Жанр: Электронное издание
Ustin-21
...а и против правительства напишет! Ну, тогда
порядок был, тогда за такие дела - раз, и по месту назначения! Судили их, всяких
писателей-то! А все почему? Потому что народ они не крепкий, руками не работают,
вот от безделья и лезет в голову чума болотная! В прежние времена баба Вера
этого самого Борисыча и в общежитие не допустила бы! Пришел после двадцати трех
ноль-ноль, ночуй где знаешь! И жалобу в местком - общественный порядок, мол,
нарушал! Пойди отмойся! А сейчас что такое?! Приходи, когда хочешь, уходи, когда
вздумаешь, за бумажкой и то не спустился даже!
Баба Вера фыркнула, пристроилась на топчан и свет от настольной лампы прикрыла
вчерашней газетой. Газета называлась "Городские вести", и в ней часто давали
беседы с разными интересными людьми. Вот во вчерашней - баба Вера скосила глаза
на страницу, длинно зевнула и перекрестила рот - беседовали с ясновидящей одной.
И сказала она, что скоро уж, скоро всадник на огненном коне явится, а следом за
ним разверзнется геенна огненная. Всем людям велела каждое утро выпивать по
ложке репейного масла, для очищения. Как раз к концу света успеешь очиститься,
только где ж его нынче взять, масло-то репейное?! Небось "новые русские" все
попили, но им-то вовек не очиститься!
Где-то наверху грохнуло что-то тяжелое, и баба Вера прислушалась, выпростав ухо
из платка. По радио играли гимн, и баба Вера радиоточку приглушила.
Показалось? Или опять на четвертом Серега Почкин, по прозвищу Тля, жену Маринку
на воспитание взял?
Грохот больше не повторялся, и баба Вера успокоилась, зато стал слышен неясный
шум, как будто бегал кто-то, а может, двигалось что-то тяжелое. Не иначе Тля
Маринку по полу за волосы таскает, решила баба Вера. Сегодня он с ней подружески,
по-божески, по-людски. Обычно-то смертным боем бьет, у него за дверью
для этой цели полено березовое всегда стоит. Баба Вера сама видела, как он ее
этим поленом дубасит и нечеловеческим голосом кричит: "У-у-убью, су-у-ука!"
Бьет, да хоть мужик нормальный, не то что Кузмин этот! В заводе деньгу получает
и пропивает не все. Маринке подарки покупает, когда не в запое. Вот она его и
любит, Маринка-то!...
Баба Вера начала засыпать, когда наверху опять грохнуло. Ну, это дела семейные,
не милицию же вызывать, подумалось ей в наплывающей дремоте. Разберутся какнибудь,
да и она, баба Вера, стара стала, наверх не полезет драку супружескую
разнимать!... Пусть уж сами как-нибудь... Полюбовно...
Кузмин в комнате, запертой на ключ, прислушался, сдавленно и тяжело дыша.
Он ничего не понимал.
Денег в портфельчике не оказалось, а он был уверен, что они там! Он обшарил все
отделения, даже подкладку надорвал и посмотрел, хотя портфельчик ему нравился и
жалко было отрывать приятную шелковую подкладку.
Под подкладкой денег тоже не оказалось. Нужно искать. Они могут быть только гдето
здесь.
Он начал с письменного стола и последовательно вынимал бумаги из одного ящика за
другим, просматривал и бросал на пол. Вскоре крашенный грязно-коричневой краской
пол уже весь был устлан бумагой, очень белой офисной бумагой, исписанной рядами
формул, и он ходил по ней башмаками, и это напоминало вакханалию, варварство,
надругательство над невинным и чистым.
В столе денег тоже не оказалось.
Кузмин передохнул и осмотрелся. Были еще шкаф и длинный, узкий шифоньер с
посудой. Работы предстояло много.
Он стал вытаскивать из шкафа вещи и шарить под ними, даже оторвал одну полку,
державшуюся на хилых фанерных штырьках! Полка упала, сильно загрохотала, и тут
ему пришло в голову, что сумасшедшая бабка-вахтерша может прибежать на шум, и
ему никак нельзя шуметь! Никак!
