Жанр: Электронное издание
Ustin-21
...небось переломали, когда тело осматривали!
- Нет, сынок! Я когда за Хакимом прибежала, кусты уж все поломанные торчали. А
ты чего ищешь-то на морозе на таком?! Вроде ваши уж все нашли!
Хохлов посмотрел на нее и спросил задумчиво:
- А эта Наталья Пална из сорок пятой квартиры? И собака у нее доберман, да?
- Из какой такой сорок пятой! Из восемнадцатой она квартиры! И никаких твоих
дубельманов я не знаю, не слыхала, а собака у ней называется таксой. Милкой
кличут.
Тут она вдруг как-то подозрительно на него посмотрела, и Хохлов быстро
отвернулся, будто изучая место преступления.
- Что-то лицо мне твое знакомо, - сказала она задумчиво.
- Город у нас маленький, - отговорился Хохлов. - Мы тут все между собой
знакомые!
- Это точно, - охотно согласилась домоуправша. - Я, бывало, иду с завода, и мне
уж сто раз скажут, что Светочка, дочку мою так звать, со школы пришла и на каток
побежала!...
- Спасибо вам, Валентина Петровна, - сказал Хохлов проникновенно. - Я еще тут
посмотрю, а вы, если что увидите подозрительное, сразу в милицию звоните! По
ноль два.
- Да уж знаю, знаю! Сто раз говорено!
Она еще постояла на тротуаре, потом выразительно вздохнула, глядя на черное
пятно на снегу, и медленно пошла вдоль дома. Хохлов проводил ее взглядом, потом
вынырнул из-за ленточек и обежал сугробы.
Сломанные ветки торчали из примятого сугроба. Хохлов присел и вгляделся
внимательно и даже фонарем посветил. Если драка была у подъезда - та самая,
которую видела соседка со своей таксой, - почему кусты сломаны со стороны
асфальтовой дорожки?
Он еще посветил, а потом поднялся и посмотрел вдоль дома. Отсюда уже была видна
стоянка - не вся, а несколько машин, ночевавших ближе к металлической решетке
забора. Асфальт был расчищен до самой стоянки, и с левой стороны снег лежал
идеально ровным сугробиком. Видно, снегоочистительная машина дворника Хакима
бросала снег именно на левую сторону. Хохлов немного прошел в сторону стоянки.
Снега было много, гораздо выше, чем по колено, но до самой стоянки в нем не было
никаких следов - ни детских, ни собачьих. Хохлов еще посветил и посмотрел. Нет
следов!
Тогда почему кусты сломаны?...
Он поспешно вернулся к полосатым ленточкам, трепетавшим на ветру. Так и есть.
Здесь сугробик был примят и кусты поломаны. Кто-то зачем-то лез через них на
асфальтовую дорожку, хотя с другой стороны, у подъезда, было расчищено и
освещено.
Если бы здесь лазили ребятишки, бдительная Валентина Петровна давно заметила бы
поломанные кусты, а она заметила их только сегодня утром. Из этого следует, что
кто-то лез через сугроб именно вчерашней ночью, когда убили Кузю.
Кто?... Зачем?...
Хохлов задрал голову и посмотрел вверх, на торцевую стену дома. Капюшон упал, и
уши от мороза моментально съежились, будто в трубочку свернулись. Он вернул
капюшон на место.
Нужно научиться думать, абстрагируясь от эмоций и накопленных прежде знаний,
говаривал Виктор Ильич Авербах. Только тогда у вас есть шанс понять, способны ли
вы думать самостоятельно, или все, что вы принимаете за свои мысли, - суть чужие
идеи, которые вам хочется выдать за свои.
Хохлов попытался абстрагироваться.
Он снова присел на корточки и снова зажег свой фонарик, но на асфальтовой
дорожке не было никаких следов, по которым можно было бы заключить, что в ночь
убийства здесь проходил кассир Сидоров, женатый вторым браком, имеющий старшую
девочку и младшего мальчика, страдающий хроническим ревматизмом и вазомоторным
ринитом, страстный рыболов, читающий газету "Труд" и выращивающий на даче особый
сорт баклажанов!...
Ну, никак невозможно было заключить ничего подобного!
