Жанр: Электронное издание
Ustin-21
...науке, - все так же тихо и грозно подтвердил Пилюгин. - И я
имею полное право...
- Никаких прав ты не имеешь, - радостно заявил Кузя и опять залихватски подтянул
брюки. - Не ты меня назначил, и убрать меня ты не можешь! А без моей подписи не
будет никаких обсчетов!
Хохлов переводил взгляд с одного на другого. Открывая дискуссию, он не был готов
к глубине диалектических противоречий, которые вырисовывались между Пилюгиным и
Кузминым. Он собирался просто всласть поцапаться с Кузей из-за того, что тот
вздумал жениться на Родионовне, что, по мнению Хохлова, не лезло ни в какие
ворота. Всерьез обсуждать интересы своей работы, а также работы научного
отделения он не был готов.
- Съел? - спросил Кузя у Пилюгина. - Не подавился? И пусть Митяй завтра же
забирает свое бабло и тащит его в какой-нибудь НИИ, где все в носу ковыряют, и
пусть ему там трубы и обсчитывают! А мы не будем!
- Да это несерьезный разговор! - сказал Хохлов с досадой. - Ты чего, бредишь,
Кузя?! Ну, ладно, побазарили про интересы науки, и хватит уже! Я же не просто
так денег дал, я за работу заплатил! И мне нужно, чтобы она была сделана.
- Так пусть ее сделают в какой-нибудь научной помойке, а не в самом лучшем
авиационном институте страны!
- Так самый лучший институт как раз и занимается аэродинамикой!
- Но не такой примитивной, не примитивной, - пропел Кузя.
Он был счастлив, ему казалось, что он победил, а ему было так важно победить
этих двоих хоть раз в жизни!
Они всегда его считали чудаком, почти кретином, и прощали ему странности только
"за гениальность", а вот сейчас он им и без всякой гениальности покажет, где
раки зимуют! Не даст он проворачивать всякие сомнительные аферы! Именно он,
Дмитрий Кузмин, кандидат технических наук, заместитель начальника отделения,
призван соблюдать интересы науки, и он их соблюдет, чего бы ему это ни стоило!
Вон как растерялись голубчики, смотрят друг на друга, как будто чего-то не
понимают! А что тут понимать?! Ясно сказано - не будет теоретическое отделение
ковыряться в каких-то ерундовых производственных обсчетах! Он, Дмитрий Кузмин,
не позволит!...
Он всегда был умнее их в той науке, гранит которой они грызли вместе столько
лет! Он раньше всех защитился, он писал самые забойные научные статьи, он почти
сделал гениальное открытие! Не повезло - оказалось, что лет за десять до него
такое же открытие сделал какой-то американец, хотя Кузя шел другим путем!
Другим, совершенно другим!... Он был умнее их, и все равно они постоянно
оказывались впереди, им доставались самые красивые девушки, самые модные джинсы
и самый дорогой портвейн! Вот теперь посмотрим, чья возьмет, - покрутитесь-ка,
поюлите, поуговаривайте меня! А я не дамся! Мне-то что? Мне от ваших пятидесяти
тысяч хорошо если штуку отстегнут, а я и без вашей штуки нынче полный кум королю
и сват министру!
- Нам все равно нужны деньги, - произнес Пилюгин, и Кузе показалось, что он
слышит умоляющие нотки в его голосе. - У нас дом не достроен, пол-отделения в
общаге живет! Дом же паевой, нам нужно деньги вносить! А откуда я их возьму,
если ты все мои заказы...
- А вот это мне по барабану, - перебил его Кузя, - где ты их возьмешь! Я сам в
общаге пятнадцать лет живу, и ничего, все у меня нормально! И остальные пусть
поживут! Ты-то чего переживаешь, Димон? Ты же сам в полном шоколаде!
- Стоп, - приказал Хохлов. - Димон, это что значит? Неужели мой заказ не будет
выполнен?! Осталось три недели до моей поездки на завод!
- Подожди, - попросил Пилюгин, - подожди, Мить, мы же еще ни о чем не
договорились!
- Считай, что договорились! - сказал Кузя, сел и опять стал листать журнал. - В
моем отделении коммерции никогда не будет!