Дальше он работал в полной тишине. Он двигал мебель, напрягая все силы, так что
вены вздувались у него на лбу и пот выступил на висках, хотя в плохо
протопленной комнате стоял лютый общежитский холод. Он заглядывал во все углы,
шарил в пыли под продавленным диваном, он точно знал, что должен найти, и не
находил!...
Но деньги должны быть! Они были обещаны и не могли пропасть!
Вокруг царил первобытный хаос. Он даже не подозревал, что в таком небольшом
пространстве может поместиться столько вещей, бумаг, книг! Когда все это стояло
на полках и лежало в шкафу, казалось, что вещей почти нет, а сейчас они как
будто размножались сами по себе!
Все было выворочено, выпотрошено, разрушено. А деньги так и не нашлись. Он
огляделся, как будто видел комнату в первый раз.
Книги! Он еще не посмотрел в книгах! Да, конечно! Он много раз видел это в кино
- книжка, а в ней тайник, куда плотно укладывается толстая пачка!
Он стал просматривать книги, в которых почти не было текста, только формулы, и
по одной кидать их на пол. Учебник человека со странным именем Дмитрий
Васильевич Сивухин упал на вынутую из шкафа доску, она вновь грохнула по полу, и
он опять замер, прислушиваясь.
Может, свет погасить? Если придет сумасшедшая бабка, можно прикинуться спящим!
Он погасил свет и некоторое время тяжело дышал в холоде и тесноте содеянного им
вещевого ада. В окно заглядывал город, который он ненавидел.
Этот город, который по-хорошему и городом назвать нельзя, достал его, выел у
него все внутренности, просверлил ему мозг! Город ученых, твою мать!... Общежития,
хрущевки, разбитые дороги, наполовину порубленный парк, в котором когда-то были
аттракционы, заборы секретных предприятий, заборы несекретных предприятий,
заборы новых домов, которые понастроили местные и московские богачи, и
посередине мэрия, как бельмо на глазу! Два конца, два кольца, посередине
гвоздик! В этом городе ему было душно, и все хотелось в Москву, где кипение и
радость жизни, где рестораны не закрываются в полночь, где шикарные девчонки,
дорогие тачки, богатые казино, услужливые швейцары!... И все это может быть твоим,
были бы только деньги, а вот денег у тебя как раз и нет!
Он еще раз взглянул в окно, за которым ненавистный город видел уже десятый сон,
и показал ему кулак.
Ты у меня еще получишь! Я еще распатроню тебя до самого донышка, я на многое
способен, а ты об этом даже не подозреваешь!
Город спал, совершенно равнодушный к нему, и это тоже его бесило.
Он зажег свет, который больно ударил по глазам, зажмурился на секунду и
продолжил поиски.
Он искал долго и, не найдя, пошел по второму кругу, хотя уже понимал, что не
найдет денег просто потому, что их нет.
Нет!... Нет!!. Не-ет!!!
Он зажал себе рот рукой, прикусил кожу на ладони, чтобы не закричать от
разочарования и горя и еще от того, что он опять потерпел поражение, да еще на
глазах у ненавистного ему города! Город видел все, на окнах не было штор, и
собственный позор невозможно скрыть от мира!
Нужно думать. Просто спокойно думать, а это ты всегда умел, что бы и кто бы о
тебе ни говорил.
Перешагнув через кучу раскуроченных вещей, он присел на диван и стал думать.
Если денег в комнате нет и в портфеле тоже нет, значит, они где-то в другом
месте. Он точно знает, что они есть, но не здесь. Отрицательный результат - тоже
результат, и поиски придется перенести в другое место. Только вот... в какое
именно?
Он стал грызть ногти.
Тут что-то другое. Совсем другое.
И он вспомнил об Арине, как будто озарение пришло.
Скорее всего, так и есть. Скорее всего, деньги у нее. Нужно просто пойти и взять
их. Это несложно.