Хохлов еще порылся в снегу, чувствуя, как замерзают пальцы, и вдруг в луче
фонаря что-то блеснуло. Он потянулся и вытащил зажигалку. Самую обыкновенную
пластмассовую зажигалку с колесиком и надписью черными буковками. Хохлов поднес
фонарик, чтобы ее прочитать. "Городское такси" - вот что там было написано. В
прозрачном пластмассовом тельце болтался газ, довольно много. Вряд ли зажигалку
кто-то выбросил, скорее всего, просто уронил.
Уронил как раз в том месте, где кусты были сломаны и снег примят.
Хохлов сунул зажигалку в карман, намереваясь еще поискать "улики и вещественные
доказательства", но истошный крик вдруг разорвал морозную тишину засыпающего
двора. Крик был настолько душераздирающий, что Хохлов вскочил, позабыв, что
именно должен был искать, фонарик у него погас, он побежал за угол,
поскользнулся, чуть не упал, выскочил к подъезду и...
- ...и дальше что? - спросила Ира в трубке скользким голосом, но Лавровский уже
давно знал все оттенки ее голоса и понимал - она ломается.
- И Хохлов нас всех отпустил!... У меня теперь до вечера время есть. Давай
встретимся, а?
Ира надолго замолчала.
Лавровский, держа трубку плечом и сунув руки в карманы, перепрыгивал с ноги на
ногу, сильно мерз. Машины у него не было, за рулем его "укачивало", так он
объяснял друзьям, и передвигался он так, как и предназначено людям самой
природой - на своих двоих и еще на электричках, маршрутках и автобусах.
- Н-ну... не знаю, - протянула Ира. - Мы с девчонками собирались пойти в кафе... Не
знаю!
Это означало, что он должен немедленно пригласить ее в кафе, а ему не хотелось,
ах как не хотелось. Город маленький, все на виду, еще ляпнет кто-нибудь Светке,
что он среди бела дня с дамой в кафе столовался, выйдет история!
- Ир, ну зачем нам в кафе, а? - забормотал он, ненавидя себя за то, что как
будто навязывается, канючит. - Ну, поедем к тебе! Ты ж понимаешь, что я не могу!
- Не можешь, и не надо! - весело сказала Ира. - Езжай себе домой, к детишкам, к
супруге, а я с девчонками! У нас такое кафе открыли! Все, кто был, говорят -
прямо по высшему разряду! Называется "Ритц".
Лавровский засмеялся.
- А чего смешного? - вскинулась Ира. - Ну, "Ритц", и что? Красивое название
такое!
- Да ничего, - сказал Лавровский и перестал перепрыгивать с ноги на ногу. -
"Ритц" - самый дорогой отель города Лондона. В городе Лондоне в этот отель на
пятичасовой чай можно попасть только по предварительной записи и только в
соответствующем костюме. В твой "Ритц" тоже нужно сначала записываться?
Ледяное молчание было ему ответом, и с тоской и ужасом в который раз он подумал,
что попался. Наконец-то он попался так, как не попадался никогда, и это ему
наказание за все грехи.
Как видно, их было немало, потому что наказание воспоследовало суровое.
...Почему у него не получилось?! Почему у него ничего не вышло-то?! Из-за того,
что так и не смог заработать денег? Но ведь Ольга Пилюгина много лет любила
Димона... просто так. Просто так, без всяких денег! Она уже начала свое "мелкое и
среднее предпринимательство", а Пилюгин все еще сидел в НИИ и заколачивал
восемьдесят долларов в месяц и наотрез отказывался уходить, потому что считал,
что смыслит только в науке! Она моталась в Москву, на швейной машинке шила
первые заказы, а он все сидел и сидел в НИИ, а когда ушел, было уже поздно. Все
теплые места давно были разобраны "своими", потому что к тому времени уже
появились новые "свои", и Димон в бизнесе зарабатывал тоже мало, как все клерки
средней руки, а Ольга все равно его любила!
Почему же он, Лавровский, не смог жить так просто и ясно, как живет Димон
Пилюгин? С такой бесстрашной и искренней верой в то, что все будет хорошо?!
Нет, даже не так!... С таким бесстрашным и искренним убеждением, что все хорошо!
