Жанр: Электронное издание
Ustin-21
...м он быстро
сбегал на кухню за ножом и перерезал ленту.
Он ругал себя за дамское малодушие, за то, что так долго не отвечал на звонки -
а она звонила ему носом! - за то, что Арина оказалась вовлеченной во всю эту
мерзкую историю!
Ты ни в чем не виноват, повторял он себе, угомонись! Ты тут ни при чем, ты
найдешь ублюдка, который сделал это с нами, и своими руками порвешь его на
мелкие части. Сейчас ты должен думать, просто думать!...
Ваша задача - думать, говорил своим аспирантам Виктор Ильич Авербах.
Ты виноват, возражал Хохлов сам себе. Именно ты, потому что больше некого
назначить виноватым! Ты пил виски, искал "вещественные доказательства",
размышлял в духе Шерлока Холмса, а нужно было бежать и спасать Родионовну,
которую в это время бил какой-то ублюдочный подонок! Он бил ее, связав леской -
обрывки этой лески болтались в ванной! Он бил ее по лицу и в бок, и ей никто не
помог!
"Митя, - говорила Хохлову Аринина бабушка Любовь Ильинична, - у меня на вас вся
надежда. У моей внучки только и есть я и вы. На мою дочь и ее супруга надежды
нет никакой!"
- Слышь, Родионовна, - сказал Хохлов грубо, подошел, присел и вытер ей слезы
своим рукавом. - Ты не реви! Найду я его, гада этого! Приведу сюда и заставлю у
тебя на глазах удавиться на этой самой леске. Ты ее на всякий случай пока не
выбрасывай!
- Ты говоришь, как человек-паук, я вчера в кино видела, - провсхлипывала
Родионовна.
- Я? Я точно человек-паук, к гадалке не ходи! - согласился Хохлов. - Давай
вставай потихоньку, и поедем.
- Куда... поедем?
- Ко мне. А можно к Ольге. На твое усмотрение, Родионовна. У тебя богатый выбор
ночлежек на сегодняшний вечер.
- Зачем... к тебе?
- Ты хочешь остаться здесь? - спросил Хохлов, раздражаясь. Она его нынче ужасно
раздражала и злила - все от жалости и горячей ненависти к себе самому. - Валяй,
оставайся. Только перед сном потренируйся еще носом звонить, не ровен час, наш
приятель опять нагрянет и привяжет тебя к батарее шнуром от утюга!...
Родионовна, которая шмыгала носом и была похожа на удрученную сову, еще больше
округлила глаза и уставилась на него:
- А ты думаешь, он может... вернуться?!
- А черт его знает! - заорал Хохлов. - Он меня в свои планы не посвящал! Давай,
мать твою, поднимайся, и поедем, а?! Давай, давай! Где у тебя шуба или что там?...
- На вешалке, в прихожей.
Грозными шагами, от которых в серванте задрожала посуда, Хохлов прошел в
прихожую, снял с вешалки то, что больше всего было похоже на шубу. И оказалось,
снял не то.
- В этом я на помойку хожу, - сказала Родионовна и тяжело поднялась с дивана. В
боку у нее сильно болело, и дышалось с трудом. Как она в таком виде завтра
поедет на работу?! А ей перевод сдавать про фиалковые глаза! - Мить, - держась
за стену, она стала медленно продвигаться к двери, - ты когда-нибудь видел
женщину с фиалковыми глазами?
- Фиалковые - это какие? - осведомился Хохлов.
Родионовна точно не знала, и тогда он посоветовал не лезть к нему со всякой
ерундой.
Охая, она просунула руки в рукава какой-то другой шубы и стала искать ключи. Они
оказались в двери с наружной стороны.
- Он меня втолкнул, - сказала она, - когда я замок отпирала. Только мне
казалось, что ключи я уже вынула, когда он... налетел.
- Выходит, не вынула, - сквозь зубы отвечал Хохлов. Так ему жалко было ее,
охающую, побитую, покорно собирающуюся в чужой дом, что он чуть не плакал.
Виктор Ильич Авербах говорил аспирантам, что сильного мужчину слабым делает
женщина, которая ему небезразлична. Верность науке, говорил Виктор Ильич,
исключает верность женщине!
