Жанр: Стихи
Европейская поэзия Xix века.
...отвагу, что была заточена
в холодной мгле гробниц их достославных,
и яростно взывают к нам:
Война!
Так что же вы?! Взираете спокойно, как топчет ненасытный супостат богатство нив, добытых нами в войнах, завещанных вам сотни лет назад? Проснись, народ героев! И к победе тори стезю и будь, как мы, бесстрашен! Пусть предков имена затмят потомки, и в вашей славе пусть померкнет наша! Напрасно ли алтарь отчизны милой наперекор препонам всем воздвигла мощь испанской нашей длани? Клянитесь же:
Умрем на поле брани, но не наденем деспота ярем!
И я клянусь вам, праведные тени! И чувствую, как рушатся сомненья!
Вручите ж мне копье священной мести,
опояшите яростным мечом;
в кровавый бой ворвусь я с вамп вместе!
Пусть только трус, не ведающий чести,
во прахе пресмыкается червем.
И может быть, что в яром токе брани,
пучиной битвы поглощен,
исчезну я. Так что же! Разве дважды
дано нам умирать? И разве я
не с избранными встречусь в лучшем мире?
Я им скажу:
Отцы испанской славы! Узнайте же, что ваш родимый край один в подлунной, павшей на колена, восстал в крови, освободясь от плена, и, одолев несчастный жребий свой, дарует вновь поверженной вселенной священный герб и скипетр золотой
.
АНХЕЛЬ ДЕ СААВЕДРА, ГЕРЦОГ РИВАС
ХРИСТОФОР КОЛУ ЫВ
Беснуется бескрайний океан,
Встают валы, подобны горным кручам,
II злобно завывает ураган,
Столбы смерчей вздымая к черным тучам;
Мечтою горделивой обуян,
Не устрашенный хаосом кипучим,
Плывет корабль. Он мал н слаб,— пусть так,-
Зато над ним испанский реет флаг!
Сжимает мощною рукой кормило, На запад устремив орлиный взор, Тот, избранный, чья воля укротила Неукротимо-яростный простор; Нездешняя руководит им сила, И, слабости людской наперекор, Уверенность вселяет всем он в души: Достигнет судно вожделенной сушп.
И сбудется! Упорству корабля Разгул стихий противится напрасно...
Заря зарделась... Кормчий у руля
Встречает то, чего желал так страстно,
Победным кличем:
Вот она — земля!
А небо, море п земля согласно
Гремят ему торжественно в ответ:
Вот он — Колумб, открывший Новый Свет!
ВЕРНЫЙ СПОСОБ
Имей тщеславья много, знаний — мало, Безусым недоучкой-адвокатом Явпсь в Мадрид п стань вралем завзятым: Болтай, знакомься, хвастай — для начала.
Ппши статьи для бойкого журнала, Льстп беднякам п лезь в друзья к богатым; Очки втирая людям простоватым, В кофейнях проповедуй что попало.
Глядь — ты советник! Глядь — прошел в кортесы! Ты держишь нитп всех хитросплетений, Сам удивлен своим подъемом быстрым.
Блюди, как встарь, свои лишь интересы, Не знай нп совести, пи убеждений — И скоро станешь первым ты министром.
ХОСЕ ДЕ ЭСПРОНСЕДА
ХАРИФЕ ВО ВРЕМЯ ОРГИИ
Подойди ко мне, Харпфа, Прикоснись ко лбу рукою, Накален оп огневою Лавою страстей земных!
Пусть к губам прижмутся губы, Пряной сладостью волпуя, II вдохну я поцелуп Всех возлюбленных твопх!
Что мне честь и добродетель! Что мне правда, нежность, ласки! Это все — из детской сказки, Сон далекий, золотой!
Дай вина мне! Утоплю я В нем свои воспоминанья, Жизнь бежит, текут желанья, Лишь в гробу найду покой...
Сердце жаркое трепещет... Алой кровью напоенный, Взор блуждает воспаленный, Обжигает щеки пот...
Руки ты сплела с моими, Взором сердце мне пронзила, Холод проникает в жилы, И твои лобзанья — лед.
Все вы, женщины, банальны! Мне — всегда иного надо: Новых ласк, другой услады,— Иль будь прокляты они!