Дрожащей рукой он вытер со лба испарину, натянул кроличий треух двадцатилетней
давности и застегнул куртку, которую даже не снял, - вот отчего ему было все
время жарко! Потом раскопал на разгромленном письменном столе портфельчик с
надорванной подкладкой, сунул его под мышку, вышел и осторожно прикрыл за собой
дверь.
Бабка наверняка уже дрыхнет, и будить ее нельзя. Впрочем, какая разница! Она все
равно ничего не поймет.
Снизу лестница чуть подсвечивалась жидким светом с первого этажа, и он стал
спускаться по ней, скользя крепкой рукой по перилам.
У него есть еще одно важное дело. Придется сначала доделать его, а потом
вплотную заняться поиском денег.
Он улыбнулся.
Он найдет деньги и заживет, и ему будет наплевать на город, и...
...и тут она вдруг открыла глаза, очень сонные и недовольные, и посмотрела на
мужа.
- Ну что? - спросил он и присел на край кровати.
Ему хотелось еще раз ее поцеловать, и он раздумывал, как бы это сделать
половчее, потому что, как пить дать, целоваться она не станет, будет
уворачиваться, закрываться одеялом и бубнить, что у нее не вычищены зубы.
- Что?
- Я ухожу.
- Скатертью дорога, - пожелала нежная супруга и зевнула. - А сколько времени?
- Восемь семнадцать.
- Димон, - сказала Ольга, села и пригладила руками короткие волосы на две
стороны, отчего стала похожа на приказчика из бакалейной лавки, какими их
показывают в фильме "Рожденная революцией", - почему ты не можешь сказать, как
все люди?! Почему ты не можешь сказать, что сейчас двадцать минут девятого?
- Потому что сейчас восемь семнадцать, - ответил Пилюгин, во всем любивший
ясность и точность. - А Степка сегодня в школу вообще не идет?
- Не-а, - протянула Ольга и опять зевнула, - у них две физры, две математики и
какой-то странный предмет под названием ОБЖ. Математичка болеет, на лыжах в
такой мороз нельзя, а ОБЖ можно и пропустить. Никак не могу запомнить, что это
за предмет!...
- Основы безопасности жизнедеятельности. Бывшая НВП, то есть начальная военная
подготовка.
- Все-то ты знаешь, - сказала Ольга, потянулась и обняла его за шею горячими со
сна руками. - Даже то, что ОБЖ - это бывшая НВП!
- Все равно ребенок должен ходить в школу, - заявил Димон и потерся щекой о ее
руку. - Ты не правильно его воспитываешь. У него должны быть ответственность и
чувство долга.
- А у тебя есть ответственность и чувство долга?
- Сколько хочешь.
- Тогда сходи на собрание. Они решают вопрос про телевизор в кабинете биологии.
Уже год решают. Никто не хочет деньги сдавать. Я говорю - давайте мы купим, да и
дело с концом.
Димон за руку притянул ее к себе, так что щекой она прижалась к ворсистой ткани
его "офисного" пиджака. По причине невычищенных зубов дышать Ольга все время
старалась в сторону, так что он видел только ее щеку.
- И что?
- Да ничего. Родительский комитет против. Если мы телик купим, получается, что
все остальные ни при чем, и гороно может усмотреть в этом взятку, которую мы
даем биологичке.
Пилюгин подумал.
- Дикость какая-то.
- А что делать, Димон? Мне препирательства надоели хуже горькой редьки, и на
собрание я не пойду, хотя у меня тоже есть ответственность и чувство долга!
- Нет у тебя ничего такого.
Он медлил, ему не хотелось уезжать, и Ольга моментально это поняла, потому что
придвинулась поближе, сунула руки ему под пиджак и зачем-то укусила за узел
галстука. Потом она вспомнила про свои зубы и опять стала дышать в сторону.
Через ее плечо Пилюгин посмотрел на часы. У него было еще минут пятнадцать,
после которых начнется "опоздание", а опаздывать ему не хотелось. День предстоит
трудный - много объяснений и сложных разговоров.
Или... наплевать?...
Он поцеловал ее в ухо, которое оказалось ближе всего, и еще в макушку, а потом
она наклонила голову так, чтобы он поцеловал в шею, и он стал целовать ее в шею
и в этот момент решил - наплевать! Наплевать! Ну, опоздает и опоздает,
подумаешь! В первый раз, что ли!