Хохлов, который никогда особенно не интересовался вопросами любви, силы и
слабости, нынче так ослаб как раз по причине женщины, которая была ему
небезразлична, что решительно не знал, что делать!...
Поехать по городу, что ли, погонять! Налететь на гаишников и с ними оторваться
по полной программе?...
Арина все вздыхала, возилась, а Хохлов смотрел по сторонам, только чтобы не
смотреть на нее, и вдруг увидел на полу в комнате, в развале вывороченных вещей,
серую кроличью шапку с ушами.
Тут он взял Родионовну за руку, да так крепко, что она спросила, что случилось.
- Ариш. - Он глаз не сводил с этой шапки, как сапер с мины. - Это твое?
И он кивнул на ушанку.
Она посмотрела и отвела глаза.
- Нет, - сказала она и шмыгнула носом. - Это... его. Он был в серой шапке, я...
сверху видела.
Хохлов пропустил мимо ушей слово "сверху" и услышал только, что она видела этот
треух на том, кто на нее напал!
- Ариш, это Кузина шапка!
Она опять посмотрела и опять отвела глаза:
- Да. Похожа.
Хохлов выпустил ее руку, вернулся в комнату, помедлил и взял ушанку в руки.
Ну да. Громадный кроличий облезлый треух с коричневыми ботиночными завязками на
ушах.
Выходит, здесь был... Кузя?! Выходит, убили кого-то совсем другого?! Значит, это
он втолкнул Родионовну в дверь, и связал леской, и рвал ее за волосы, и...
- ...и не забудь, что у меня в пятницу выступление! - напоследок сказал Степка
серьезно. - А папа к тому времени... успеет?
- Что значит успеет, Степ? - спросила Ольга и переложила мобильник в другую
руку. Возле общежития, где жил Кузя, снег, ясное дело, никто не чистил, и сейчас
придется осуществлять аттракцион неслыханной парковки.
- Мам, ты что, думаешь, я дурак? - тоже очень серьезно спросил Степка. - У него
же неприятности из-за Кузи, да? И не уезжал он в командировку! Он в милиции,да?
Дети Пилюгиных всех друзей и родственников всегда называли только по именам,
"дяди" и "тети" исключались. Грубый Хохлов, когда его называли "дядей Митей",
всегда говорил: "Какой я тебе дядя? Тамбовский волк тебе дядя!"
Ольга перестала осуществлять аттракцион парковки, остановилась посреди улицы и
помолчала, изо всех сил прижимая трубку к уху.
Сын спросил ее, и ей придется отвечать.
- Да, Степ. Только, учти, это все полная ерунда! Папа ни в чем не виноват и не
может быть виноват! В милиции обязательно разберутся, и мы делаем все, что
нужно. Ты не волнуйся.
- Мам, но там, наверное, ужасно. - И голос у сына дрогнул.
- Где?
- В тюрьме. Он же в тюрьме, да?
Ольга Пилюгина старалась не думать о том, что ее муж "в тюрьме". Так старалась,
что не могла ни спать, ни есть, но Степка не должен об этом знать.
- Что ты, сынок! В тюрьму сажают после суда, а папу никто не осудил и не осудит!
Он... просто в милиции.
- Ну да, - фыркнул Степка. - Просто в милиции!...
- Степ, ты не волнуйся.
Ольга очень старалась не расплакаться, она не разрешила себе плакать в тот
момент, когда Димона засунули в милицейский "газик" и повезли по двору их дома,
а все соседи стояли и смотрели. Она сказала себе, что плакать ни за что не
станет. И у нее получалось... ну, почти получалось.
- Я не знаю, успеет ли он на твое выступление, но очень надеюсь, что успеет.
Степка протяжно вздохнул в трубке и вдруг выпалил:
- Мам, а если это он? Ну, ведь Кузя к нему все время приставал, и папа говорил,
что он его с балкона выбросит.
- Степа, твой папа не способен убить человека, - очень твердо сказала Ольга. - И
выкинь это из головы!...
- Мой папа, - заявил Степка с необыкновенной гордостью, - способен на все!