Ваша красота — уродство, Поцелуи ваши лживы, Вместо счастья принесли вы Мне страдания одни!
Я хочу любви и славы, Неземного наслажденья, Что одно воображенье Может мне дарить порой...
Но настойчиво денница Манит сладостною ложью, И меня по бездорожью Проводник ведет слепой...
Зачем не знает сердце упоенья, И я во власти муки нечестивой, II не покой души, а отвращенье Я чувствую, бессильный и ленивый?
Зачем порою все ж меня тревожит Какое-то неясное желанье? И не пойму я: это сон, быть может, Неверных ласк пустое обещанье!
Зачем же предаваться мне обманам, Давать в душе приют надежде вздорной? И почему о призраке туманном Мечтает сердце глупое упорно?
Что, если, пробудясь, не сад счастливый Увидишь ты, а мерзость запустенья, Где все живет страстишкой похотливой, Где нет любви, а только гниль и тленье?
Я на крылах фантазии кометой Летал везде, я проносился всюду, Искал мой разум беспокойный света, Желал победы, радости и чуда!
И я стремил полет неукротимый Туда, далеко, в беспредельность мира, Но встретил там, сомненьями томимый, Одни лишь волны зыбкого эфира!
Зачем добра и славы исступленно Искал я на земле! И горько стало,— Повсюду я видал лишь прах зловонный, Да черный шлак я находил, усталый!
И женщины, сияя чистотою, Воздушными созданьями казались, Но только прикасался к ним рукою, Как в злобных дев они преображались!
Мечты я в прах развеянными видел, Желанье — ненасытно, как и было! Я, жизнь познав, ее возненавидел, Я верю лишь в спокойствие могилы!
А сердце жаждет наслаждений страстно, Любви и счастья ищет в мире жадно, Но голос вдруг доносится ужасный:
Умри! Уйди из жизни безотрадной!
Умри, несчастный! Твой-удел — терзанья! Во власти ты сомнений бесконечных. Нет на земле высокого дерзанья, Есть только схватки честолюбий вечных.
Да поразит господняя десница Того, кто по просторам шел бескрайным, Того, кто к мудрой истине стремится, Ища пути к непостижимым тайнам!
Не хочу отныне ведать Ни восторгов я, ни боли, Мне страстей не нужно боле, Сердце хочет отдохнуть.
Прочь, любовь! Сокрыли где-то Счастье сумрачные дали. И ни радость, ни печали Не волнуют больше грудь!
О хаосом рожденный сонм видений! Лети к другим, обманывай других! Вы, лаврами увенчанные тени, Прочь от меня! Пленяйте молодых!
О вы, прелестницы! Пройдите мимо, Не расточайте тщетно ваших чар! Неситесь, словно вихрями гонимы, Исчезните, развейтесь, словно пар!
Разгульный пир глаза мои туманит, Звон хрусталя, и голова в огне... II ночь бежит! И день меня застанет В тяжелом, словно летаргия, сне!
Оба страждем мы, Харпфа! Слез пе льешь ты, дорогая, Но глядишь печально, зная, Как терзаюсь я, скорбя!
Боль одна у нас с тобою! Плачь, любимая! Пойми ты -Сердце у меня разбито, Как разбито у тебя!
ПЕСНЬ ПИРАТА
На бортах — по десять пушек, паруса под ветром свежим над морским царят безбрежьем -бригантину вдаль несут.
На носу — корсар суровый, нареченный кличкой
Дьявол
, нет морей, где он не плавал, правя свой пиратский суд!
За кормой лупа мерцает серебром на зыбкой сини, стонет ветер в парусине, беспокоен волн разгул,
слева берег европейский, азиатский берег справа, и поет разбойник браво, грозно глядя на Стамбул:
Парус мой, пари в лазури
голубой!
В море нп враги, ни бури, ни томительные штили путь тебе не преградили, верх не взяли над тобой!
Двадцать бригов мы отбили у флотпльи англичан, мне несли свои знамена для поклона сотни стран.
Мне корабль — дороже зтата, грозный вегер —• мне судья, В01Я — божество пнрата, в моле —• родина ноя.
За клочок земли далекой
короли в 'ИТЕО сходятся жестокой.