Ольга опять все поняла, хотя он не сказал ни слова. Им, прожившим вместе
пятнадцать лет, слова не требовались.
- Сейчас, - сказала она, выпростала ноги из одеяла, отбежала, нашарила что-то в
ящике и вернулась счастливая. От нее теперь сильно пахло мятой.
- Ты что, слопала тюбик с пастой?
- Какая тебе разница!
А и вправду! Никакой разницы ему нет, и если ей нравится пахнуть мятой, пусть
пахнет, он согласен. Он практически на все согласен.
Жена быстренько стащила с него галстук, расстегнула рубашку и стала целовать его
в грудь короткими, быстрыми, горячими поцелуями.
- Мы помнем твой пиджак.
- Шут с ним.
- Нет. Ты и так все время мятый. Вот почему ты становишься мятым через пять
минут после того, как я все погладила?!
Он не отвечал, он был очень занят и еще помнил про то, что у них есть всего
пятнадцать минут, но какое это имеет значение! Даже если бы в запасе у него было
не пятнадцать минут до работы, а пятнадцать секунд до конца света, он бы точно
знал, как потратить эти драгоценные секунды.
Ольга терлась о него, целовала и, кажется, даже похрюкивала от счастья. Потом
отстранилась и сказала с эдаким женским кокетством, с полным сознанием своего
могущества и власти над ним:
- Тебе же нужно на работу!
- Подождет моя работа.
Иногда с ними такое бывало, словно приливная волна накатывала, сбивала с ног и
накрывала их с головой. Вдруг становилось невмоготу, и ничего с этим невозможно
было поделать, только бы получить друг друга в безраздельное владение, хоть
ненадолго, хоть на пять минут, но получить, и прямо сейчас!...
Так было в далекой юности, и так осталось до сей поры, только к этому чувству
добавились еще полное знание друг друга и уверенность в том, что второй не
подведет, не подкачает, что ему это так же важно и нужно.
Офисные брюки свалились с кровати на пол, звякнула пряжка ремня, и Пилюгин
подумал, что, в отличие от всех остальных мужчин, которые кем-то понимающим
считались полигамными, он никогда не хотел других женщин. Только эту.
Ну, вот так случилось.
Пресловутый инстинкт охотника, который якобы подталкивает всех мужчин гнаться за
любой юбкой, догонять и присваивать, в его случае распространялся только на
Ольгу. Только ее он всегда хотел догнать и присвоить. Мысль о том, что когданибудь
она ему надоест и он начнет с тем же рвением гоняться за другими,
представлялась ему дикой.
И привыкания никакого не наступало. Иногда он почитывал женские журналы, которые
Ольга бросала на пол возле кровати, и из этих журналов ему было известно, что
секс, а тем более супружеский, особенно многолетний, требует разнообразия и
тонкости подхода. Советов, которые давались для того, чтобы разнообразить секс и
сделать его более тонким, он вообще не понимал. Нет, наверное, отлично, если
жена встречает тебя с работы в пеньюаре, искусно сотканном из лепестков роз, на
столе горят свечи, что автоматически означает не просто ужин, а романтический
ужин, и в ванне плавает - нет, не оживший карп из гастронома, а цветок лаванды!
Наверное, отлично, если жена, предварительно освоив на специальных курсах
процедуру тайского - или китайского! - массажа, станет растирать подогретым
маслом усталые мускулы любимого, а потом подаст ему чай, предварительно освоив
чайную церемонию на специальных курсах для гейш. Так же, наверное, хорошо
заниматься любовью в ласковом прибое теплого моря, контролируя попадание песка в
некоторые труднодоступные места, и в уютном горном шале, когда за окнами гуляет
метель, а в камине трещат дрова. На море и в шале следует ехать "сюрпризом",
чтобы супруга до последнего не догадывалась о том, какое романтическое
путешествие задумал любимый, - все для усиления тонкости и разнообразия чувств!