И она вдруг поняла, что в его тринадцатилетней голове отец как был, так и
остался героем, лучшим из мужчин!... У сына не было в том никаких сомнений. Даже
если отец совершил нечто ужасное, он сделал это именно потому, что герой! Ну,
как Рэмбо в старом-престаром кино! Он там тоже всех убивает, и поделом им,
потому что убивает он только "плохих", а "хорошим" помогает, спасает их! И
сейчас отец - это Рэмбо, которого все ловят, осуждают и хотят погубить, но онто,
Степка, знает, как все обстоит на самом деле!...
- Папа никого не убивал, - повторила Ольга. - Никого! Наш папа самый лучший
человек на свете, и он не убивает своих друзей.
- Мам, давай я домой вернусь, а? Забери меня от бабушки, ну пожалуйста! Я буду
тебе помогать, ухаживать за тобой буду! Я тебе чай стану греть! Забери меня
домой, мама!
- Пока не могу, - твердо сказала Ольга.
- Почему?!
- Потому что не могу. - Невозможно было признаться сыну, что в любой момент
милиция может устроить у них в доме обыск! Она точно не знала, но ей казалось,
что такое вполне может произойти.
- Мама! - крикнул Степка.
- А когда вы приедете, у нас дома вас будет ждать сюрприз, - торопливо добавила
Ольга, чтобы хоть чем-нибудь его отвлечь. - Очень приятный.
Степка вздохнул, совершенно как взрослый.
- Эх, мама, мама!... - с горечью пробормотал он. - Ты меня утешаешь, будто я
Растрепка! А я взрослый человек.
- Я знаю.
Сзади засигналили, взметнулся снег, и какая-то здоровенная машина проползла
мимо. Водитель в окно грозил ей кулаком и неслышно ругался.
Ольга от него отвернулась.
- И я еще хотел тебе сказать, мам... - Сын опять совершенно по-взрослому вздохнул,
собираясь с мыслями. - Я хотел сказать, что, если папу посадят в тюрьму, я тогда
тоже пойду и сяду в тюрьму!
- Степан!
- Нет, ты не волнуйся, мам. Я в Интернете прочитал, что бывают такие колонии,
где можно жить с детьми. Если его посадят в такую колонию...
- Степа, прекрати! - Она все-таки не выдержала, голос сорвался. - Прекрати
сейчас же! Никто никого никуда не сажает! Не нужно тебе ни в какую колонию! Папа
ни в чем не виноват, и скоро его выпустят.
- То-очно?
- Да. Точно.
И она осторожно выключила телефон.
"Господи, помоги мне! Отец в тюрьме, ребенок собирается на поселение, а мать,
как пить дать, готовится в разведшколу!"
Глядя в зеркало заднего вида, Ольга кое-как приткнула машину к сугробу. Надо бы
еще подвинуть, но ничего не видно, и даже окно не открыть! В мороз
стеклоподъемники не работают, а зеркала замерзают, вот она какая, русская зима!
Что она станет говорить комендантше, о чем ее спрашивать?! Ольга вышла из
машины, перелезла через сугроб и пошла к невысокому крылечку, справа от которого
помещалось забитое фанерой окно, а слева - лохматая от оторвавшихся бумажек
доска объявлений. Бумажки трепетали на ветру, и казалось, что доска шевелится,
сбрасывает кожу, как змея.
Ольге стало противно.
Она была здесь несколько раз, когда Кузе взбредала в голову фантазия
отпраздновать свой день рождения "дома", и на уговоры поехать на природу, или к
ним, или к Арине, или к Хохлову он не поддавался.
Она помнила смертную тоску длинных и темных коридоров, тесноту "холлов" - так
почему-то назывались лестничные клетушки, окна, которые не мылись никогда,
детские коляски в углах, запах пережаренного лука и постного масла - глухой,
убогий, будто военный быт, вызывающий в своем крайнем нищенстве, выставленном
напоказ.
Ведь, черт побери, окна можно помыть, вместо фанеры вставить стекло, - чай, не
при Иване Грозной живем, стекло не на вес золота! - "холл" замкнуть на ключ,
чтобы не лезли посторонние, с плиты сгрести многолетний жир, старые обои,
отстававшие длинными языками, поотрывать и наклеить новые, в веселенький
цветочек, все не так погано!...
Но нет.