Я — владею невозбранно
всею ширью океана,
где бессильна власть земли.
Не найти такого порта, замка, форта, где бы враг стал палить себе на горе, видя в море черный флаг.
Мне корабль — дороже злата, грозный ветер — мне судья, воля — божество пирата, в море — родина моя.
Только крик раздастся: Судно
видит бог,
от корсара скрыться трудно: я — монарх державы этой, убегаешь — не посетуй: приговор мой будет строг.
Все добытое
на месте
честь по чести
я делю,
лишь красавицей
делиться
не годится
королю.
Мне корабль — дороже злата, грозный ветер — мне судья, воля — божество пирата, в море — родина моя.
Присужден властями втуне
я к петле.
Верю я моей фортуне! А судью — не пожалею, вздерну я его на рею у него на корабле.
Не страшится смертной доли, кто в неволе пожил всласть, кто однажды сбросил путы, казни лютой не боясь.
Мне корабль — дороже злата, грозный ветер — мне судья, воля — божество пирата, в море — родина моя.
Всех напевов мне милее
норда рев,
треск снастей и скрежет реи, завывание стихии, черных волн грома глухие, грозный гул моих стволов!
Что мне грохот небывалый, буря, шквалы, ветра стон,— под тайфуна свист разбойный я спокойный вижу сон.
Мне корабль — дороже злата, грозный ветер — мне судья, воля — божество пирата, в море — родина моя
.
ХОСЕ СОРРИЛЬЯ
Долиною скачут рысью к воротам Гранады пря^-о четыре десятка всадников во главе с капитаном.
Едва только въехав в город, с коня не спешившись даже, он к женщине обратился, в его объятьях рыдавшей:
Вытри глаза, христианка, не мучь меня, говорю я, тебе, моей султанше, новый Эдем подарю я.
Дворец мой здешний в Гранаде сады окружают с цветами, и сотня бьет водометов из золотого фонтана.
Над Хенилем башни взлетели — моя цитадель другая, что все превзойдет цитадели, твою красоту сберегая.
На все берега морские владенья мои простерты. Ни в Кордове, ни в Севилье нет парка, моих просторней.
Там вместе с горящим гранатом и горы и дол осеняют смоковшщы с пальмой рядом, что тпхо плоды роняет.
II там же тутовник тенистый с орехами вместе стальными растут над речушкой чистой под степами крепостными.
Там вязовая аллея, что кронами твердь пробивает; Тсхм, в шелковых сетках белея, мне птнцы мои распевают.
Дворец тебе будет пе тесен с его покоями всеми. Как скучно ушам без песен, без женщин скучно в гареме.
О, будь твоя добрая воля, о, если султаншей ты будешь, восточные благовонья, кашмирские шали получишь.
Я дам тебе белые перья — чело ты ими украсишь, они белее пены морей восточных наших.
Ты жемчуг в волосы вденешь, ты в банях будешь греться. Колье ты получишь на шею, любовь ты получишь для сердца
.
Мне тошно с твоими дарами,—• ответила христианка,— с отцом разлучил, с друзьями, увез из родимого замка.
Верни мне семейное лоно, друзья ведь меня не забыли; дороже мне башни Леона, чем гранадское изобилье
.
Слеза покатилась из глаза, мавр затеребил бородку и медленно и не сразу сказал спокойно и кротко:
Дороже тебе твои замки всех наших дворцов доныне, цветы твои нашнх душистей лшпь потому, что родные.
Из множества выбирая, ты рыцарю сердце вручила. Не плачь же, гурия рая, тебя удержать я не в силах
.
Он половину гвардейцев с конем своим вместе ей отдал и, отошедши в сторонку, ни слова больше не молвил.
Делать нечего, Диего, мой отец узнал, что в доме побывал мужчина, значит, честь мою вы замарали здесь, в моей опочивальне. Но бесчестье лечат честью: станьте мне законным мужем иль забудьте обо мне
. И взглянул тогда Диего ей Мартинес прямо в очи и, отбросив все увертки, произнес слова такие: Через месяц, дорогая, я во Фландрию отправлюсь,— через год, с войны вернувшись, под венец с тобой пойду. Чести ты, Инее, лишилась, но пятно я смою честью, ибо честные идальго возвращают честь за честь
. Поклянись!