Пилюгин читал, все ему нравилось - и массаж, и свечи, и лаванда, и шале, -
только, на его взгляд, это не имело никакого отношения к жизни!... Какой пеньюар
из роз, если Степка, как только отец открывает дверь, начинает канючить, что не
может справиться с химией, а Растрепка сует ему исчирканные цветными карандашами
листки и объясняет, что "это Степа, это бабушка, а вот это, синее с красным, ты,
папочка!". Где взять силы и время на эротический массаж, если они добираются до
постели в первом часу ночи, а встают в семь пятнадцать утра?! И как понять,
вожделеет ли сегодня вечером супруга получить именно эротический массаж или,
напротив, бутерброд с колбасой, кружку горячего чая с сахаром, детектив, и чтобы
к ней не приставал никто?!
Была еще одна загвоздка.
Дмитрий Пилюгин не осознавал до конца, в чем тут дело, но ему одинаково
нравилось в постели, засыпанной розовыми лепестками, в постели, застеленной
обычной простыней, и на лесной опушке, где когда-то собирали землянику, - именно
там в джинсы ему поналезли муравьи, и они с Ольгой потом долго их вытряхивали и
так до конца и не вытряхнули. Муравьи кусались до самого дома, Пилюгин
подпрыгивал за рулем, и машина продвигалась вперед скачками. В пеньюаре было
отлично, и без пеньюара отлично, и в джинсах с протертыми коленями, и в старом
свитере с закатанными рукавами, и в сенном сарае у дальних знакомых, где внизу
хрупала лошадь, а в щели светило огромное, горячее солнце и щекотало между
лопаток!... И на родительской дачке тоже было отлично, на втором этаже, среди бела
дня, пока все отвлеклись и никто не мог их застукать!
Вот и сейчас все тоже отлично - в последние пятнадцать минут перед работой, коекак
выбравшись из делового костюма, и вовсе не потому, что она лежала перед ним
в розовых лепестках, а потому что, когда он пришел поцеловать ее перед уходом,
открыла сонные, недовольные глаза.
- Я тебя люблю, - сказал он ей в самый последний момент, он всегда говорил ей
эти слова, и это была чистая правда!
У них была еще минута, чтобы просто полежать, обнявшись, но в коридоре затопали
ноги, хлопнула дверь ванной, потом зажурчало, полилось, Пилюгин вскочил с
кровати, и натянул штаны, и сунул голову в петлю неразвязанного галстука, а
Ольга проворно поползла под одеяло и заняла исходное положение - голова на
подушке, и накрыта до ушей.
- Ма-ам! - позвали приглушенным басом. Бас шел из дверной щели. - Мам! А мам!
- Что ты кричишь?! Растрепку разбудишь! Заходи!
Пилюгин рывком натянул пиджак, сделал антраша ногами, правильно размещая брюки
вдоль себя, и когда вошел Степка, всклокоченный и в пижаме, Димон как раз
неторопливо наклонялся, чтобы поцеловать дорогую супругу перед уходом на работу.
- О! Пап, и ты здесь?
- Я уже ухожу.
- А в школу точно не идем?
- Точно, - ответила мать.
- Это разгильдяйство, - сказал отец.
- Мам, давай, пока Растрепка не встал, валяться и смотреть телевизор?
- А ты зачем встал?
- Ну, я пошел, - объявил отец. - Счастливо оставаться.
- Пока, - сказал Степка. - Не забудь, у меня в пятницу выступление, и ты должен
отпроситься с работы.
- Я не забуду.
- Я тебя провожу.
Ольга виртуозно умела проделывать всякие штуки, вот и сейчас как-то моментально
и незаметно натянула под одеялом халат и поднялась.
Степка нашарил на полу возле кровати телевизионный пульт, подбил под спину все
родительские подушки, старательно укрыл ноги клетчатым пледом, который всегда
лежал сбоку, - устроился с комфортом.
- Меня машина разбудила, - вдруг сказал он. - Вот почему я встал! Там, внизу,
милицейская машина гудела.
- Почему милицейская? - рассеянно спросила мать. Отец уже вышел из комнаты.