Люди жили здесь годами, а некоторые и умирали тут же, в нищете и грязи, и все в
ожидании "лучшей доли", которая вот-вот должна на них откуда-то свалиться, да
никак не валится!
Эта общага появилась как раз тогда, когда строили коммунизм, соревновались в
социалистическом соревновании, дискутировали в диспутах физиков и лириков,
"работали на оборонку" и кричали: "Космос наш!!", когда полетел Гагарин. Здесь
же влюблялись, женились, рожали детей. Вставали в очередь на квартиру, ожидали
ее, наконец получали "жилплощадь" в новом доме - в точно такой же хрущевской
пятиэтажке, только через дорогу. Поколения менялись, одни переселялись через
дорогу, другие вселялись в общагу, энтузиазм поутих, и уже не так важно стало,
чей именно космос, потому что хотелось своего собственного, мещанского,
презираемого, сытого счастьица, а как же иначе, люди ведь!
Пришло время кабачковой икры, плавленых сырков "Лето" под чекушку, рыбы
"Ледяной", наваленной смерзшимися пластами в магазинных витринах и
холодильниках, и поговорки "Самая лучшая рыба - это колбаса". В общаге горячую
воду стали давать по графику и украли деревянную входную дверь, которую пришлось
заменить фанерной. Подразболтался народец, подрасшатался, перестал верить в
светлое завтра, зато накрепко поверил, что, если летом на своих трех сотках
картошку не вырастишь, зимой будешь лапу сосать, потому что картошки этой днем с
огнем не сыщешь. А круговорот все продолжался, только замедлился малость. В
"новый дом" через дорогу стали переезжать реже, зато на кладбище чаще, а общага
- стык двух миров или трех, а может, и четырех - оставалась незыблемой и
неизменной.
Когда в девяносто первом Ольгин муж и его друзья окончили институт, рассчитывать
уже было не на что. В общагу вселяли "навсегда". Но даже приехав туда "навсегда"
и отчетливо это понимая, люди все продолжали верить в то, что рано или поздно на
голову обязательно свалится это самое "светлое будущее", и в ожидании его глупо
мыть плиту и стеклить окна! Все временное, все чужое, все казенное - а нам-то
что, мы "светлого будущего" ждем, и пусть тут все крысы обгадят, и пусть темень,
паутина и мрак, где-то там есть "настоящая жизнь", вот дождемся ее и тогда
заживем, раззудись, плечо, размахнись, рука!...
Сейчас Ольга Пилюгина, благополучная, устроенная, никогда не живавшая в общагах,
думала, будто точно знает, что нужно делать для того, чтобы жизнь стала простой
и прекрасной. С этим чувством знания и некоторого превосходства над теми, кто
позволяет себе так скверно жить (опускаться), она потянула на себя фанерную
дверь, под которую лезли с улицы длинные белые языки снега, и вошла.
Ей показалось, что в "холле" очень темно, и она некоторое время постояла, щурясь
и соображая, куда ей идти. Окон не было, горела только одна лампочка под
потолком, и нельзя было понять, в какой цвет выкрашены стены. Затоптанный
плиточный пол и с левой стороны, перед выходом на лестницу, одна-единственная
распахнутая дверь.
Наверное, ей нужно туда. В эту распахнутую дверь.
Цокая каблуками по плитке, Ольга подошла к распахнутой двери и постучала
костяшкой согнутого пальца.
- Ау? - не слишком уверенно позвала она. - Ау, есть тут кто?
- Не в лесу, - строго ответили ей. - Чего аукаешь?
И на свет - вовсе не божий, а от слабосильной электрической лампочки - выполз
раритетный экспонат той самой эпохи, когда дискутировали в диспутах и
соревновались в соревновании. Экспонат был в платке крест-накрест, в валенках с
галошами и мятой сатиновой юбке. По платку и юбке было понятно, что экспонат
этот - дама.
Дама щурилась, как крот, по ошибке вынырнувший из норы на самом солнцепеке, и
что-то жевала. Проглотив, она крепко вытерла рот и уставилась на Ольгу
вопросительно.
Ольга улыбнулась.
- Здравствуйте, - сказала она сердечно.
- И тебе не хворать, - отозвалась экспонатная дама. - Чего нужно? Ты хто?
