Жанр: Электронное издание
Ustin-21
...лянуть туда, за спины людей,
которые тоже вытягивали шеи, словно стремились за полосатую ленточку, будто
невидимый магнит их притягивал.
Ничего не было видно, и Степка подумал со смешанным сожалением и облегчением,
что ему не придется увидеть самый настоящий труп!
У матери было напряженное и строгое лицо, и она шла очень быстро, так что
Растрепка не успевал переставлять ноги, обутые в крохотные унты, и ему
приходилось время от времени подъезжать и переходить на бег.
- Мам, - сказал Степка укоризненным басом. - Что ты его тащишь, он не успевает!
Но мать не ответила, хотя это было на нее не похоже, и Степка отнес ее молчание
к тому, что она расстроена из-за своего друга Кузи. Хотя так и непонятно, до
смерти его убили или не до смерти, трупа-то за полосатыми ленточками нет!
Они почти миновали ограждение, и за воротами уже показалась дедова машина, когда
один из тех, посвященных и причастных, что бродили и ковырялись в снегу, вдруг
вытащил из сугроба какой-то предмет и, держа его на весу двумя пальцами, стал
сдувать с него снег.
Степка ни за что не узнал бы предмет, если бы Растрепка не пришел в полный
восторг.
Он пришел в полный восторг, вырвал у Ольги ладошку, побежал, поднырнул под
ленточки и сказал, улыбаясь во весь рот и немилосердно картавя:
- А вы нашу пепельницу нашли!...
В руках у незнакомого человека, в недоумении смотревшего на Растрепку, была
каменная русалка, в которую Хохлов вчера стряхивал пепел, и те, другие, что
ковырялись в снегу за заграждением, повернули головы и уставились на Ольгу и
Степку, и вся толпа повернулась в их сторону, и тот, что держал обледенелую
русалку, присел перед Растрепкой на корточки, и...
...и Хохлов лихо зарулил под березку, радуясь тому, что приехал так рано и во
дворе много свободных мест.
Слава богу, хоть чему-то можно порадоваться за весь длинный, морозный, черный
день!...
Машина оказалась под самыми окнами, таким образом, появилась твердая надежда на
то, что местные бомжи не открутят зеркала и не оторвут "дворники". Московские
бомжи, насколько Хохлову было известно, этим нехитрым промыслом уже не
занимались, а у них, в так называемом "тихом пригороде", - вовсю промышляли.
В случае чего выскочу, надаю по мозгам, решил Хохлов мрачно.
В подъезде, оснащенном кодовым замком, было холодно и влажно и как-то неуютно, и
он в сотый раз сказал себе, что давно нужно было поменять квартиру, купить чтонибудь
поприличней, в более "престижном" районе.
В их городке тоже есть свои "престижные" и "непрестижные" районы.
К "непрестижным" относились унылые хрущевские поселения вокруг небольшого
заводика и двух научных институтов. В одном из них Хохлов проходил студенческую
практику и знал, что институт именуется "почтовым ящиком" и занимается
"секретными разработками", а что именно производит заводик, он никогда не
подозревал. В хрущевских поселениях водились самые отпетые бандиты, самые
горькие пьяницы, самые многодетные семьи и самые неудачливые инженеры, которые
так и не смогли отстоять свое законное право и выбить из начальства квартирку
получше.
Микрорайон назывался почему-то Романовка, хотя ни о каких Романовых или романах
там никто отродясь не слышал. Говорили, что так называлась деревня, на месте
которой потом построились "хрущобы", так ли это было - неизвестно.
Дружить с выходцами из Романовки считалось делом опасным, и с припозднившихся с
электрички граждан там до сей поры сдергивают шапки.