Он пролистал несколько страничек и добавил громко:
- О! Опять бабы голые! Слушай, Митяй, а ты интернетскую порнуху смотришь?...
- Я тебя убью, - вдруг отчетливо выговорил Пилюгин, быстро подошел и неловким
движением стукнул Кузю по уху. Тот - от изумления, наверное, - ойкнул, завалился
на бок и взялся за голову.
- Э! Э! - предостерегающе начал Хохлов, когда Пилюгин полез за завалившимся
Кузей на диван с явным намерением еще раз ему двинуть. - Димон, ты что?! Ты
чего?! Кончай, Димон! Хорош, тебе говорят! Вот е-мое!
На диване продолжалась потасовка, совсем не мужская, а какая-то кошачья - там
что-то возилось, двигалось, пищало и перекатывалось с боку на бок!...
Хохлов глупо бегал вокруг и пытался оторвать закадычных друзей и коллег друг от
друга, и все ему не удавалось, но потом он вдруг сообразил, как нужно
действовать, тоже залез на диван и моментально разбросал их в разные стороны.
Они тяжело дышали и косили бешеными глазами. У Кузи ухо было красным, и воротник
коричневого свитера с одной стороны оторван. У Пилюгина красной была щека и весь
вид помятый.
- Оборзели?! - спросил Хохлов. - Совсем?!
В это время Кузя приподнялся и потянулся, потом ухватил Пилюгина за рубаху и
рванул так, что сильно затрещало, и Хохлов съездил ему по руке. Рука убралась.
- А чего он лезет?! - через некоторое время спросил Кузя. - Это он первый начал!
- Убью, - тяжело дыша, пообещал Пилюгин еще раз. - Ты мне жить не даешь,
скотина! Нормально работать не даешь!
- Да что ты знаешь про работу!...
- А ты что знаешь!...
- Молчать! - гаркнул Хохлов. - Молчать и слушать сюда!
Заглянула Ольга, быстро окинула взглядом поле недавней битвы и нынешнюю
диспозицию и опять убралась, дверь за ней плотно затворилась.
- Значит, так, - объявил Хохлов. - Плевать я хотел на ваши... внутренние
противоречия. Мне заказали трубы для газопровода. Заказчик у меня серьезный.
Завод должен эти трубы сделать, и простаивать он не может. Если я не получу
обсчеты, особенно по прочности, ровно через три недели, я сам лично утоплю в
Москве-реке вас обоих. Кому не понятно, поднимите руки!
- Пошел ты!... - выругался Кузя, дернул шеей и двинул локтем в пространство.
- Все обсчеты будут, - сказал Пилюгин одновременно с ним и ничем двигать не
стал. - Не волнуйся, Митяй.
- Не волнуйся, черт возьми! Как мне не волноваться, когда вы тут такие коленца
выкидываете! И вообще, я сюда ночевать приехал. Я спать хочу, а не демагогию
вашу слушать!
- А тебя чего. Галчонок выгнала? - заинтересованно спросил Кузя и перестал
тереть пострадавшее в бою ухо.
- Тебе, Кузмин, как будущему молодожену, это, конечно, покажется странным, но
никто меня ниоткуда не выгонял, - злобно сказал Хохлов. - Димон, я иду спать!
- Ольга тебе постелит.
- Я давно постелила, - раздался из-за двери приглушенный голос. - Вы перестали
драться или еще будете?
- А я домой пойду! Чего мне по чужим хоромам ночевать? - заявил Кузя.
- Да тебя и не приглашает никто, - пробормотал Хохлов.
- Я тебя провожу, - предложил Димон Кузе. - Еще два слова скажу!
- Какие еще два слова, все равно ничего... - голосом ломаки и строптивца начал
Кузя, но Пилюгин уволок его в коридор, и бормотание стало неразборчивым.
- Всем пока! - неизвестно зачем объявил Хохлов и потащился по широкому и
светлому коридору в сторону гостевой спальни, где он тысячу раз ночевал,
трезвый, пьяный, счастливый, несчастный, озлобленный на весь мир, любящий все
человечество, раздавленный в прах, готовый к свершениям, унылый, веселый, какой
угодно.