На этот простой вопрос не было внятного ответа, и Ольга поначалу растерялась, но
ее мужа обвиняли в убийстве, а ее сын готовился следовать за отцом практически в
арестантские роты и даже нашел информацию об этом в Интернете!... Она не могла
позволить себе спасовать.
- А я... из банка, - сказала она, решив, что "банк" звучит достаточно солидно, -
мне нужен Дмитрий Кузмин. Как мне его найти?
- Ищи-свищи! - ответила дама. - Вторую ночь не ночует! До этого ничего был
жилец, тихой, спокойной, не то что остальные, алкаши пропащие! А тута как
взбесилси! Не ночует, и не ищи его, гражданочка! Иди к нему в работу, он в
научной институте работает, если не выгнали ишшо!
- А... как вас зовут? - спросила Ольга и улыбнулась еще ласковей.
- Баба Вера звать меня, сроду по-другому никто не звал!
- А по отчеству?
- Да на что тебе отчество мое? Баба Вера я, баба Вера! А если тебе чего передать
ему надо, так я за Кузминым не ответственная и передавать не буду! Бумага до
него третьего дня пришла, так он и не забрал ее, ферт такой! Думает, раз
ынтелехент, так ему можно бумагу не забирать! Я ему кричу-шумлю: стой, гражданин
Кузмин, стой, забери послание! А он даже на мене и не посмотрел, и пошел, и
пошел!...
- Бумага? Письмо, что ли? - переспросила Ольга. - А откуда оно?
- А нам, гражданочка, до чужих бумагов делов нету! Откуда, куды - не наше дело!
Нам велено было передать, а раз не берет, так мы за ней не ответственные! В
штемпелях евонная бумага, видать, из Москвы!
- А... когда она пришла?
- Да говорю ж тебе, позавчера, гражданочка! А он ввечеру явился не запылился, и
пошел, и пошел! Я ему - забери бумагу! А он ко мне, пожилому человеку, задом
оборотился и гоголем, гоголем!... - И она изобразила, как именно он пошел
"гоголем". - А то, что я без сменщика третий день, так это всем без разницы!
Грып у его, вишь ты, у сменщика! У его грып, а я сиди тута одна!
Ольга пристально посмотрела на бабу Веру. Она не была похожа на запойную или
сумасшедшую, обыкновенная общежитская бабка.
Позавчера - это значит в день убийства. Позавчера - это значит после того, как
Димон подрался с Кузей возле подъезда. Выходит, тем вечером Кузя явился домой, и
баба Вера видела его и говорила с ним?!
Как это понимать?!
- Бабушка, - скороговоркой сказала Ольга, - а вы не помните, когда это было?
- Чегой-то?
- Ну, когда Кузмин позавчера в общежитие явился?
- Да отчего ж мне не помнить, когда в радиоточке гимн передавали? А гимн
завсегда в полночь передают! Только это уж стали передавать, когда я спать
наладилась, а ферт наверьх ушел, и чегой-то там у их громыхало!... Видать, Серега
Почкин Маринку за волосы валдочил, у их это обычное дело.
Баба Вера пристально посмотрела на Ольгу, прищурилась и вдруг выдала:
- А вот сдается мне, что ты не из банку! Чего ты расспрашиваешь мене? У мене
свои дела, у вас свои, и я за жильцами не ответственная! Постой, да ты не
подруга ли бывшей его?... А? Бывшая-то тоже позавчера являлась, налаживалась к
нему, я, говорит, подожду его, впустите, баб Вер! А куды ж я ее впущу, когда
хозяина нету?! Говори прямо, подруга или не подруга?
Ольга Пилюгина соображала очень быстро. Она сделала покаянное лицо, изобразила
смущенную улыбку, полезла в сумку и достала две аппетитные сторублевки,
ровненькие, не помятые, будто сейчас с Монетного двора!
- Бабушка, - заговорщицким полушепотом сказала она и сунула сторублевки в
заскорузлую руку, - вы прям рентген в поликлинике! Насквозь видите!
- А чего я тебе не реген? - полыценно сказала бабка, и бумажки исчезли как по
волшебству. - Я на службе, считай, полсотни годков! Ну, говори, чего надо-то в
самделе!
- Алиментов он не платит, - все тем же заговорщицким голосом пояснила Ольга. - И
взыскать по суду не можем, потому что дома его никогда нет!