"Престижным" считался район возле скверика, где жила их старая подруга
Родионовна и где унылые хрущевские пятиэтажки чередовались с помпезными
сталинскими домами, построенными в пятидесятых для ученых. Дома считались
хорошими, хотя в них то и дело прорывало отопление и почти не текла горячая
вода, ибо после кончины "отца народов" прошло уж больше чем полвека, и за эти
полвека их ремонтом отродясь никто не занимался. Пьяненькие сантехники, в духе
журнала "Фитиль", гремели советскими фибровыми чемоданчиками, смолили вонючие
самокрутки и говорили жильцам, что "льеть кипяток, туды ее в качель, а как ему
не лить, когда трубы - решето, того гляди из унитазов попрет!". Жильцы пугались
и как приговора ждали, когда "попрет" из унитазов, и писали жалобы в мэрию, а
оттуда отвечали, что на ремонт "нет бюджета".
Еще был престижный район на самой окраине - там строили кирпичные коттеджи и
опрятные невысокие домики, этажей в шесть, и там была "инфраструктура", то есть
свои сантехники с мобильными телефонами, своя помойка и свой магазин, но зато
вокруг простирались свекловичные поля и пустырь до самой Москвы-реки, и Хохлов
не хотел туда переезжать, предпочитал жить в центре.
Он купил квартиру неподалеку все от того же скверика с Циолковским, сделал в ней
евроремонт, то есть побелил все стены и на пол настелил ковролин, и в первый же
месяц его залил верхний жилец, глухой интеллигентный дедок, доктор наук, учитель
и наставник Виктора Ильича Авербаха. Дедок открыл в ванной воду, чтобы
набралась, ибо вода из труб не шла, а "сикала", как выражалась мать, и уселся
смотреть программу "Время". Что-то в этой самой программе взволновало его до
глубины души, и про ванну он позабыл, а вода все "сикала", и "насикала" целую
ванну, и перелилась, и затопила Хохлова. Стены и потолки стали серыми, ковролин
вздулся, потемнел и пошел фиолетовой химической плесенью, и Хохлов решил, что
наплевать, затевать новый ремонт он ни за что не станет.
Галчонок добавила в его "берлогу" неповторимый штрих - разбросала везде свои
вещи, которые Хохлов называл литературно "разными капотами", а не литературно
так, что и повторить невозможно, и разложила книги по информатике, чтобы Хохлов
не забывал о том, что она не просто домашняя хозяйка, но еще и студентка -
видите, учится, вот и книжки кругом разбросаны, все как у настоящих студентов!...
Он приехал рано. Галчонка не было дома.
Не иначе к мамаше побежала или к недавно родившей подруге Тане. Вдвоем с
подругой они рассматривали младенца и обменивались бессмысленными замечаниями о
его, младенцевой, попе - одной казалось, что попа "пошла прыщами", а другая
считала, что это не "прыщи, а аллергия". Бабушка с одной стороны утверждала, что
это от памперсов, и младенца "переводили" в пеленки, а бабушка с другой стороны
утверждала, что это от грудного молока, и тогда Таню переводили на другой
рацион. Мамаша Галчонка считала, что это от экологии, потому что самолеты летают
над городом и распыляют то, что она называла "рецепелентом", видимо, объединяя
"репеллент" и "рецептор" - ни тот ни другой не имели никакого отношения к
делу! - и от этого совершенно нет зимы и у всех повально прыщи на разных местах,
а тетя Галчонка считала: это от того, что во время беременности Таня пила
витамины, а нынче витамины - чистая химия, вот младенец и страдает.
Хохлов был в курсе всей этой объединенной женской вакханалии, сочувствовал
младенцу и был уверен, что у него, послушай он эти разговоры, сделалось бы
воспаление мозга.
На всякий случай с порога он позвал:
- Галчонок!
Не получил ответа, совершенно расслабился и решил, что не станет думать ни о
чем, пока не напьется чаю.
К чаю были хрустящие печеньица. Хохлову стало немного стыдно, что он увлекается
таким "женским" лакомством, и живот в последнее время приходилось втягивать,
чтобы нравиться себе в зеркале, но ему всегда было грустно пить чай "просто
так", "без всего", так что печеньица он исправно покупал. От них пахло сдобой,
настоящей сдобой, а не какой-то там ерундой, и он съел примерно полкоробки,
запивая чаем.
Потом подумал, сварил себе кофе и съел еще немного. На дне коробки теперь
болтались всего три печенья, но он твердо решил их не доедать, оставить на
вечер.