—вскричала дева. Мое слово стоит больше, чем любые в свете клятвы
. Ах, Диего, слово — ветер!
До чего же ты упряма! Клятву я даю — и хватит!
Ну а мне не хватит: клятву ты во Фландрии забудешь
. Господи! Чего ж ты хочешь?
Я хочу, чтобы смиренно пред распятьем дал ты клятву, перед образом Христовым
. Побледнел тогда Мартинес, но Инее, не уступая, отвела его в господень храм, что посреди долины. В божьем храме том распятье, Иисус в венце терновом, бледный, слабый, изможденный, исходящий темной кровью. Пред распятьем этим, в древнем храме посреди долины
горести свои и беды все толедцы изливают. И к святым стопам Христовым подошли идальго с девой, и она ему велела прикоснуться к пальцам божьим и спросила: Ты клянешься, что меня возьмешь ты в жены, как вернешься из похода?
Да, клянусь!
— ответил воин. Дни и месяцы проходят, пронеслось уж больше года, но Диего не приходит... Путь в Толедо не приводит из фламандского похода. Плачет бедная Инее, возвратиться молит тщетно, у распятья ждет чудес, где повеса из повес прикоснулся неприметно. В час закатного багрянца всё она приходит в храм п у бога просит там возвращения испанца,— пусть с войны вернется сам! Тщетно у духовника дева просит исцеленья, ведь разлука ей горька... Глохнут речи старика, от любви же нет спасенья! В золотистости картинной тпхнй час, приятный вид: меркнет небо над долиной, вьется Тахо лентой длинной, со степы Инее глядит. Увидала — вдалеке, в буром мареве тревоги иль в туманном молоке, парнп,— и не налегке,— пыль взметают на дороге. Вот Инее спустилась с башни, шор ее насторожен; н. в смятенье невсегдашнелг, мчится в платьице домашнем
вдаль, к воротам Дель-Камброп. Там, надменней всех вдвойне, краше всех в проеме узком, всадник на лихом коне, на арабском скакуне, иноходце андалузском. Дьего!
— крикнула Инее, в стремя впившись и рыдая; но повеса из повес молвил: Я тебя не знаю! Коп тебя попутал бес?!
Услыхав такие речи, чувств и чести лишена, наземь рухнула она: не могла дождаться встречи, а теперь опять одна! Но в те времена в Толедо по монаршему веленью губернаторскую должность исправлял старик Дон Педро, справедливый и отважный, многоопытный правитель, сам Руис де Аларкон. Много лет сей добрый старец за отечество сражался, пусть рука как плеть повисла, сердце целое зато! В гулкой зале — стол судейский, за столом седые судьи, слева — адвокат п сыщик, справа — пристав с булавой. На ковре под балдахином, президентом трибунала, сам Дон Педро, сам правитель, сам Руис де Аларкон; слушает он терпеливо, как одышливый писака, скучный ппсарь-меланхолпк апелляцыо оглашает. В зале публика зевает, убаюканная чтеньем; судьи дремлют, умипая складки скатерти камчатой, п на солнце сушат акты
писаря второй руки.
Вдруг, в смятении великом,
в залу женщина вбегает,
горестна, простоволоса,
очи красные от слез.
Голосом, от стона хриплым,
к справедливости взывает,—
прямо в ноги к Дону Педро:
Справедливости, сеньор!
Обнимает ноги старца,
молит выслушать. Зеваки
в любопытстве возбужденном
собираются вокруг.
И учтиво ее поднял
сам правитель королевский,
сам Дон Педро, и промолвил,
усмиряя праздный гомон:
Женщина, чего ты хочешь?
Справедливости, сеньор!
Но какой?
—
Большую ценность
у меня украли!
—
Ценность?
Но какую?
—
Очень просто:
сердце бедное мое!
Отдала его ты?
—
Просто
одолжила!
—
И должник
не вернул его?
—
Конечно!
А свидетелей имеешь?
Нет, увы, ни одного!
Ну, а было ль обещанье?
Было ль?! Господи! Конечно:
уезжая из Толедо,
клятву мне принес должник
.
Кто же он?
—
Мартпнес, Дьего
,
Дворянин?