- И-и, милая! Какие с него алименты! Как с кота драного! И бывшая его, твоя
подруга, побогаче будет, у мене глаз-то наметанный! У ней шуба, вон, как у тебе,
и агрегат длинный, на котором ездиет она! Дался он вам, на алименты подавать!
Только если уж так, для порядку...
- Для порядка, - согласилась Ольга, - конечно, для порядка.
- Оно верно. Порядок во всем должно соблюдать. Вся держава под откос пошла из-за
того, что порядок не соблюли! Да чего надо-то тебе? Чего она тебя прислала,
подруга-то? Небось проверить, дома он или нету! Так нету его, вот тебе как на
духу! И позавчера не было, как она приходила, и сейчас нету, видать, на работу
увалил!
- А она точно позавчера приходила? В тот самый день, когда бумагу принесли, и
Кузмин в полночь явился?
- У мене маразма нету, - объявила баба Вера. - Я хоть и сижу без сменщика, а за
всеми все вижу!
- И вы ему говорили, чтобы он бумагу забрал, а он забирать не стал и просто ушел
наверх, да?
- Так про что я тебе и толкую! До энтого вежливым прикидывался, с подоконника
мене снег сбрасывал, когда завалило, а тут - ни в какую не пошел за бумагой! И
не остановился даже, раз ынтелехент, так можно ему!
- Баб Вер, а это точно он был?
- Тю-ю! - Бабка даже плюнула с досады. - Ты, видать, не в себе, гражданочка! Я
их тута всех как облупленных знаю! И шапка у его приметная такая, не шапка, а
вроде гнездо воронье, одно ухо выше другого! И штаны на заднице залоснились, все
потому, что за столом кантуется, головой, вишь, работает! С кем я его перепутаю?
С Почкиным, что ли?! Точно он был, больше некому! И баб Верой меня кликал, и...
И бабка возмущенно махнула рукой:
- Не он! Скажет тоже! Не он!... Шпиен, что ль, какой вместо его явимши!
- Баба Вера, - Ольга сделала просительное лицо, - я ему записку напишу, а то
Катя, его бывшая жена, волнуется из-за алиментов, напишу и в дверь суну! Можно?
- Да отчего ж нет! Я ему тую бумагу, что надысь пришла, тоже в дверь сунула,
потому как я за ней не ответственная, и ему в этом полный отчет был даден! Так и
сказала - не ответственная я, мол, и забирай бумагу свою, и... Только наверьх сама
пойдешь, стара я за вами бумаги носить!
- Конечно, конечно, пойду, - Ольга несколько раз кивнула и стала продвигаться к
лестнице. - Я ему суну в дверь, да и все!
- А номер комнаты знаешь? - Бабка прищурилась. - Хотя бывшая-то небось все тебе
доложила!
- Доложила, бабушка, доложила!
- Ну и ступай.
Ольга опрометью взлетела по темной лестнице.
Значит, Кузя приехал в двенадцать, разговаривал с комендантшей, называл ее по
имени, но стоял все время на лестнице, за бумагой не спустился, а сразу ушел
наверх.
В тот же день пришла загадочная бумага и приезжала Катька-зараза, которая
просилась к нему в комнату, чтобы его дождаться, но бдительная баба Вера, "за
всем ответственная", в Кузину комнату ее, естественно, не пустила.
...И что все это может значить?!
Ольга постояла на лестнице, прислушиваясь к шорохам и шагам. Было тихо, должно
быть, жильцы разошлись на работу, только внизу орало радио. Передавали песню про
неврастеников, в которой были такие слова: "Вот и ночь наступает, не могу спать,
все пугает".
Ольга немного послушала песню.
Почему-то ей тоже было страшно, как неврастенику из песни.
Слезища скатилась по щеке, капнула на шубу и утонула в белом мехе.
Ольга сердито вытерла щеку.
Она тряхнула головой, решительным шагом пересекла площадку, вошла в коридор и
двинулась вперед, считая двери.
Вот она, та, которая ей нужна, из нее как раз торчит белый плотный конверт.
Оглянувшись по сторонам, Ольга Пилюгина аккуратно вытащила конверт из щели и
поднесла к глазам. Видно было плохо, буквы сливались, но она разобрала, что
письмо из банка. В левом верхнем левом углу был синий логотип, состоящий из
латинских букв.