Оставить не получилось. Он все догрыз и теперь испытывал смешанные чувства. С
одной стороны - полного удовлетворения, с другой стороны - недовольства собой и
легкой грусти, что не осталось "на потом". Нужно будет выйти и еще купить.
Отступать было некуда - главное, печенье съедено! - и Хохлов сел думать.
Сначала он сидел и думал просто так, потом улегся и пристроил ноги на диванный
валик. Галчонок всегда его гоняла и говорила, что подушки от его ног засалятся.
Без нее хоть можно полежать с задранными ногами, ей-богу!
Устроившись таким образом, он немедленно начал задремывать, а дремать было никак
нельзя - случилось несчастье, даже не одно, а два подряд, и их необходимо
"разложить по полочкам", как говаривал профессор Авербах.
Хохлов снова сел и потер лицо. Спать хотелось невыносимо.
Можно снять носки и выйти босиком на балкон, на снег, и сон снимет как рукой, но
при одной мысли о такой экзекуции его передергивало. Ладно, если сосредоточиться
не удастся, он мужественно пойдет на балкон, решено!...
Он встал и походил по белой комнате, застланной серым ковролином с лиловыми
разводами, - дернул его черт делать этот самый евроремонт! Потом Хохлов вытянул
из принтера два листка бумаги и взял со стола ручку.
Нужно писать, а то ничего не понятно!...
Он сел и написал: "Кузя". Напротив Кузи поставил цифру "один". Снизу написал:
"Деньги" - и напротив поставил цифру "два", и еще приписал: "Мои".
Таким образом, пункт первый состоял из Кузи, а пункт второй из его, хохловских,
пропавших денег.
Слово "Кузя", написанное на белом листке хорошей бумаги, показалось ему очень
одиноким и таким несчастным, что у Хохлова вдруг ни с того ни с сего защипало в
глазах.
За что Кузю убили?! Кто его убил?! Кому он мог помешать, нищий инженеришка из
научного института?! Он ничего собой не представлял ни как ученый, ни как муж,
ни как отец - недаром Катька-зараза давным-давно бросила все свои попытки
сделать из него человека!
Он всегда был неловок, носил какие-то нелепые укороченные брючата, раздражал
всех вокруг рассуждениями о богачах и недоумках, захвативших власть, и по его
выходило, что богачами и недоумками стали все, кто нашел работу в бизнесе или
получает иностранные гранты. Он вечно плохо выглядел, зимой всегда гундосил, ибо
был простужен с первого декабря по тридцатое апреля, но все же, все же...
Он был старый друг и когда-то "подавал большие надежды" и никому не делал
плохого до тех пор, пока не вздумал жениться на Родионовне! Впрочем, в этом тоже
не было ничего плохого, нормальная попытка "устроить свою жизнь", как пишут в
журналах, которые Галчонок читает в свободное от телефона и валяния на диване
время!
Хохлов подумал и приписал рядом со словом "Кузя" - "За что?".
Тут ему в голову, совершенно некстати и никак не сообразуясь с его нынешним
отчаянием, полезла развеселая опереточная ария "За что, за что, о боже мой, за
что, за что, о боже мой!". И вопрос "За что?" он зачеркнул и вместо него
написал: "Мотивы".
Ну, какие могут быть мотивы?!
Никаких мотивов не может быть.
Хохлов закурил в надежде, что вместе с сигаретой в голову придут умные мысли.
Мысли не пришли.
Он просто лежал, курил и ни о чем не думал.
Потом он стал думать про Кузю, про то, какой тот был нескладный человек - во
всем нескладный!... Он никогда не умел жить, боялся всего на свете - начальства,
гаишников, больших собак, здоровых мужиков! До такой степени боялся, что в своей
общежитской комнате держал под рукой топорик - отбиваться от тех, кто станет на
него покушаться! Кто именно мог на него покуситься, на его убогий, нищенский,
серый скарб, он не знал, но топорик всегда держал.