В спальне он стянул с себя одежду, пошвырял ее в кресло, решил, что душ
принимать не станет - все равно ведь спать одному! Стоя в одних трусах, изучил
себя в зеркале, очень от этого расстроился, упал на кровать и стал думать о том,
что Кузя кретин, а у Димона, пожалуй, сложное положение.
Еще он подумал о том, что у него самого тоже положение не так чтобы суперлюкс,
потому что пролететь с таким заказом, как фанера над Парижем, он не может себе
позволить, значит, должен или прибить Кузю насмерть, или найти другую контору
для обсчета его драгоценных труб, а времени на это оставалось маловато. Да еще и
не всякой конторе такие сложные расчеты можно доверить.
Еще Хохлов подумал о том, что Родионовна тоже влипла, потому что жить с Кузей
невозможно, он лампочку и ту не умеет вкрутить, и даже думать об их совместной
жизни противно, и Хохлов решил не думать, но все-таки думал, а потом пришел Кузя
и стал вкручивать в люстру лампочку с противным продолжительным звуком - вж-жик,
вж-жик...
- Пошел ты!... - сказал ему Хохлов и проснулся.
В комнате не было никакого Кузи, и лампочек, как это ни странно, никто не
вкручивал. Из кучи одежды, валявшейся на кресле, звонил мобильный телефон,
заходился длинным жужжанием.
Хохлов посмотрел на часы. Третий час - самое глухое и мрачное ночное время.
Кого разбирает звонить в третьем часу ночи ему на мобильный?! Или номером
ошиблись?!
Сделав над собой все необходимые усилия, он выбрался из теплой постели, увяз
ногой в одеяле - в этом доме любили толстые, теплые, безразмерные одеяла - и
взял трубку в ту секунду, когда телефон перестал звонить.
"Непринятый вызов" было написано на экранчике, и Хохлов собрался было послать
телефон куда подальше, но тут снова зажужжало - вж-ж, вж-ж!...
- Але! - сказал он в трубку. - Але, чего вам надо среди ночи?!
- Хохлов? - спросили из трубки очень по-деловому и как-то буднично, словно не
было ничего странного в том, что у человека в третьем часу из мобильного
телефона спрашивают фамилию.
С Хохлова мигом слетел весь сон:
- Да.
- Дмитрий Петрович?
Он помедлил. Мать или отец, пронеслось в голове стремительно и закрутилось
водоворотом. Кто из них?...
- Але, это Хохлов Дмитрий Петрович?
- Да.
- Так приезжайте. Контору вашу ограбили.
Хохлов ничего не понял.
- Вы чего, не проснетесь никак, что ли? Из милиции с вами говорят! Приезжайте,
ограбили вашу контору! Сигнализация сработала! Без вас мы не обойдемся. А вы
где? Далеко?
От облегчения, оттого что - господи, спасибо тебе! - всего-навсего ограбили его
контору, Хохлов сел в кресло, прямо на кучу одежды, и вытер совершенно сухой
лоб.
- Але, вы меня не слышите? Или слышите?!
- Слышу.
- Вы где? Долго вам ехать?
- Пять минут, - ответил Хохлов. - Сейчас приеду. А вы ничего не путаете? Точно
мою контору ограбили?
- Послушайте, мужчина, - сказал голос в трубке, - мы ничего не путаем. Офис
научно-производственного объединения "Технологии-21" по адресу: улица Академика
Иоффе, один. Это ваш?
- Мой, - признался Хохлов. - А правда, "Технологии-21" глупейшее название?
Он еще не отошел от испуга, но голос в трубке не мог этого знать.
- Чего?
- Ничего, извините, - быстро сказал Хохлов. - Я буду минут через пятнадцать, я
тут недалеко.
- Да уж постарайтесь.
Он быстро одевался и ни о чем не думал.
Ну, ограбили и ограбили, мало ли что!... А может, ложная тревога. Впрочем, у него
в конторе и красть особенно нечего! Офис - несколько комнат, где сидят
секретарша, несколько инженеров, парочка юристов, Лавровский, работа которого
заключается в том, что он должен обновлять и корректировать сайт компании, и
престарелая бухгалтерша в шали и пластмассовых очках. Бухгалтершей Хохлов
особенно гордился, потому что она была коршуном. Орлом она была. Вернее,
орлицей.
