с берега взлетают быстрым роем И путник, медленно бредущий над прибоем, Почуяв чью-то смерть, взывает к небесам. Вот назначение всех избранных поэтов! О счастье петь другим, теряя кровь из ран, И на пирах людских, средь музыки и света, Их участь — умирать, как этот пеликан! Когда они поют о тщетном упованье, Тоске, забвении, несчастье и любви, Концертом радости их песни не зови,— Те страстные слова подобны пшаг сверканью: Со свистом чертит круг стремительный клинок И каплю крови вдруг роняет на песок.
ЭКСПРОМТ В ОТВЕТ НА ВОПРОС:
ЧТО ТАКОЕ ПОЭЗИЯ?
Смеяться, петь о том, что по сердцу пришлось,
Грустить и изливать на золотую ось
Мысль беспокойную, но взвешенную твердо;
Любить прекрасное, искать ему аккорда,
На зов души лететь за истиной вослед,
Не вспоминать того, что скрыто мраком лет;
Дарить бессмертие мечте, на миг рожденной,
Найти высокое в надежде затаенной,
В улыбке и в мольбе, где полон каждый слог
Очарованья и тревог,
И слезы обратить в жемчужины — вот это
Призвание, и жизнь, и торжество поэта.
Посвящается мадемуазель де ***
Да, женщины, тут нет ошибки; Дана вам роковая власть: Довольно нам одной улыбки, Чтоб вознестись или упасть.
Слова, молчанье, вздох случайный, Насмешливый иль скучный взгляд, -И в сердце любящего тайно Смертельный проникает яд.
Да, ваша гордость неуемна; У нас душа слаба, кротка, И так же ваша власть огромна, Как верность ваша коротка.
Но гибнет в мире власть любая, Когда ее несносен гнет; Кто любит и молчит, страдая, В слезах от вас навек уйдет.
Пусть горше не пил он напитка, Пусть он истает, как свеча, Но мне милее наша пытка, Чем ваше дело палача.
ПЕСНЬ БАРБЕРИНЫ
Рыцарь, ты в бой отправляешься ныне, Там, на чужбине, Что тебя ждет?
Ночь опускается черным покровом, В мире суровом Столько невзгод!
Ах, ты задумал с любовью проститься? Хочешь забыться — Мысль по пятам.
О честолюбец, не знающий страха, Горсткою праха Станешь ты сам.
Рыцарь, в поход отправляешься ныне? Ждешь на чужбине Славы в бою?
Вспомни, как я улыбалась вначале. В горькой печали Слезы пролью.
ПОСЛЕДНИЕ СТИХИ АЛЬФРЕДА ДЕ МЮССЕ
Все время слышу погребальный звон, Жду восемнадцать месяцев кончину, С бессонницей борюсь, влачу кручину, И веет холодом со всех сторон. Чем жарче спорю с немочью моею, Тем все острей предчувствую беду, Слабеет сердце, двинуться не смею, Боюсь: шагну — и навсегда уйду. Все меньше сил, все круче перевалы, Покой мой близок, но не кончен бой. Как загнанный скакун, мой дух усталый Вот-вот споткнется и — с копыт долой.
ЭЖЕЗИПП МОРО
ЗИМА
Идет зима! Ноябрь, оледенивший лужи,
Поэта в дом загнал дыханьем злобной стужи.
Где солнце, где цветы, веселье и тепло?
Увы, как летний сон, все милое ушло!
Озябший пастушок играет на свирели,
Уныло выводя старинные ноэли,
И ветер, на лету рулады подхватив,
Разносит по полям бесхитростный мотив.
Худая женщина с библейскими чертами
Несет, едва плетясь, валежник за плечами,
Чтоб разогреть очаг, кой-как состряпать снедь,
Еще раз накормить детей... и умереть.
Пора любви прошла, ушла с листвой зеленой,
И глухо стонет лес, уже посеребренный.
Как нимфа юная, кудрявый и живой
В те дни, когда зефир играл его листвой,—
Теперь, утратив жизнь, в разлуке с солнцем, с летом,
Он, облысев, торчит уродливым скелетом,
И стон доносится из чащи сквозь туман,
Как дикий древний вопль:
Погиб великий Пан!
В глухой агонии тоскует вся природа,
И я тоске моей не нахожу исхода;
В душе невольный страх, и мысль нейдет с ума,
Что голод и мороз опять несет зима,
Что мерзнущий бедняк мечтает в дождь и вьюгу:
" О, если б крылья мне, чтоб уноситься к югу,
Чтоб вольной птицей мог я находить всегда
И ниву с зернами, и рощу для гнезда!
Туда, в блаженный край, где встал над лесом пиний
Гигантским очагом Везувий дымно-синий,
Где подле мраморов, беспечны и вольны,
На солнце нежатся Неаполя сыны,
Туда хочу, туда! Увы, мечтатель пылкий,
Дрожи и умирай на нищенской подстилке!
А между тем богач объедет целый свет,
Ездою утомив лишь свой кабриолет.
Прошли дни радости? Так что ж! Любимцы счастья,
Пусть увядает парк под бурями ненастья!
Из замков двигайтесь в столицу, где всегда
За деньги радость вы найдете без труда.
О баловни судьбы, для вашей праздной клики
Наш пестрый Вавилон откроет пир великий,
Стремитесь весь Париж повергнуть под пяту!
Спешите утолять капризы на лету!
Для вас и чудеса, и блеск, и роскошь эта,
Страданья бедняка, бессонницы поэта,
Плоды из жарких стран, когда царит зима,
Россини пламенный, трагический Дюма,
Дня вас дары любви, разгулы лупанара,
Зимою — весь Париж, вся даль земного шара.