- А потому, что я сверху посмотрел. У нашего подъезда милицейская машина стояла
и еще "Скорая помощь".
Мать взглянула на него и ушла вслед за отцом. Сейчас она его проводит, вернется,
и они будут валяться до тех самых пор, пока не проснется младший брат, а потом
станут неспешно завтракать все вместе - омлет с грудинкой, творог с изюмом, сыр
толстыми кусками, свежая булка с "Докторской" колбасой. Булки точно есть, он
вчера вечером проверил, пополнила ли мать запасы. А потом придет Мила,
домработница, с которой у Степки были хорошие, дружеские, партнерские отношения,
а мама уедет на работу. У нее какая-то замороченная работа, он никак не мог
понять, что это за работа такая!... У матери в Москве была мастерская, где сидели
тетеньки и шили... шторы. Вот уж работа так работа, с ума можно от такой сойти!
Даже компьютеров ни у кого нет! Мать эти самые шторы придумывала, а тетеньки
шили. Хотя чего их придумывать-то? Вон окно, на нем висят две тряпки, одна так,
а другая эдак, и у этой другой еще бантик какой-то. Ну и что тут думать? Это
что, самолет, что ли, или новая компьютерная игра?! Но матери нравились эти
самые шторы - Степка покосился на окно, фыркнул и тряхнул головой, - и отец
сказал... Как же он сказал-то? Как-то очень умно! А, вот, вспомнил! Он сказал так:
"Интересы другого человека нужно уважать!" Это, если кто не понял, он про то
говорил, что раз матери нравится такое дикое занятие, то пусть она им и
занимается, а смеяться над этим нельзя!
Степка зевнул и повыше натянул плед. От подушки славно пахло мамиными духами и
вообще ею, и ему вдруг ужасно захотелось спать - если бы не милицейская машина,
он бы до пол-одиннадцатого проспал, не меньше! Ему недавно стукнуло тринадцать,
и он все время хотел есть и спать.
Мать что-то долго не возвращалась, и он решил, что подремлет совсем немножко,
пять минуточек. Степка был уверен, что раз уж случился у него неожиданный
выходной, нет ничего глупее, чем потратить его на сон.
Неизвестно, сколько он проспал, только вдруг мать сказала очень громко:
- Степа, сыночек, вставай.
Он распахнул глаза, хотел немедленно заявить, что вовсе и не спал, и не
собирался даже, как вдруг увидел, что она плачет.
Мама плачет!...
Он перепугался так, что первый раз в жизни почувствовал, что у него есть сердце.
Вот здесь, с левой стороны, где бок, что-то затряслось, мелко-мелко.
Отец говорил: "Как заячий хвост".
- Мама! - Степка сбросил плед и сел, встревоженный. - Что случилось?! Мам, ты
почему плачешь?!
Мать быстро вытерла глаза.
- Ты не пугайся. Ты быстренько вставай, и все. Сейчас приедет дед и заберет вас
с Растрепой к бабушке.
- Зачем?! У нас же выходной!! Ма-ма!
- Кузю убили, - как-то очень буднично сказала мать, села на край кровати, будто
у нее подкосились ноги, посидела и прижала к лицу ворсистый плед. -
Представляешь, Степка? Он вчера от нас ушел, и его... убили.
- До смерти?
Она помолчала.
- Ма-ам!
Она все молчала.
На коленях он подполз к ней, приладился и сунул голову ей под локоть. Он не
слишком испугался из-за того, что убили папиного друга - мало ли что бывает, да,
может, еще и не до смерти убили! - но он очень переживал за мать.
Она повернулась, обняла его, прижала так, что ему стало душно и неудобно дышать,
и заплакала навзрыд.
- Мам! Ну, ты перестань! Может, его еще можно спасти, а?
- Нет.
- Ну, не переживай, а? Хочешь, я тебе чаю сделаю? Прямо сейчас!
- Не нужно, Степочка. Ты одевайся, собирайся, и поедете к бабушке.
- Я не хочу к бабушке! Ты одна тут не справишься!
- Я не одна. Папе пришлось остаться дома.