Вальмира Александровна - так ее звали, и, видит бог, она решительно не могла бы
быть Марией Ивановной или Настасьей Петровной. Она являлась виртуозом
бухгалтерских отчетов, и нынешние профурсетки в подметки ей не годились! Она
знала наизусть все нормативные акты, все формы отчетности и все время с
энтузиазмом познавала новые, как поэму читала. Она вела дела Хохлова с
филигранной четкостью, как турецкий лоцман ведет по Босфору американский
авианосец, и ни разу не напоролась на мель. Хохлов знал по крайней мере два
случая, когда нечистые на руку конкуренты, акулы капитализма, так сказать,
пытались подкупами и посулами переманить могущественную Вальмиру на свою
сторону, но она осталась ему верна, и эта ее вера щедро оплачивалась шефом. На
Восьмое марта Хохлов первым делом покупал подарок ей, а уж потом всем остальным
женщинам его жизни.
Он улыбнулся, натягивая штаны. А если и в самом деле украли что-то нужное?...
Компьютер, к примеру, или ее драгоценную бухгалтерскую базу? Вот тогда будет шум
на весь мир, вот тогда она себя покажет, его любимая и незаменимая! Придется
ментам на самом деле жуликов поискать, иначе орлица Вальмира их живьем склюет!
Он натянул свитер, на ощупь умылся в ближайшей ванной, вытерся полотенцем для
рук, выдавил на указательный палец немного пасты и потер зубы - почистил вроде.
Чище они, конечно, не стали, но во рту посвежело, и на том спасибо!
Он вышел в коридор, постоял, прислушиваясь, и, крадучись, стал пробираться к
двери.
Где у них свет зажигается, слева или справа? Забыл! Станет искать, еще свалит
чего-нибудь, всех перебудит! Вроде слева. Или нет, справа! Это когда заходишь в
квартиру, то слева, а если с этой стороны...
- Митяй?! - Шепот был громкий, театральный такой шепот.
- Не ори.
- Я не ору! А ты гулять, что ли, собрался?!
- Свет слева или справа? - спросил Хохлов, и Пилюгин подошел и зажег свет.
- Ты чего, лунатик, Хохлов?!
- Мне сейчас менты позвонили. - Он быстро обувался и на Пилюгина не смотрел, а
зря. При слове "менты" генеральный менеджер научного отделения как-то странно и
театрально подался назад, налетел на вазу, та зашаталась, загремела, и они оба с
двух сторон кинулись и подхватили ее, чтобы не упала.
- Ты чего, Димон?
- А что... случилось?
- Говорят, контору мою... того... Грабанули.
- Как?!
- Да откуда я знаю - как?! Короче, я поехал.
Пилюгин смотрел растерянно, словно ждал известий о начале третьей мировой войны,
а оказалось, что разведка ошиблась и грядет не третья мировая, а митинг
пенсионеров в защиту коммунистов Монголии.
- Подожди, - сказал он после некоторой паузы и помотал головой, будто стряхивая
наваждение, - я с тобой. Мне только одеться нужно.
- Ничего тебе не нужно. Иди, ложись.
- Митяй, я с тобой.
- Да не надо мне твоих геройств! - сказал Хохлов сердитым шепотом. - Ехать две
минуты, машина под окном, ничего со мной не случится! Давай, все, пока, Димон!
Он одернул курточку "суперагента", тщательно обмотал шею клетчатым шарфом,
натянул перчатки, заправил их под манжеты и только после этого вышел за дверь.
В подъезде было непривычно холодно, и чувствовалось, что за кирпичными стенами -
Великая Стужа. Хохлов заранее поежился и натянул на голову капюшон, и все равно
мороз, вломившийся с улицы в дверной проем, дохнул в лицо, пробрал до костей.
- У-ух! - проревел Хохлов и щелкнул зубами.