Именно здесь и сейчас - все хорошо! Димон никогда не ждал превращения России в
Аркадию, прихода "эпохи процветания" и воцарения рая. У него был свой рай -
крохотная квартирка, Ольга, сын и какая-то работа, которая позволяла ему
кормиться, и только. И словно в насмешку над Лавровским, который вечно был в
поиске, вечно блуждал в потемках, ждал перемен и наступления счастья, которое
должно было грянуть, но не сейчас, а через неопределенное время, Пилюгин получил
все!
Все, все!...
Ольга со своей крошечной мастерской не разорилась, а, наоборот, окрепла и встала
на ноги и в прошлом году даже оформляла показ какого-то модного русского
дизайнера в Париже. Димон вернулся в НИИ, слегка ошалев от мира бизнеса, но
быстро пришел в себя, огляделся, получил должность и стал зарабатывать именно
тем, что умел, - скромными научными проектами и проектиками, и это доставляло
ему удовольствие. Степка вырос, родился Растрепка, из двух тесных комнаток семья
переехала в новые просторы "свободной планировки", а счастье все продолжалось,
все никуда не девалось - тогда было и сейчас осталось!
Однажды в подпитии Пилюгин проникновенно объяснял Лавровскому, что счастье - или
несчастье - не бывает в квартире, или на Рублевке, или в "Мерседесе".
Счастье, излагал пьяный Пилюгин, бывает в голове. Собственно, только там оно и
бывает!...
Глупо думать, что вот сейчас ты сделаешь ремонт, или получишь новую работу, или
купишь компьютер, и настанет у тебя... счастье. Не настанет, если до ремонта,
работы или компьютера его не было!... Нет никакой точки отсчета, за которой
начинается счастье! Оно такое, елки-палки, это самое счастье... требовательное.
Оно работы требует, постоянной, ежедневной, истовой. Как и радость жизни. Очень
просто, разорялся Пилюгин, сказать себе, что все плохо - на службе неинтересно,
в квартирке тесно, дети не удались и жена дура. И тогда все оправдано:
собственное бездействие, лень и нежелание меняться. А ты попробуй-ка порадуйся
тому, что тебе дано, ведь это не так уж мало! Ты здоровый, образованный, сильный
мужик, ты жену любил когда-то и разлюбил только от лености и серой скуки. А
может, и не разлюбил еще, только внушаешь себе, что разлюбил, чтобы было чем
оправдать существование Иры, Лены, Маши и Даши!... Не хочется тебе заниматься
собственной жизнью, тебе проще быть несчастным, и сам перед собой ты
прикидываешься падшим ангелом, который не способен существовать в земной грязи,
а мы не ангелы, мы люди и задуманы были как люди и воплощены так же!...
Примерно так излагал Пилюгин, а Лавровский слушал, жалел себя и завидовал ему.
И вот теперь - наказание, без которого не бывает преступления! Наказание у него
в трубке, молчит и выжидает, когда он сдастся, и вдруг он очень отчетливо понял,
что произошло нечто ужасное.
Непоправимое. Непреодолимое.
- Ира? - дрогнувшим голосом сказал Лавровский. - Ну его, твой "Ритц", к такой-то
матери, нам нужно встретиться и поговорить. Сейчас же.
Он никогда не разговаривал с ней таким тоном и, должно быть, напугал ее, потому
что она моментально согласилась и велела ему ждать у подъезда, и Лавровский
пошел к ее дому.
Идти было недалеко, у них все рядом, и ему казалось, что городок с насмешкой
наблюдает за ним, таким никчемным, неумелым, таким замерзшим, и ему стало очень
жалко себя!...
Сколько же он здесь живет?
Он поступил в Институт общей и прикладной физики, жил в общежитии, потом
некоторое время перебивался в Москве и опять вернулся сюда, как будто петля
захлестнулась на шее!... Петля бедных улиц, на которых не убирается снег,
"сталинских" домов для ученых с облупившейся краской жестяных подоконников,
привычного быта, когда наперечет известны все магазины - в одном мясо получше, в
другом курица посвежее, а в третьем приличный фарш!... Петля серой воскресной
скуки, когда некуда пойти, ибо в городе всего три ресторана, два из которых
закрываются в десять вечера, а третий облюбовали для своих дел местные бандиты и
провожали подозрительными взглядами чугунных глаз каждого, кто приходил съесть
стейк-гриль с картошкой фри. Они никому не мешали, но в их обществе Лавровский
чувствовал себя неуютно.