И Катька-зараза его бросила!... А Кузя даже с ребенком не смог сохранить хорошие
отношения, хотя поначалу Катька все таскала к нему в общежитие мальчонку, чтобы
тот погулял с папочкой, да и после никогда не препятствовала их встречам! А Кузя
только рассказывал всем, как ему повезло, что Катька не знает истинных размеров
его зарплаты, не знает, что он еще и "сверху" получает, и таким образом набегает
долларов четыреста, а Катька думает, что у него, как у всех, - четыре пятьсот в
рублях, и до смерти рада, когда он ей дает алиментную тысчонку!
И вот его убили.
Когда позвонила Ольга Пилюгина, Хохлов сидел в дежурной части на единственном
стуле с ободранной спинкой и ждал, когда до него дойдет очередь. Фанерная дверь
сильно хлопала, когда в нее вваливался народ в милицейских ватниках и гаишных
куртках, и ледяной воздух обдавал Хохлова с головы до ног. За стеклом хрипела
рация, за прутьями "обезьянника" маячили фигуры - они стояли у решетки, держась
за нее смуглыми немытыми руками, и их влажные черные глаза были печальны, словно
у инопланетян, недоумевающих, как они оказались на этой планете. На плиточном
полу стояла лужа от растаявшего снега, и все проходящие расплескивали грязную
воду, а пересесть было некуда. В этот момент позвонила Ольга и сказала, что
Кузя... убит.
Хохлов стал переспрашивать, дуть в трубку, кричать, чтобы повторила, потому что
он ничего не понял, а когда понял, то не поверил!... Ольга повторила и еще
сказала, что убили его ночью и недалеко от их подъезда.
- Но его же Димон провожал, - растерянно сказал Хохлов. - И у вас двор
охраняется!
- Вот именно, - проскрипела Ольга и повесила трубку.
С тех пор, с самого утра, он так и не мог с ней связаться - на звонки она не
отвечала.
По сравнению со смертью Кузи пропажа денег уже казалась делом второстепенным и
неважным, хотя Хохлов понимал, что деньги придется искать самому. Побывав в
дежурной части, он проникся сочувствием к людям в ватниках, с желтыми от
усталости лицами. Они входили и выходили, топали ногами, обивая снег с ботинок,
поднимались на второй этаж или оставались на первом покурить и снова уходили.
Ему даже как-то совестно было думать, что его сто тысяч долларов должны искать
они. Дались им его сто тысяч!...
Хохлов стряхнул пепел в кофейную чашку и одним глазом поглядел на листок.
Пункт второй, собственно говоря, вот эти самые деньги и есть. Очень много денег.
Кто их упер?... Кто мог их упереть, если никто о них не знал, даже Вальмира
Александровна! Иногда Хохлов утаивал от своей орлицы и коршуницы некоторые
финансовые дела. Утаивал, потому что был уверен, что есть вопросы, о которых
посторонним людям лучше не знать. Он часто работал с провинциальными заводами,
которые до сей поры расплачивались черным налом, и ничего поделать с этим было
нельзя! И неудобно, и стремно, и этот самый нал нужно в руках нести, а потом еще
на поезде везти или на самолете, но что тут поделаешь!
Что поделаешь, если законы устроены таким образом, что провинциальному заводу
легче самому себя с молотка продать, чем соблюсти все нормы и формы! Что
поделаешь, если принцип "хочешь жить - умей вертеться" во многих случаях имеет
самый прямой и ясный смысл - если не успеваешь оглядываться по сторонам, налетят
лихие махновцы, отберут последнее, а самого тебя порубят шашками в мелкий
винегрет. Махновцы, как и в те лихие и далекие времена, могли налететь
неизвестно откуда - хоть из налоговой, хоть из администрации, хоть из Счетной
палаты, Минфина, Минюста, а может, из ставки местных братков, которые
вознамерились на директорское место посадить своего человечка, а завод
перепрофилировать на выпуск дешевой водки!...
Хохлов, как большинство предпринимателей средней руки, никакими деньгами не
брезговал - наличные тоже брал, и перевозил, и переносил, и трясся, если сумма
была большая. Не столько за деньги, сколько за собственную шкуру!... Вот так и
появились у него в сейфе сто тысяч долларов, которые он не успел довезти до
банковской ячейки.