Кожа на лице затвердела, и скальп, кажется, затвердел тоже. Курточка зашуршала,
как бумажная, - промерзла моментально и насквозь. То, что было ниже курточки,
привычно и болезненно задеревенело. Хохлов сначала быстро шел, а потом побежал к
своей машине, но бежать было тяжело - мороз не давал дышать, Хохлов закрыл
перчаткой рот и нос и вновь перешел на шаг.
Грядет второй ледниковый период. Динозавры и прочие, кто не сумеет
приспособиться, вымрут, и им на смену придут более совершенные существа. Про
себя Хохлов знал, что точно вымрет, особенно если в ближайшее время не сменит
курточку на бараний тулуп или медвежью доху. Что там у нас думают защитники
природы относительно тулупов и шуб? Каким таким синтетическим мехом можно
прикрыть замерзающее тело, когда мороз тридцать градусов держится уже полтора
месяца, и вечная мерзлота воцарилась вокруг - промерзли асфальт, земля, стены
домов?! Когда изобретут искусственный мех, который будет греть, как настоящий, и
сколько на его изобретение пойдет так называемых "технологических усилий"?! То
есть сколько нужно будет света, тепла, электричества - суть нефти, газа и воды?!
И как именно станет работать химический завод, производящий этот самый греющий
искусственный полимер, и как именно этот завод станет загрязнять окружающую
среду, какую воду он начнет сливать в очередное озеро Байкал и какой дым
выпускать в атмосферу?!
Профессор Авербах Виктор Ильич, когда-то преподававший у них в аспирантуре
газодинамику, любил повторять, что величие человеческого разума подчас
заключается вовсе не в том, чтобы сделать сумасшедшее научное открытие, а в том,
чтобы вовремя остановиться и никакого открытия вовсе не делать, если последствия
его туманны и непонятно, как оно повлияет на дальнейшую жизнь всего
прогрессивного человечества.
Правда, добавлял Виктор Ильич, справедливости ради нужно заметить, что история
не знает таких примеров. Любопытство всегда оказывается сильнее здравого смысла,
и осознание того, что ответ на вопрос вот-вот будет найден, полностью затмевает
осознание чудовищности самого вопроса.
Кое-как, не с первой попытки, Хохлов вставил ключ в замок и потянул дверь на
себя, и конечно, она не открылась, потому что примерзла, и он стал дергать ее и
потряхивать, очень осторожно, чтобы не оторвать ручку. С ним уже была такая
история, и пока на сервисе ручку не приделали обратно, он влезал в джип через
багажную дверь. Наверное, с неделю так лазал. У дома на него никто не обращал
внимания, а вот у конторы, когда он появлялся из багажника, сдавая задом и
нащупывая ботинком землю, все сотрудники радовались и даже специально выходили
посмотреть, как начальник "дает гастроли", и приводили своих знакомых.
А что он станет делать, если машина не заведется?... Вот что делать? Пешком не
дойти - замерзнешь, как Скотт во льдах Антарктики, в четырехстах метрах от
человеческого жилья!
А ничего я тогда не стану делать, решил Хохлов и повернул в зажигании ключ. Не
поеду, и все. Вернусь к Пилюгиным досыпать. Там тепло, одеяло громадное, как
парашют, и уютное, как плюшевый мишка, и наплевать мне на все, красть в конторе
особо нечего!...
Машина завелась - умница, хоть и старушка! И в тот момент, когда двигатель вдруг
закашлялся, а потом все-таки заурчал, утробно, устойчиво, он вспомнил.
Вспомнил, и пот прошиб его, несмотря на мороз.
В сейфе лежат деньги, целая куча. Как он мог про них позабыть?!
Третьего дня он оставил в сейфе сто тысяч североамериканских долларов в
толстеньких, упитанных пачках, перетянутых банковскими резинками. Он оставил их
в офисе, потому что банк, в котором обслуживались Хохлов и его контора, был в
Москве, а в столицу, хоть до нее всего двадцать три километра, он наведывался не
каждый день.
Целый пакет денег, господи Иисусе!... На пакете нарисованы синие розы и лиловые
ромашки, а внутри - сто тысяч долларов!
Хохлов нажал на газ и, поминутно оглядываясь, стал подавать назад, ничего не
видя сквозь замерзшее стекло.