Петля захлестнулась и давит, и, наверное, скоро удавит его совсем.
Даже его роман сложился так, как хотел именно этот город, а вовсе не Дмитрий
Лавровский. Дурацкий, глупый, ненужный роман, когда из одной унылой квартиры он
чуть не на цыпочках перебегает в другую, такую же унылую!... В тесной прихожей
навалены зимние вещи, которые никто не носит, утюг на серванте, потому что лень
его убирать, завтра опять понадобится, в ванной протянута веревка, и на ней
сушатся лифчики и колготки, под зеркалом щетка с отвратительным пуком волос, в
кухне разномастные кружки, среди которых вдруг попадутся две чашки из сервиза
Ломоносовского завода, постель пахнет чужой женщиной, которая так и не
становится своей, и наволочки все время сбиваются, и видно засаленный головами
желтый наперник!...
Зачем, зачем?...
Если Ира опоздает, придется прятаться за углом, чтобы соседи не заметили, мало
ли что, вдруг Светке доложат! Лавровский шел и все высматривал Ирину машину,
подъехала или еще нет, и зашагал уверенней, когда увидел, что подъехала.
Единым духом он взбежал на третий этаж и позвонил условным звонком - два длинных
и короткий. Когда роман только начинался, ему казалось, что в этих условных
звонках есть романтика, шик, прелесть влюбленности! У него особенный звонок, и
его она никогда не перепутает ни с чьим другим, и в ее памяти он останется
навсегда именно таким, романтичным и стремительным, как ласковый весенний ветер.
Сейчас от "романтики" и от отвращения к себе у него сводило зубы.
Ира открыла и кинулась к нему на шею, так что Лавровскому, чтобы держать ее,
пришлось отступить на шаг назад. Сверху на площадке открылась дверь и старушечий
голос позвал:
- Кысь-кысь-кысь!
Лавровский попытался затолкать Иру обратно в квартиру, но она слишком хорошо
знала, что делает, и затолкать себя не позволила.
- Поцелуй меня! - шепнули нежные губы у самого его уха. - Я так соскучилась!...
И объятия, и нежные губы, и страстный шепот - все это было вранье, ужасное,
глупое вранье, в духе его "особого" звонка, который она должна была помнить всю
жизнь, особенно стыдное после того, что случилось с ними в последние дни.
Лавровский торопливо поцеловал ее, сухо, будто взял под козырек, но она этим не
удовлетворилась и впилась в его губы надолго, а он, чувствуя ее рот, все
прислушивался к шагам на лестнице и к причитаниям верхней бабульки:
- Кысь-кысь-кысь! Иди, иди сюда, моя милая!...
Бабулька уже шагнула на лестницу, и только тут Ира оторвалась от него, кинулась
в квартиру, повлекла его за собой, захлопнула дверь и прижалась к ней спиной -
этакая проказница, озорница этакая!...
Они смотрели друг на друга, и в этот момент Лавровский ее ненавидел.
- Я соскучилась, - сказала она низким контральто и облизнула губы, якобы
пересохшие от страсти. - Тебя так давно не было!...
Лавровский снял пальто - никто не носил пальто, а ему Света купила, заявив, что
в нем он выглядит представительнее, - и пошел было в комнату, но Ира опять
остановила его.
- Кавалер! - позвала она, поменяв контральто на специальный "кукольный" голос. -
Помогите даме снять шубку, кавалер!
И он снял эту шубку, и потом пристраивал ее на вешалку, и еще расстегивал Ире
сапоги, а она сказала, что у нее замерзли ноги, и он грел ей ноги руками, будь
оно все проклято!...
- Ира, - сказал он, когда все церемонии встречи двух влюбленных были
закончены, - Ира, я хотел тебе сообщить, что...