Теперь попробуй объясни, что это за деньги, да откуда, да почему наличные, и где
на них документы, если всех документов - липовый договор, в котором проставлена
липовая сумма, да еще объясни так, чтобы того самого директора не подвести,
который ему, Хохлову, выплатил деньги черным налом!
Сигарета обожгла пальцы, и Хохлов затолкал окурок в чашку. Вот приедет Галчонок,
даст ему за все эти окурки в чашке по башке и еще за то, что он лежит, задрав
ноги на диванный валик!...
"Я не знаю, что делать", - подумал Хохлов, и еще он в этот момент подумал, что
надо бы нажраться до потери сознания и таким, очень мужским и понятным способом
на время отодвинуть решение всех трудных вопросов.
Будет скандал, будет просто ужасающий скандал - Галчонок терпеть не могла, когда
он пил, караулила, провожала взглядом каждый стакан и зудела о том, что он
сопьется, что полстраны спилось, что у мамы на работе... что у тети Зины на
работе...
Поутру после попойки она его никогда не жалела, громко и отчетливо выговаривала
за то, что он. Хохлов, совсем распустился, скоро начнет пропивать вещи и пропьет
ее, Галчонка, нательный крестик и мамино колечко, что алкоголизм требует
лечения, что Хохлов слабовольный, коль не может раз и навсегда бросить эту
заразу.
Слабовольный Хохлов, пока она выговаривала ему, сидел на кровати, держал руками
голову, чтобы не раскололась, большими пальцами еще придерживал глаза, чтобы не
вылезли из орбит, качался из стороны в сторону и мечтал, чтобы Галчонок куданибудь
сгинула вместе с ее холодным и острым, как гвозди, голосом, который
впивался ему в череп.
Пить дома нельзя. Нужно опять ехать к Димону или, на худой конец, к Родионовне.
У Лавровских тоже нельзя, там Света в некотором роде еще хуже Галчонка. Света в
обличительных речах всегда нажимала на детей и их бедственное положение при
папаше-алкоголике и его пьющих дружках!...
Хохлов сел. Теперь его занимал только один вопрос: как бы быстро и аккуратно
напиться. Он даже представил себе стакан, круглый такой, с тяжелым дном, и в нем
на три четверти виски - самый легкий путь к свободе!...
Виски в доме нет и быть не может, Галчонок повывела все запасы. Придется бежать
в гастроном на площади, который нынче стал называться супермаркетом, но Хохлов
отлично помнил, как в незапамятные времена за десять копеек там можно было
купить молочный коктейль с легкой кружевной пенкой, которая поднималась над
краем граненого стакана, и от одного вида этой пенки у маленького Хохлова
начинали течь слюнки, а десять копеек были не всегда!
Хохлов проворно спустил ноги с дивана, скомкал лист, на котором недавно написал
"Кузя" и "деньги". Нужно спешить, ибо неизвестно, когда прибудет Галчонок.
Он был уже в куртке, когда в дверь позвонили.
Он на секунду замер, потом длинно и неслышно выругался сквозь зубы, но делать
было нечего, только покориться. Он покорился и открыл.
- Мить, - с порога сказала Ольга Пилюгина, тяжело дыша. - Мить, они забрали
Димона и думают, что это он убил Кузю.
- Кто?! - изумился Хохлов.
Он моментально позабыл про виски, про гастроном, про молочный коктейль, про все
на свете.
Ничего подобного он не ожидал.
Ольга сделала шаг, но не вошла, а привалилась плечом к косяку. У нее было
бледное лицо, и только щеки горели с мороза.
Они стояли, смотрели друг на друга и молчали, а потом она спросила:
- Ты что, уходишь? Или только пришел?
- Я? - удивился Хохлов. Он лихорадочно соображал, кому и как могло прийти в
голову, что Пилюгин убил Кузмина.
Да ну, бред, бред!...
- Можно мне войти?
- Ну конечно! - спохватился Хохлов. - Кто его забрал?! Когда?! Куда?