—
Всенепременно,
и к тому те капитан
.
Приведите капитана:
дворянин, он сдержит слово,
если клялся
. Все затихло,
только вскоре в коридоре
стук сапог раздался. Шпоры
забренчали в такт шагам.
Тут привратник, вздернув полог,
возвестил прегромогласно:
Это капитан Дон Дьего!
И вошел Диего в залу,
и глаза его пылали
вечной гордостью и гневом.
Вы ли капитан Дон Дьего?
—
у него спросил Дон Педро.
И, в спокойствии надменном,
произнес Диего:
Я!
Эта девушка знакома
вам?
—
О да, почти три года,
ежели не ошибаюсь,
мы знакомы
.—
Вы клялись
взять сию девицу в жены?
Нет!
—
Так, стало быть, клянетесь,
что и вправду не клялись?
Да, клянусь!
—
Ступайте с богом!
Лжет!
— воскликнула Инее,
плача от негодованья
и стыда.—
Подумай, право,
что твердишь ты?
—
Я твержу,
что он лжет! Ведь он поклялся!
А свидетелей имеешь?
Нет, увы, ни одного!
Капитан, ступайте с богом
и простите нас за то, что
мы, облыжно обвинив вас,
усомнились в вашей чести
.
Повернулся тут Мартинес
с грубым удовлетвореньем,
а Инее повесе в спину
закричала вдруг отважно:
Позовите вновь Диего,
вновь его вы призовите,—
вспомнила я, есть свидетель.
есть свидетель у меня!
Капитан вернулся в залу;
и опять уселся в кресло
Дон Руис де Аларкон;
и улегся в зале ропот,
и, в сознанье прав своих,
дочь де Варгаса сказала:
У меня свидетель есть,
он правдив, и он разумен,
и во всем и вечно прав
.
Кто?
—
Да тот, кто издалека
каждое словечко наше
слышал, с высоты взирая!
Значит, был свидетель этот
на каком-нибудь балконе?
Нет, он там был, где когда-то
испустил свой дух в мученьях!
Значит, мертв он?
—
Нет, он жив!
Спятила ты, боже правый!
Кто ж такой свидетель этот?
То Христос из Де-ла-Вегн,
тот, пред чьим пресветлым ликом
некогда Дон Дьего клялся
.
И, услышав имя божье,
судьи встали, с удивленьем
внемля в зале приутихшем
апелляции такой.
Изумление и ужас
стыли в тишине глубокой,
и глаза потупил Дьего
от смущенья и стыда.
Пошептался тут Дон Педро
с судьями. Затем, поднявшись,
произнес суровым тоном:
Что ж! Закон — для всех закон.
Твой свидетель самый лучший,
но лишь трибунал небесный
может выслушать признанье
от свидетеля такого.
Сделаем, что сможем. Писарь,
в час закатный у Христа,
что находится в долине,
отберешь ты показанья
.
Вот Христос из Де-ла-Вегн
на кресте своем высоком,—
от земли до стоп пронзенных
чуть поменее аршина.
Подошел к нему судейский
так, что нос его и брови
оказалися примерно
супротив святой груди.
Справа от него — Дон Дьего,
слева же — Инее де Варгас,—
а поодаль встал правитель
Дон Руис де Аларкон,
за его ж спиною — судьи,
стряпчие и альгвазилы.
Прочитав не раз, а дважды
жалобу Инее де Варгас,
молвил писарь Иисусу
громким голосом своим:
Иисусе, сын Марии,
перед нами нынче утром
выступил ты как свидетель
жалобы Инее де Варгас.
Ты клянешься ли, что вправду
некогда у стоп твоих
ей принес Диего клятву
в жены взять ее, венчаться
с ней, с де Варгас, по закону?
И, отстав от деревянной
перекладины, на акты,
на судейские решенья,
на пергаменты — спокойно,
в отрешенности легчайшей,
вдруг легла ладонь худая,
пожелтевшая, сухая;
и, в безмерной вышине:
Да, клянусь!
— раздался внятный
голос Богочеловека.
И тогда прильнули взоры,
отуманены испугом,
к образу святому... Губы
словно бы зашевелились,
и рука еще дрожала,
оторвавшись от распятья,
избывая боль гвоздя.