Фемида, Цербер злой, богатым не страшна,
Пред золотым дождем смиряется она.
Но, чтоб всегда вкушать нетронутым и чистым То счастье, что судьба дарует эгоистам, Идите напрямик, закрыв лицо плащом, Не озираясь вкруг, не мысля ни о чем,— Затем, что, встретившись неосторожным взором С нуждою, мерзнущей в отрепьях под забором, Вы отшатнетесь прочь, нервически дрожа, Вас жалость полоснет, как лезвие ножа, Уйдет румянец ваш, и кровь застынет в теле, И розы лепесток вас будет жечь в постели. Когда пылает пунш в граненом хрустале, Старайтесь не глядеть на дверь: за ней во мгле, Прпдя на хохот ваш, разбуженная вами Тень Лазаря следит голодными глазами, Смакует запахи и молит небеса, Не смея ни войти, ни кость отнять у пса.
Слепя народ гербом и золотом кареты, Когда гремят вокруг мосты и парапеты,— Велите гнать быстрей, чтоб гул идущих ног О ропоте толпы напомнить вам не мог. Страдает весь народ, но где исход из плена? Заполнят морг тела, что поглотила Сена! Ваш эгоизм — султан; он правит торжество; Он много скрыл злодейств, и здесь Босфор его. Но чей-то жалкий стон порой, как вестник мщенья, Тревожит богача в часы пищеваренья, И все голодные, которых тьмы и тьмы, Украдкой шепчутся:
А все же, если б мы...
Стон переходит в крик, а плач — в призывы к мести: Кипит, как Рыжий Крест, вся армия предместий. Но мало ль пламенных ораторов у вас? Quos ego ' их смирит мятежников тотчас. Они, простой сантим жалея братье нищей, Накормят бедняка речей духовной пищей И, как тореадор, готовя пир клинку, Бросает алый шарф свирепому быку,— Трехцветный стяг взовьют с обманчивым припевом, Чтоб тигра ослепить — народ, горящий гневом! Когда ж настанешь ты, о день мечты моей, Ты, исправитель зла жестоких прошлых дней, Всеобщий уровень писателей-пророков, Предсказанный, увы, вне времени и сроков! Рассудок шепчет мне:
Мир закоснел, он спит, Он не изменится!
А сердце говорит:
Тем лучше; бедный раб во дни святого мщепья, Хоть заблуждается,— достоин всепрощенья!
Спартак опять мечом властительным взмахнет, Народ поднимется, низвергнув старый гнет, Воспрянет легион бродяг, цыган, каналий, Грязнивших празднества великих сатурналий, Вся грозная орда, что, претерпев разгром, Умеет воскресать под самым топором. И сытые тогда, боясь голодной голи, Врагу предложат часть их пиршественной доли, Но мститель роковой, чей так прекрасен гнев, Воскликнет:
Все мое! Я именуюсь — лев!
И разыграются неслыханные сцены, Которые Иснар предрек народу Сены:
1 Я вас (лат.).
К пустынным берегам, где зыблется камыш, Напрасно варвары придут искать Париж; Сотрется даже след великого Содома, Соборы не спасут его от божья грома; И ликованьями я встречу серный град, Что вихри ниспошлют на зачумленный град; И молодость моя в минуты роковые Близ лавы огненной согреется впервые!
Так, разум потеряв, безумный, я взывал
И в ямбе пламенном рыданья изливал;
Я ненавидел все,— кто, страждущий, безгрешен? —
Но каплей радости я скоро был утешен.
Лишь поцелуй да хлеб поэту ниспошли,
И милосердно он простит сынов земли.
Господь, ты спас от бурь мое нагое тело,
Но братьев горести не ведают предела;
При виде их нужды мутится разум мой.
Пошли им благодать, испытанную мной!
Дай манну им вкусить, и стихнут их проклятья;
Ты требуешь любви,— так пусть не страждут братья!
Пусть обездоленный — на сытых богачей
Вовек не обратит разгневанных очей!
Ты, малому птенцу не отказавший в пище,
Пошли голодным хлеб, а мерзнущим — жилище,
Дай зиму мягкую, и в день ее конца
И птицы и поэт благословят творца.
ПЬЕР ЛАШАМБОДИ
МОЛОТ
Кусок железа был от бруса отсечен И докрасна был в горне раскален, Затем на наковальне очутился...
Все бьют его и бьют... Он, наконец, взмолился: — Когда же буду я освобожден? —
Вот положил кузнец предел его мученьям И молот из него сковал. Недавний раб тираном стал: Сам начал бить с ожесточеньем...
Холоп, недавно лишь страдавший под ярмом, Вельможей сделался или откупщиком;
Трибун, в лояльности нам клявшийся публично, Вдруг власть заполучил и правит деспотично... Рабы, превращены нежданно в палачей, Вы схожи с молотом из басенки моей!
КАПЛЯ
Когда из тучи темной, грозовой Упала капля в море, жребий свой Она оплакивала:
Я в печали, Я погибаю среди волн морских, Ненужная... Ах, в помыслах моих Совсем иные образы вставали! Я думала, я буду на земле У бабочки на бархатном крыле Летать или сверкать в траве зеленой...
Так сетует... А по морскому лону Медлительная устрица плывет И, вдруг раскрывшись, каплю поглощает. В ракушке капелька отвердевает, Становится жемчужиной — и вот Пловец, подняв ее со дна морского, Раскрыл ее темницу, и она
Для жизни вольной, светлой, новой
Навеки освобождена.
О дочь народа! Черный жребий твой — За хлеб и кров работать день-деньской. Мужай
...Закладка в соц.сетях