- В милицию. - Ольга вошла, скинула яркую белую шубу и почему-то не повесила ее
на крючок, а бросила на обувную полку. - Его допросили и увезли. Митя, это
ужасно! И пепельница еще!...
Она прошла в комнату, села на диван, взяла хохловские сигареты и закурила.
Хохлов продолжал стоять и таращиться на нее в растерянности.
- Подожди, я не понял ничего, - сказал он наконец. - Ты мне толком...
- Да что там объяснять! - крикнула Ольга и махнула рукой. Сигарета выпала у нее
из пальцев и покатилась по ковролину. Она подобрала ее, сунула в рот и еще раз
глубоко затянулась. - Утром он пошел на работу, милиция к тому времени уже
приехала. Он увидел... Кузю... и...
- Оля!
- Да, - быстро среагировала она. - Я не заплачу. Я не заплачу, не волнуйся. Он
им сказал, что Кузя вечером был у нас, а потом ушел. Он сказал, что провожал
его.
- Я понял, понял, дальше что?!
- Господи. - Ольга закрыла лицо ладонями. Сигарета дымилась между пальцами. -
Господи. Зачем он пошел его провожать?!
- Оля!
- Какая-то соседка видела, что они долго стояли у подъезда, а потом... потом...
подрались. Димон Кузю стукнул, Кузя упал. Больше она ничего не видела, потому
что испугалась и убежала домой. Так она сказала... милиции.
- Твою мать!...
- А утром еще пепельницу нашли. Ну, нашу пепельницу, с русалкой! Нашли в снегу,
недалеко от места, где Кузю... убили. Говорят, что этой пепельницей Димон его
убил, понимаешь?! Стукнул в висок. У него... у Кузи повреждения в области височной
кости.
- Мать твою!...
- И получается, что когда Димон пошел его провожать, то уже собирался его
прикончить и для этого взял из дома пепельницу.
- Твою мать!...
- Димона увезли, а я... к тебе приехала. Они сказали, что поедут в институт, им
нужны доказательства. Хотя их начальник утверждает, что и без доказательств все
ясно.
- Мать твою!...
Ольга докурила, прищурилась и затолкала бычок в кофейную чашку. Она сидела на
самом краешке дивана, сильно выпрямившись, мороз сходил с ее щек, лицо стало
совсем бледным, только на скулах горели два маленьких пятнышка.
- Мить, у тебя есть выпить?
- Твою мать!...
- Это значит есть или нет?
- Нет! - гаркнул Хохлов и стал бегать по ковролину взад-вперед. - Это же
невозможно... мать твою! Димон убил Кузю пепельницей?! Да это бред, бред!
- Ты пойди в милицию и скажи им, что это бред.
- Я там уже был сегодня. У меня деньги украли из офиса.
Ольга не обратила на его слова никакого внимания.
- Митя, мы должны найти того, кто убил Кузю. Менты искать не станут, у них есть
Димон, наша пепельница и факт драки, зафиксированный в протоколе. - Она вдруг
улыбнулась, и Хохлов подумал: лучше бы не улыбалась. - Видишь, как быстро я
научилась выражаться... как в телевизоре выражаются.
- В институте скажут, что Пилюгин был с Кузей на ножах, потому что Кузмин не
разрешал ему проворачивать темные коммерческие дела, - задумчиво проговорил
Хохлов. - И считай, все, дело закрыто.
Ольга посмотрела на него и медленно кивнула.
Хохлов перестал бегать по комнате, сел на диван и замолчал надолго.
- Митя, ты же умный, - жалобно сказала наконец Ольга. - Кроме тебя, никто не
поможет, Митя! Ну, у тебя же есть мозги! Ты самый первый из аспирантов диссер
защитил. Нет, Кузя раньше.
- У меня просто куча мозгов, чтобы защищать диссеры, - возразил Хохлов. - Но я
не умею расследовать преступления.
- Так научись, твою мать!... - крикнула Ольга, и слезы опять показались у нее на
глазах. - Или... ты связываться не хочешь? Ты лучше сразу скажи, я... я пойму.