РОСАЛИА ДЕ КАСТРО
БАСТАБАЛЬСКИЕ КОЛОКОЛА (Из цикла}
# * *
Рано в утреннюю пору легче козочки, босая подымусь по косогору.
Чуть забрезжит на востоке, подымусь, чтобы услышать первый колокол далекий.
Самый первый, самый милый, ранним ветром донесенный, чтобы сердце не щемило.
Чтоб не плакала горюче, долетит он издалека, беспечальный и плакучий.
И, плакучий и дрожащий, поплывет зеленым лесом, пропадет в зеленой чаще.
И пойдет равниной дальней — с каждым новым отголоском беспечальней, беспечальней.
Бродит ветер, ищет брода. Снова тучи, только тучи завернут в мои ворота.
Мой приют, моя лачуга, все ушли, а я осталась — ни знакомого, нн друга.
Только в поле подо мною светит хутор огоньками — я смотрю, а сердце ноет.
Время к ночи... В час урочный
загуделн колокольни, чтоб молилась Непорочной.
Пусть помолится, кто может, а меня слезами душпт, а меня всо дума гложет,
пе по мне лп зазвонили.
Я тянусь тебе вдогон, будто заживо в могиле, бастабалъский перезвон.
Кто мне послал это жало,
в сердце навел острие?
Золотом, сталью, любовью ль — не знаю -
ранили сердце мое.
Рана все глубже, мука — все горше,
боль неотступна и зла.
Как Магдалина, уснуть не могла я,
слезы унять не могла.
"-Боже мой всемогущий,
сплою награди
черное жало это
выдернуть из груди!
Внял мне господь — и не стало
муки моей колдовской.
Рапа закрылась. Как тихо,
Боже... И странный покой...
Будто не с горем простилась, а с чем-то,
что поминаю тоской...
Будто случайно к груди прикасаюсь
и забываюсь в слезах...
Господи, кто же поймет это тело,
дух заключившее в прах?!
Спят уже страсти могильными снами.
Что же со мною? Не знаю. Жадный ли червь изнутри меня точит или душа моя бредит больная? Знаю лишь радость я, полную горя, знаю то горе, что радует, раня, пламя, которое кормится жизнью, но без которого жизнь — умиранье.
Все, что когда-то было надеждою моею, Сегодня провожаю в далекий край закатный: Помедлим на дороге, душа, простимся с нею И побредем обратно:
Когда рассвет пе в радость, нужнее кров убогий
И темнота вернее.
Оставьте вещей птице гнездо ее родное, Пусть хищник под землею в покое затаится, В забвении — унынье, умершее — в гробнице,
А я — в моей пустыне.
Землю и небо пытаю с тоскою, вечно ищу и не знаю покоя. Как я тебя потеряла — не знаю. Вечно ищу, но ни шагом не ближе, даже когда ты мне снишься повсюду: тополь задену, камень увижу... Ни на земле тебя, счастье, ни в небе. И суждено мне сродниться с потерей, даже и веря: не сон ты напрасный,— даже н веря!
Дремлющие в истоме оттрепетавшей плоти, в горе немилосердном павшие на колени,— живы людской порукой, где на земле найдете вы красоту такую, чтобы не знала тленья?
Атома бестелесней, высей необозримей, тайное откровенье, вздох тишины небесной,—" губы мои не смеют молвить твое имя, и безутешен разум перед твоей бездной!
ГУСТАВО АДОЛЬФО БЕКЕР
Всё — выбор слов, п тем не менее вовеки, как сейчас,
с тобой мы не сойдемся в мнении, кто виноват из нас.
Любовь со словарем не знается,— откуда же узнать,
где просто гордость, где вменяется в достоинство она?
Подделываясь под явь,
как тень пустая,
впереди желанья
идет надежда,
и ложь ее,
как феникс, встает
из ее же пепла.
Одна из них мне душу отравила, другая — тело; на путях своих они меня при этом не искали, и я совсем не жалуюсь на них.
Земля кругла, ее круженье вечно; и разве завтра по моей вине в круженье том же яд других отравит? Могу ли дать пе то, что дали мне?