"Если украли деньги..." - начал было думать Хохлов и до конца не додумал. У него
наступал короткий мозговой паралич, как только он представлял себе, что денег в
сейфе нет. Украли.
Он выехал на пустую улицу с желтым пятном света единственного фонаря и нажал на
газ. Снег под фонарем лежал белой плотной неживой массой, не искрился и не
играл, должно быть, от мороза.
Городок спал - в столичных пригородах спать ложатся рано и спят крепко, потому
что нет в них ночных клубов, казино и открытых до утра дансингов. Только залы
игровых автоматов, призывно сияющие солнцами, молниями и "зигзагами удачи", но у
жителей денежек, как правило, не слишком много, и они спускают их менее охотно,
чем в столице.
Памятник Циолковскому в серой морозной пленке казался не таким громадным и чуть
более человечным, как будто каменное изваяние съежилось от холода на своем
пьедестале. Сквер был совершенно темен и оттого похож на Шервудский лес -
непроходимая чаща посреди спящих домов. На его освещение средств всегда не
хватало, и почему-то иллюминированным оказалось только одно дерево на самом
углу. Голые, обмороженные ветки были кое-как опутаны гирляндой. Гирлянда горела
синим больничным огнем, и Хохлову казалось, что весь городок - это огромная
больничная палата, а на углу, где дерево, медсестринский пост.
Он свернул направо, на центральную улицу имени Жуковского. Улица была длинная и
прямая и упиралась прямо в небо, подсвеченное снизу лихорадочным желтым заревом.
Там была Москва, вечно не спящая, громадная, ледяная, взбудораженная,
прорезанная автомобильными фарами и закованная в транспортные кольца, ночью
гораздо более опасная, чем днем, и гораздо более притягательная - ибо "ложишься
спать с красавицей, а встаешь с трактирщицей"!
Хохлов думал обо всем этом, только чтобы не думать о деньгах, оставленных в
конторском сейфе, а потом, свернув налево, увидел милицейский "газик" и...
...и проснулась от того, что сильно хлопнула входная дверь и с улицы ворвался
морозный воздух и заклубился, как в черно-белом кино про сибирские стройки.
Комендантша общежития баба Вера страсть как любила черно-белые фильмы про
стройки.
Она зевнула, проворно спустила ноги с топчана, поправила коричневый пуховый
платок, завязанный крест-накрест, и выглянула из-за фанерной перегородки.
- Хто там?
Человек, вошедший с улицы, сразу не ответил, и баба Вера, не признавшая его,
переспросила еще строже:
- Вы куды?!
- Сюды, - ответил человек сердито, и тут она его признала.
- Чегой-то поздненько возвращаешься сегодня, Борисыч!
- Нормально, баб Вер!
- Или симпатию какую на стороне завел? Гляди, Борисыч, охомутають тебя, глазом
моргнуть не успеешь, как Витюшку, сыночка мово!
Витюшке полтинник стукнул уже давно, баба Вера и сама точно не могла вспомнить,
когда именно, и он числился водопроводчиком в той самой жилконторе, которой
принадлежало общежитие.
Спина удалялась в сторону лестницы, и баба Вера вдруг спохватилась, что забыла
передать важную информацию.
- Стой, стой, Борисыч!
- Чего?
- До тебе бывшая жена приходила, днем еще! Говорю ей, нету его, он об эту пору
еще на работе!
- И чего?
- И не пустила ее! Чего она шастать будет, когда ты работу работаешь!
- Ну, и правильно сделала, что не пустила!
- И еще бумага пришла. Но та не сама, ту почтальонша принесла и велела тебе
лично в руки вручить. И еще говорит мне: ты, мол, за этой бумагой полную
ответственность несешь! А я ей: да, может, он в мое дежурство и не объявится,
куды ж тогда я ее дену, если я за ней ответственная! Ящика железного у меня
нету, и не для того я здесь поставлена, чтобы бумажки всякие хранить! А она мне...
Да постой, куды ж ты пошел?!
- Некогда мне, баб Вер. Устал я. Завтра заберу.