Вот так совпадение! А она-то бабе Вере заливала, что сама из банка! Кругом одни
банки!
Ольга сунула конверт в сумочку, еще раз оглянулась по сторонам, нажала на ручку
и толкнула дверь.
Дверь открылась. Это было так неожиданно, что Ольга чуть не упала, и пришлось
сделать шаг вперед, чтобы удержаться на ногах.
Она оказалась в Кузиной комнате, знакомой и совершенно чужой.
Комната была разгромлена и разграблена, как если бы в ней похозяйничала целая
шайка мародеров. На полу громоздились кучи вещей, книг и бумаг, шкаф был открыт,
и дверца сорвана с петель. Стол зиял пустыми гнездами, словно выбитыми зубами, а
ящики письменного стола, белея оголенными фанерными днищами, валялись на полу и
на диване.
- Боже мой, - пробормотала Ольга. - Боже мой!...
Она даже не могла войти и закрыть за собой дверь. Для того чтобы закрыть, нужно
было сделать еще один шаг, хотя бы маленький шажочек, а для этого пришлось бы
наступить на Кузины вещи и бумаги. Голое, без штор, окно, выходящее на соседний
дом, царило над хаосом, словно серый, скованный морозом город тоже был здесь,
прямо в комнате.
- Батюшки-светы! - раздалось за ее спиной. - Чегой-то ты тута натворила?!
Ольга отшатнулась, спиной налетела на бдительную вахтершу, которую все-таки
принесло "наверьх" проверять, что там делает гражданочка в шубе!
- Стой, стой! Разбойница! Куды! Стой, тебе говорят! Милиция! Милиция! Убиваю-уу-ут!
Грабю-у-у-ут! Пожа-а-а-ар! Люди добрые, держите ее! Держите!
Но Ольга уже скатилась с лестницы, пинком распахнула фанерную дверь, выскочила
на улицу, на ходу вытаскивая ключи, бросилась в свою машину, несколько раз не
попав, все-таки вставила ключ в зажигание, запустила двигатель и стала
выбираться из сугроба.
Колеса вращались, и снег летел в разные стороны. В зеркало заднего вида она все
время взглядывала на общежитскую дверь.
Если бабка ее остановит и вызовет милицию, ее тут же посадят вместе с Димоном, и
дети останутся одни. Дети не могут остаться одни!...
Ольга вырулила из сугроба, когда на низком крылечке показалась баба Вера, а за
ней какой-то небритый мужик в тельняшке. Баба Вера кричала и тыкала пальцем в ее
машину, пар валил у нее изо рта, и в шуме двигателя было не разобрать, что она
кричит, и, оскальзываясь на ступеньках, мужик побежал к машине, а Ольга нажала
на газ, и...
...и, сверяясь с записной книжкой. Хохлов стал набирать номер.
- Вальмира Алексанна! - крикнул он, когда набрал последнюю цифру. - Закройте ко
мне дверь, и пусть никто пока сюда не заходит!
У Хохлова не было секретарши, а помощницу Наташу все время посылали "по делу",
когда остальным работникам было лень ехать или идти, и безотказная Наташа ходила
и ездила, а дверь некому закрыть!
Дверь неслышно закрылась, словно сама по себе. Хохлов сидел в кресле и считал
гудки. Черт побери, может, телефон давно поменялся! На что он надеется?...
- Але!
Хохлов, совсем было настроившийся на то, что никто не ответит, как-то даже
растерялся и сказал невнятно:
- Здравствуйте.
- Привет, - поздоровалась трубка. - Митяй, ты, что ли?
Непостижимая и удивительная память этого человека на голоса, лица, даты, события
всегда приводила Хохлова в восторг.
- Я, - сказал он. - А как ты меня узнал?
- А ты чего? Пол поменял и теперича... девушка?
- Я не девушка.
- Вот и ладненько, - заключил в трубке милицейский подполковник Никоненко Игорь
Владимирович, - вот и славненько! Вот и распрекрасненько!
Была у него такая причуда. Время от времени подполковник изображал из себя
эдакого деревенского п
...Закладка в соц.сетях