- Как?! - поразился Степка и только тут понял, что дело серьезное. Настолько
серьезное, что отец даже не пошел на работу. Такого с ним никогда не случалось.
Мама говорила, что отец... Как же она говорила-то? Как-то очень умно!... А! Вот что
она говорила: отец трудоголик, ну, то есть как алкоголик, только не пьет, а все
время работает. Он и вправду все время работал. Однажды все болели гриппом и
лежали дома, и только отец ходил в институт с температурой, и когда мать на него
ругалась, говорил, что, если он не будет ходить на службу, его уволят. И кто
тогда станет кормить семью? Степка сказал, что он станет, и родители почему-то
засмеялись хриплыми, простуженными голосами.
Может, они смеялись потому, что он был тогда маленький и они не верили в то, что
он сможет прокормить семью?
Мать неожиданно погладила его по голове, как последнего сироту, вышла из
комнаты, и Степка потащился следом за ней.
По квартире гулял сквозняк и пахло чужими людьми.
В гостиной сидели два дядьки в куртках, курили и негромко разговаривали с папой.
Один из них время от времени что-то записывал.
- Па-ап! - позвал Степка из-за двери.
Отец обернулся и строго посмотрел на него, словно он был не его родной сын, а
чей-то чужой мальчик.
- Степ, иди к маме. И оденься, пожалуйста!...
Один из дядек в куртке что-то спросил у другого, но Степка опять не расслышал,
что именно. Они курили и стряхивали пепел в любимое бабушкино блюдце, и это
Степку возмутило! Как будто нет пепельницы в виде каменной русалки! Бабушка
привезла чашку с блюдцем из Карловых Вар. На чашке был нарисован олень, а на
блюдце зеленый лес, и Растрепка любил рассматривать этот лес и рассказывать, как
летом они "всей семьей поедут за имлиникой". "Имлиника" - это, каждый понимает,
земляника.
Степка быстро оделся, решил, что зубы в связи с чрезвычайной обстановкой вполне
можно сегодня не чистить, и вернулся в гостиную, но его оттуда прогнали. Мать с
тревожным лицом быстро одевала Растрепку, и он все время громко спрашивал:
- Се такое?
И сам себе отвечал:
- И заю! - что означало "не знаю".
- Степа, ты взял рюкзак?
- Зачем мне рюкзак, мам?
- Мы не знаем, сколько вы там пробудете, у бабушки! Может быть, до завтра. А
тебе в школу! Собери рюкзак, только быстро, я тебя жду!
- Не-е, мам, мы так не договаривались!
Он понимал, что уже все решено, по ее тону понимал, но решительно не хотел
оставаться в стороне от таких важных событий.
- Степа, я тебя прошу, давай без демагогии и дискуссий! Собирай рюкзак, и пошли,
дед уже за вами приехал.
- А завтликать? - вдруг вспомнил про завтрак упакованный в комбинезон, шапку и
шарф Растрепка. - Где мы будим завтликать?
- У бабушки, зайка! Степа, пошли!
Входная дверь была почему-то открыта, хотя мать терпеть не могла, когда ее не
запирали, и всегда ругала отца за то, что он совершенно не думает "о
безопасности детей".
У подъезда толпился народ, совсем как в сериале про ментов, все покуривали и
разговаривали, и даже с детской площадки подтянулись мамаши, которые обычно
катали там коляски, несмотря на морозы.
Растрепка держал мать за руку, сосредоточенно сопел и пластмассовой лопаткой
пытался время от времени на ходу ковырнуть снег.
Мать приостановилась, зачем-то взяла за руку и Степку тоже, как маленького, и
сказала строго:
- Не нужно туда смотреть.
- Куда? - не понял Степка.
А потом понял. Когда они завернули за угол.
Там толпа стояла погуще, и к деревьям были привязаны полосатые ленточки, как все
в том же кино про ментов, а за ленточками снег был обрызган чем-то красным, и
Степка второй раз в жизни почувствовал свое сердце, когда подумал с леденящим
восторгом, что это кровь!... Настоящая кровь, совсем не киношная!...
Несмотря на предостережение, он все пытался заг
...Закладка в соц.сетях