- Как завтрева, когда велено сегодня?! Ты мне голову не морочь, гражданин
Кузмин! Ты есть здесь проживающий, и до тебе бумажка пришла, и сказано на ней
русским по белому - Кузмину Дмитрию Борисычу! А как ты и есть Кузмин Дмитрий
Борисыч, так и забирай свою бумажку!
Но Кузя только посмотрел на нее с лестницы, повернулся, поправил серый кроличий
треух, который носил еще с институтских времен, и пошел себе наверх, помахивая
портфельчиком.
Бабу Веру от такой наглости жильца чуть удар не хватил.
Вы поглядите на него, люди добрые! Ни спасибо тебе, баба Вера, возьми вот
полтинничек за службу, ни уважения, ни понятия! Сказано ему - забери бумажку, а
он пошел себе, да еще этаким гоголем!...
Баба Вера толком не знала, что такое "пошел гоголем". Когда Витюшка еще в школу
бегал, ему в библиотеке книгу дали, и на ней это смешное слово было написано:
"Го-голь", вот ей-богу! И портрет носатого какого-то, видать, книжка была про
этого самого, про носатого, и толстая такая!... А может, и не про носатого, а про
мертвецов, потому что в названии души усопших поминались. Витюшка книжку читать
не стал, а муж Василий, который тогда еще живой был, по пьянке поставил на нее
сковороду с салом, и обложка почернела маленько. Потом в библиотеке бабу Веру за
обложку пробрали, вот она и запомнила оттуда этого самого Гоголя!
- Сказано тебе, возьми у мене бумажку, а ты чего?! Пошел сразу! Обленился
вконец, ко мне, пожилому человеку, на три ступеньки спуститься не можешь!
- Не ори, баб Вер!
- Я тебе не "баб Вер", а дежурная! И у мене для тебе бумажка! А мне за ней
отвечать неохота! Развелось тут вас, бездельников! И ежели каждому бумажки
станут приносить, а баба Вера знай забирай и таскай вам?!
- Спокойной ночи, баб Вер!
И не оглянулся, и не спустился, и конверт не взял! Откуда только гонор у них, у
образованных этих?! Всю жизнь в общаге провел, как самый последний алкаш, шапка
двадцать лет одна и та же, жена от него сбежала, а он туда же!... Некогда ему,
видите ли, завтра заберет! Умаялся больно! Сидит с утра до ночи на стуле, вон
задница от сидения вся залоснилась!
Все это примерно в таком порядке, а может, чуть в другом, баба Вера прокричала в
лестничный пролет, задирая голову, с которой падал пуховый платок, и она
придерживала его рукой. Кузю она не видела, но слышала, как он поднимается.
Лампочки с лестницы всегда воровали, и нынче горела только одна, на первом
этаже, а жил Дмитрий Борисович на третьем!
- И ты ко мне больше звонить не являйся! - выпустила последний заряд баба
Вера. - Не пушшу!
Платок упал окончательно, она деловито натянула его, заправила жидкие пряди за
уши, промаршировала к двери, из-под которой сочился мороз, и поплотнее ее
прикрыла.
Как же!... Пустит она теперь этого Кузмина к телефону! Кукиш с маслом! И баба Вера
сложила этот самый кукиш - довольно увесистый - и потрясла им в сторону
лестничного проема. А Кузмин частенько позвонить просится, небось с мобильникато
дорого ему встает, вот он и шастает к городскому. Говорит, руководство у него
в Москве! А какое такое у него руководство, когда он как есть чистый бездельник,
все только на заднице сидит и руками ничего не работает!
В то, что существует некая деятельность, которая требует работы головой, баба
Вера сроду не верила. Взять, к примеру, писателя! Ну, что это за работа такая,
скажите, люди добрые?! В смену ему не выходить, в каморке не ночевать, трубы
гнилые, как вон Витюшке приходится, голыми руками не крутить! Сидит себе,
писатель-то, и пишет, и пишет на бумажке. Кто его знает, чего он там пишет? Да
никто и не смотрит небось! А может, он просто книжку толстую переписывает, а как
перепишет, так несет в типографию, а ему там денег отваливают! Никто ж не
догадается, что он из другой книжки переписал! А раньше, при советской власти,
так бывало, что писатель возьмет, д
...Закладка в соц.сетях