- Да ни хрена ты не поймешь, - сказал Хохлов. - Ты за Димона глотку перегрызешь,
это нам со второго курса известно!
- Тогда говори, что делать, Митя! Думай быстрей и говори!...
- Делать, делать... - пробормотал Хохлов, - что нам делать... Значит, так. Ты на
машине?
- Ну конечно.
- Значит, берешь машину и дуешь в гастроном за виски, колбасой и батоном. Потом
заезжаешь за мной, и мы едем к вам.
- Зачем?
- Осматривать место преступления, - буркнул Хохлов. - Или там менты дозорных
оставили?
Ольга покачала головой:
- Нет там никаких дозорных. Только ленточки висят. А как Димона увозили, весь
двор видел. У нас же маленький двор, ты знаешь. Все вышли смотреть, как его в
машину сажают. Все по правилам, головой вперед. - Она опять улыбнулась, и опять
Хохлов подумал: лучше бы рыдала и рвала на себе волосы. - Это так страшно, Митя.
Если бы ты знал, как это страшно!...
Мысль, пришедшая ему в голову, тоже была страшной, и он не мог оставаться с ней
наедине. Он должен был спросить и не знал, как это сделать. И все-таки должен!...
Хохлов сбоку посмотрел на Ольгу, помолчал, вздохнул глубоко и спросил:
- Оль, а Димон не мог... ты прости меня, конечно, но Кузя кого хочешь может до
исступления довести... а Пилюгина он всю жизнь доводил... Димон... не мог его двинуть
так, что...
Он говорил все медленнее, потому что Ольга повернулась и теперь смотрела ему
прямо в лицо. У нее были страшные глаза, должно быть, оттого, что зрачки сильно
расширились, как у слепой.
Хохлов сбился и замолчал.
- А мне наплевать, Митя, - сказала она наконец. - Мог или не мог, какая мне
разница!... Я должна его спасти, и я его спасу.
- Черт тебя побери, Ольга.
- Тебя побери, Хохлов.
Таких страстей конец бывает страшен, вдруг подумал он, и ему стало весело.
Это было нелогично, не правильно, неуместно, но веселье - какое-то залихватское,
ухарское, разухабистое этакое - накатило, хоть гопака пляши!...
Вот, значит, оно как! Вот так, значит, бывает! Ей все равно. Она должна спасти
своего мужа от тюрьмы, и она его спасет.
До сегодняшнего дня, до их нынешнего сидения на диване, Хохлов думал, что так
бывает только в кино и никогда не бывает в жизни. Ошибся.
Ольга поднялась с дивана, взяла чашку, в которую они курили, и пристально
посмотрела внутрь, как будто собиралась гадать на кофейной гуще или, вернее, на
сигаретных бычках.
- Мить, - спросила она дрогнувшим голосом, - а мы придумаем, как его спасти?
- В случае чего наймем адвоката Пери Мейсона, - буркнул Хохлов. - Давай,
Пилюгина, дуй за водкой, и поедем уже.
- Ты же сказал - за виски.
- Ну, дуй за виски. И заезжай за мной, а я пока позвоню.
Позвонить ему не удалось Через пять минут после Ольгиного ухода явилась
Галчонок. Она была в оскорблении чувств "после вчерашнего", то есть после того,
как любимый уехал, хлопнув дверью, и дома не ночевал, а Хохлов об этом позабыл.
Об оскорблении чувств то есть.
Она вошла, посмотрела на Хохлова и отвернулась, когда он привычно сунулся, чтобы
ее поцеловать.
- У нас беда, - сказал Хохлов, хлопая себя руками по бокам, как наседка
крыльями. Он всегда таким образом пытался определить, где у него кошелек. - Кузю
вчера вечером убили. А Димона в каталажку упекли.
Про пропавшие сто тысяч он не успел сказать, потому что Галчонок потянула носом
и осведомилась, кто курил в квартире.
- Ольга курила. - Хохлов нашел кошелек, но денег в нем было маловато. Придется
заезжать на заправку,
...Закладка в соц.сетях