- Да, милый? - Она прошла мимо него в спальню, крохотную угловую комнату, где
всегда было темно из-за старого тополя, который рос под самым окном, и где
стояли кровать и гардероб, который Ира называла "шифоньером".
Она прошла мимо него, на ходу снимая кофточку, под которой забелело ее округлое
молочное плечо, и еще задела его этим плечом.
И кофточка, и плечо, и "милый" были частью игры, и Лавровский это понимал.
- Ира, я хотел с тобой поговорить, а в кафе это неудобно!
Она была уже за дверью и что-то там делала, он слышал шорох ткани.
- О чем поговорить, милый? Мы так редко видимся! Я не хочу говорить с тобой, я
хочу быть с тобой!...
- Ира, я сейчас не могу! Нам нужно поговорить!
- Димочка, миленький, принеси мне из ванной такую коробку красненькую, знаешь,
на зеркале стоит.
- Ира!
- Димочка, мне очень нужно!
Лавровский покорился. Он взял коробочку, понес ее, как пудель, в спальню, и
оказалось, что из одежды на Ире остались только чулки с кружевной резинкой, как
показывают в фильмах, и, выхватив у него коробочку, она картинным движением
закинула ее за плечо - что-то зазвенело и покатилось, - Ира обняла его и
прижалась всем телом, и чулками тоже.
- Ну, ты же хочешь меня! - прошептала она. - Ты же пришел, чтобы взять меня!
Это тоже было из фильмов, и какая-то нечистоплотность сцены тоже была оттуда, из
кино.
Лавровский не мог сопротивляться. За это он себя ненавидел, но не мог. Что там
Пилюгин трепался про постоянную работу над собственным счастьем? Пойди
поработай, когда все тебе предлагается немедленно и даром, и удовлетворение
собственной похоти кажется сейчас самым важным делом в жизни, и невозможно
остановиться, остаться целомудренным и правильным!...
Ведь невозможно?!
Или все-таки возможно?
Или это опять поиск оправданий и желание самому себе казаться чистенькой, но
заблудшей овечкой, попавшей в лапы злой волчицы?
- Я пришел поговорить, - сказал Лавровский сквозь зубы, когда все закончилось. -
Ты что, не понимаешь, что нам нужно все обсудить?
- Что обсудить, Димочка, миленький мой?
- Не говори мне "миленький"!
- Да? - Она повернулась от трельяжного зеркала и шаловливо кинула в него
пуховкой из пудреницы. - А раньше тебе нравилось!
Ему на самом деле нравилось, но сейчас он не мог в это поверить.
Ира, я хотел тебе сказать, что... что...
Она подошла, присела на край кровати и приложила оттопыренный пальчик с яркоалым
ногтем к его губам.
- Тише, милый! Ничего ужасного ты не хотел мне сказать, ведь правда? Ты хотел
признаться, что по-прежнему меня любишь, и у нас все теперь будет прекрасно! Да?
Лавровский схватил ее за руку:
- Нет, черт побери, Ира! Я сегодня утром виделся с Хохловым, когда пришел на
работу! И это ужасно, ужасно! Кузя погиб!
- Димочка, сейчас вообще очень страшно жить.
- Замолчи! - крикнул Лавровский. - Замолчи немедленно! Я... я не могу! Я должен
все рассказать Хохлову, понимаешь, должен!
Кричала в отчаянии бедная овечка, которую злая волчица заманила в свои тенета, и
Лавровский конфузливо наблюдал за собой - то есть за овечкой - со стороны и в
какой-то момент натянул на себя одеяло. Очень глупо кричать страшным голосом
ужасные вещи, хвататься за голову и при этом сидеть на кровати без штанов!
- Дима, - сказала Ира совершенно спокойно, - ты не в себе. Ты перенервничал изза
этого, как его... Боба?
- Кузи, черт побери!
- Значит, из-за Кузи. Возьми себя в руки. Хочешь, я налью тебе валерьянки?
- Не нужна мне валерьянка!
Ему и вправду не нужна была никакая валерьянка. Он хотел, чтобы его утешали, и
утешили так, чтобы бедная овечка опять поверила в то, что она ни в чем не
виновата!
- Дима, что сделано, то сделано, и этого Кузю не вернешь, - продолжала Ира. -
Хочешь, побудь у меня, успокойся, полежи, я тебе оставлю ключи.