Моя жизнь — пустырем идти: опадает все, что срываю; на моем роковом пути кто-то сеет зло впереди, а я его собираю.
Сегодня мне улыбаются земля и небеса. Сегодня в душе моей солнце, сегодня ушла тревога. Сегодня ее я видел... Она мне взглянула в глаза-Сегодня я верю в бога.
— Что такое поэзия? — ты вопрошаешь, Голубые глаза твои детски чисты.
— Что такое поэзия? Неужели не знаешь?
Поэзия — ото ты!
# *
Вздохи — всего лишь ветер и с ветром по свету бродят, Слезы стекают в море, ибо слезы — вода. Открой мне, женщина, тайну: если любовь уходпт,— не знаешь ли ты, куда?
Как чудесно видеть, что восходпт новый день в сияющей короне, поцелуем оживляет волны, зажигает свет на небосклоне!
Как чудесно осенью унылой, в грустный час дождливого заката, выйдя в сад с душистыми цветами, надышаться влажным ароматом!
Как чудесно в день, когда неслышно хлопья снега кружат за дверями, видеть, как взволнованное пламя золотыми пляшет язычками!
Как чудесно сладко спать, рулады выводя, как певчий захудалый. Есть... Толстеть... И до чего досадно, что всего рассказанного — мало!
* *
Вчера, сегодня, завтра, — день грядущий
с минувшим схож. Все тот же горизонт, и небо хмуро,
п ты бредешь...
Как механизм тупой, стрекочет сердце,—
унылый гул... Ленивый разум в закоулках мозга
сомлел, уснул.
Душа понуро жаждет райской жтпи
в тщете слепой... Бесплодная усталость, п без целп
морской прибой-Немолчный голос, тянущий все тот же
печальный звук. С утра до ночи — монотонных капель
усталый стук...
Так дни влачатся: где вчера, где завтра —
не разберешь. В них нет ни наслаждений, ни страданий,-
одно и то ж...
Порой со вздохом вспомнишь боль бьпую -
как сам не свой страдал... По крайней мере, знал, страдал,
что ты живой!
* * #
Я не спал, я странствовал по краю, где меняют вещи очертанья, по пространствам тайным, создающим между сном н бденьем расстоянье.
Мысли в молчаливом хороводе
в голове без устали мелькали
и, кружась в своем бесшумном танце,
постепенно танец замедляли.
Отблеск, проникающий снаружи, все еще на веках сохранялся, но сиял иначе мир видений — изнутри он светом озарялся.
Я услышал, словно в дальнем xpave смутный шум, под сводами разлитый в час, когда кончают прихожане,
прошептав
аминь
, свои молитвы.
И меня по имени окликнул чей-то голос, слабый и печальный, и запахло сыростью и воском, ладаном, потухшими свечами.
Ночь пришла; упав на дно забвенья, я заснул; проснулся отчего-то и вскричал:
Из тех, кого любил я, этой ночью, верно, умер кто-то!
Настала ночь, я не нашел приюта, я пить хотел и только слезы пил. Я голодал и, умереть желая, глаза закрыл!
Я был в пустыне! Издали, как прежде, густой толпы бурлящий гомон плыл, а для меня весь этот мир шумящий пустыней был!
Из жизни, что мне остается, я отдал бы лучшие годы: узнать бы, что ты говорила другим про меня в стороне.
Жизнь эту и ту, что дается за гробом,— я отдал бы обе, чтоб только узнать, как судила, что думала ты обо мне.
Мы при вспышке молнии родимся и при той же вспышке умираем:
краток жизни час!
Ждем любви, за славою стремимся • тени сна мы тщетно догоняем: мерть пробудит нас!
Словно взбудораженные пчелы, что за мною ринуться готовы, из потемок памяти крадутся тени прожитого.
Отогнать пытаешься — пустое!
Мчатся, кружат рядом, друг за другом прямо в сердце метят узким жалом с бередящим ядом.
Цвет обрывает, сыплет листвою
ветер бессонный, и в отголосках где-то далёко
слышатся стоны...
Там, где блуждают мысли ночные, в прошлом теряясь, будто в тумане,-слышатся стоны, сыплются листья воспоминаний...
Взгляд ее был неотступен и слезен, а мои губы — взмо
...Закладка в соц.сетях