- Я должен поговорить с Хохловым!
Она улыбнулась и присела на край кровати, рядом с Лавровским.
- О чем? - Она потрепала его по волосам и нежно взяла за ухо. - О том, что
плохой мальчик Дима украл у своего лучшего институтского друга мешочек денежек?
Ты думаешь, он тебя простит?
Лавровский отшатнулся от нее, словно она сунула ему в лицо змею.
- Ира... - начал он, и губы у него затряслись. - Как ты можешь?...
- Я? - Она пожала плечами, вытянула ногу и снизу вверх подтянула на длинной ноге
чулок. - А что такое? Я, милый, теперь все, что угодно, могу тебе сказать! Мы же
с тобой теперь навсегда вместе!
- Я ничего не крал! - крикнул Лавровский, именно он крикнул, а никакая не бедная
овечка. - Я ничего не крал! Я не вор!
- Да что ты говоришь? - протянула она и усмехнулась. Она надевала пиджак и
посматривала на себя в зеркало. - Кстати, мне не нравится твое настроение. Это
не правильное настроение, Димочка, и оно меня пугает! Сделай так, чтобы оно меня
больше не пугало, хорошо?
- Ира!!!
- Ну что ты шумишь? - Она собрала волосы в хвост и поморщилась, когда зацепила
ими за пуговицу. - Ты хочешь, чтобы все соседи были в курсе нашей большой любви?
Мне пора на работу. Я и так убежала всего на часок и начальнику ничего не
сказала, девчонки обещали меня прикрыть. Хочешь, оставайся! Посмотри телевизор,
кофейку попей. Ты знаешь, где у нас кофе?
Лавровский с ужасом смотрел на нее.
- И привыкай, привыкай, милый! Теперь это твой дом. - И она повела рукой вокруг.
- Это не мой дом, - выдавил Лавровский. - Как же ты не понимаешь, что я не
могу!... Не могу!...
- Ты все можешь, - отрезала она и в зеркале посмотрела на него. Ее взгляд через
зеркало показался ему убийственным, словно она прикидывала, как станет
избавляться от его трупа. - Ты просто устал, Димочка, милый! У нас все хорошо. У
нас все замечательно, а потом будет еще лучше. Мы с тобой молодцы, ну! Мы же
победили!
- Я погиб, - прошептал Лавровский, взял себя руками за виски, как в театре, и
зашатался из стороны в сторону. - Я погиб.
И больше всего на свете ему вдруг захотелось, чтобы ничего этого не было, чтобы
все стало как прежде - когда он еще любил Светку, а Светка любила его, когда она
носила свитера с высоким гордом и пела про солнышко лесное. Ему захотелось
домой, на родной, привычный, уютный диван, и чтобы Светка подумала, что он
заболел, и приносила бы ему питье в привычной кружке с желтым цветком на боку,
чтобы жалела его, а он бы все-все ей рассказал, и вдвоем они бы уж придумали,
как им жить дальше!...
Впрочем, все это глупости.
Нельзя вернуть то, чего нет, а стать Пилюгиным он не может!... И сейчас у него
есть только это - холодная чужая женщина с ярко накрашенным ртом и взглядом
несостоявшегося убийцы, крохотная чужая квартирка, заваленная барахлом, темная
комнатка с голым замерзшим тополем за давно не мытым стеклом и сознание того,
что он совершил непоправимое, страшное. И все родное и хорошее, что было когдато,
теперь... не его!
- Димочка, ты мне надоел, - заявила Ира. - Прекрати истерику. Если не хочешь
оставаться, надевай штаны, и я тебя отвезу к твоей дуре-женушке. Только учти,
что долго я этого не потерплю, хватит с меня. Побаловались, надо и почеловечески
пожить!
- Что значит по-человечески? - зачем-то спросил Лавровский.
- А то и значит. - Она швырнула в него брюками так, что они попали прямо ему в
физиономию. - Мне уже двадцать восемь, и я только один раз замуж сходила! В
девках куковать до старости неохота, а теперь я невеста с приданым, да, Димочка?
Так что ты или женись, или, милый мой, выметайся из моей жизни навсегда. Понял,
солнышко? Или еще раз объяснить?
- Ира! Я... не могу. Я должен с Хохловым...
- Вот с Хохловым ты как раз ничего и не должен, - сказала она и опять посмотрела
на него так, что ему захотелось, как маленькому, втянуть голову в плечи. -
Муженек, светлая ему память, мне не только машину оставил и барахло всякое! - И
она пнула ногой розовый пуфик, который покатился и бесшумно стукнулся о
кровать. - Он же в бандитах ходил, Витюся мой! У меня, солнышко, связи есть
всякие разные, хорошие! Так что ты учти это на будущее, когда к своему другу
каяться пойдешь! Сто раз подумай, Димочка, а потом иди. А то, не ровен час,
случиться что-нибудь может, не с тобой, так с детьми.
Лавровский заплакал:
- Ира!!
- Ты едешь или не едешь? И подумай, подумай, Димочка! Я же тебя не заставляю на
мне жениться! Но тогда придется отступные платить! Ты мне заплатишь, Димочка?
И она снова присела рядом с ним, прижалась щекой к голому холодному плечу и
слегка пощекотала под ребрами.
Да. Не повезло. Не мужик, а так, ерунда какая-то, тряпка и тюфяк. Хотя все
равно, свою роль он сыграл и все, что нужно, проделал как миленький. Теперь
следует подумать, что с ним дальше делать, не держать же на самом деле при себе!
А то он вон в какой истерике, еще дел натворит!... Не-ет, надо избавиться от него,
и побыстрее, и поаккуратней, желательно так, чтобы он сам под электричку
прыгнул, и...
...и тут он услышал, как в кармане у него зазвонил мобильный, но отвечать ему было
некогда. Он несся на вопли, которые все продолжались как будто из-под земли.
Под стеной дома копошилась какая-то тень, и подвальная дверца была открыта, а
больше ничего не видно.
- Пошла!! - закричали истошно. - Пошла отсюда! Ну!! Ну!!
Хохлов затормозил на асфальте, опять чуть не упал, перепрыгнул низкий заборчик и
побежал к подвалу. В это время открылась подъездная дверь и показалась Ольга в
белой шубе.
- Стой там! - крикнул Хохлов. - Не подходи!
- Вон!!! - визжали из подвала. - Вон пошла!! Пошла!!
Тут он сообразил, что никто никого не убивает. Кричит громко, но не убивает.
Ему стало жарко на почти тридцатиградусном морозе, и он откинул капюшон. Глубоко
вздохнул, зажег фонарь и посветил:
- Что случилось?
- Кто там?!
В луч фонаря попался пуховый платок и шапка пирожком, и он понял, что истошным
голосом кричала в подвале его недавняя знакомая, домоуправша Валентина Петровна.
- Что случилось? - повторил Хохлов. - Вы что? Упали? Вам помочь?
- Сынок, - плачущим голосом сказала домоуправша, - вот хотела дверь проверить, а
она отперта! Хакимка-подлец недосмотрел! Я вошла, а тут пакость эта! Беги,
сынок, за Хакимкой, он у охранника в будке телевизор глядит!
Хохлов ничего не понял.
- Какая пакость? Вы живы? Или вам "Скорую" вызвать?!
- Митя, что там случилось? - издалека тревожным голосом спросила Ольга. - Тебе
помочь?
- Да забралась она сюда и родила, видать! Давай, сынок, беги за Хакимкой, чтоб
он ее удавил! Я сама не сумею!...
- Кто родил?! - заорал Хохлов. - Кого удавил?!
Он шагнул в подвал, опять споткнулся - ну что за день сегодня такой, все он
спотыкается! - и налетел на Валентину Петровну.
- Ты гляди, куда прешь, сынок! Или... может, ты сам? У тебя табельное оружие есть?
- Чего-о?
И тут наконец он понял, в чем дело.
Под трубой на полу лежала собака, показавшаяся в свете фонаря огромной и очень
лохматой. Почему-то она не рычала и не скулила, а, подняв громадную башку,
следила за Валентиной Петровной и Хохловым. У нее под животом копошилось и
попискивало мелкое и кру
...Закладка в соц.сетях
