Жанр: Электронное издание
Ustin-21
...звать-то!
Все это было очень загадочно - шились костюмы, покупалась специальная обувь, и с
партнершами вечно были какие-то сложные проблемы. Ольга в своем "шторном" ателье
частенько создавала для них немыслимые наряды и долго совещалась с родителями
партнерши, хороши они или плохи, особенно перед показательными выступлениями.
Перед ними начинались жуткая суета и ажиотаж, все перезванивались и сообщали
друг другу, что выступать будут на большой арене, а потом выяснялось, что нет,
все-таки в клубе, а после все менялось, и начинали опять готовиться к арене... и
снова к клубу. "Большой ареной" считались Дворцы спорта вроде Лужников, а клубы
были каждый раз разные, самое главное - чтобы был подходящий танцпол!
Хохлов в этом ни черта не понимал. Была б его воля и будь у него сын, он бы
отдал пацана на футбол или в теннис, где все понятно - вот площадка, вот мяч,
беги быстрее, лупи сильнее, и все будет отлично.
В клубе, где Степка выступал в эту пятницу, было очень много народу, и на
столиках стояли таблички с номерами - кому где сидеть. Родители волновались,
громко разговаривали с чадами, стараясь перекричать музыку, которую включили
"для разогрева". Вновь прибывшие родители оглядывали зал, шуршали портпледами, в
которых привозили костюмы, и со встревоженными лицами устремлялись в
"костюмерную", где дети переодевались.
Столик, за которым сидели Пилюгины, и Хохлов с Ариной, и еще Степкина партнерша
с родителями, стоял у самого танцпола, и на нем красовался номер три, и Хохлов
этим гордился. Номер три означал, что Степка высоко взлетел в неведомой ему
табели о рангах и у него высокий рейтинг, а Хохлов искренне считал, что делом
стоит заниматься только для того, чтобы быть в нем первым, самым лучшим, иначе и
заниматься не стоит!
Растрепка сидел у Ольги на коленях и все порывался занять свободный стул, но
мать не спускала его с рук, словно боялась, что если спустить, то с ним чтонибудь
случится.
Арина протолкалась от барной стойки, принесла какие-то соки и крохотные
бутербродики на блюде. Первое такое блюдо Хохлов уже съел и тут же принялся за
второе. Кроме него, никто ничего не ел.
Степка, которому не разрешили допить сок, от нечего делать стал приставать к
барышне.
- Натах, - спрашивал он, - а мне Вован сказал, что ты волосы красишь!
- А сам-то не красишь? - томно отвечала барышня, стреляя в него глазами.
- Я?! Не-а! А ты красишь, да?
- Ничего я не крашу! Это мой натуральный цвет.
- Ага, натуральный! Натуральный йогурт!
- Сам ты йогурт!
- Натах, Натах, ты только смотри ногу мне не отдави! Ты в прошлый раз ка-ак на
ногу мою встала! Я чуть не завопил прям!
- Я?! Тебе?! Да ты сам мне сколько раз...
- Степ, отстань от нее, - велела Ольга.
- Наташ, прекрати, - сказала Наташина мать.
Всем было ясно, что говорится это "просто так", для порядка, а вовсе не для
того, чтобы дети замолчали.
- А хочешь, я тебе сливочек напшикаю, - продолжал резвиться Степка, потрясая
баллоном со взбитыми сливками, который демократично предлагался в комплекте с
фруктами. - На клубничку! Перед выступлением в самый раз!
- Себе напшикай! Желательно на голову.
- Сейчас я тебе на голову!
- Мамотька, - спросил удивленный Растрепка, - затем сивки на гоову?
- Незачем, милый. Просто они шутят.
Степка переключился на Растрепку. Он зажал в зубах пучок зелени, завернутой в
лаваш, так что тот свешивался у него изо рта с двух сторон, и начал:
- Я злой и страшный серый волк! Я в поросятах знаю толк! Р-р-р!...
- Мам, он меня пуга-аит!
- А ты не бойся.
- А когда начнется-то? - Хохлов съел все бутерброды со второго блюда и
вопросительно посмотрел на Арину.
Примечательно, что она ответила вовсе не на вопрос, а на взгляд.
- Хватит, - сказала она решительно. - Лопнешь.
- Я?! - поразился Хохлов. - Я не лопну! Что тут было есть-то! Какие-то кнопки, а
не бутерброды.
- Мить, ты можешь сколько влезет есть, - вступил Степка. - Ты же не танцуешь!
- Ма-ам, он щиплется!
- Где?!
- Под столом!
- У него сейчас выступление, малыш. Он просто волнуется.
- Я не волнуюсь! - провозгласил Степка. - Вот нисколечко не волнуюсь.
В это самое время на танцпол вышел нарядный худощавый человек с пробором в
набриолиненных волосах, долго возился с аппаратурой, стучал по микрофону и чтото
неслышно говорил звукорежиссеру. Затем он шикарно расшаркался на все стороны,
провозгласил неизменное:
- Добрый вечер, дамы и господа!
И объявил, что показательные выступления танцоров в возрастной группе такой-то
начинаются!
Аплодисменты, туш!...
Музыка загремела, все куда-то побежали, как будто поднятые внезапным ураганом,
но быстро остановились и расселись по местам. Дети куда-то пропали, и Растрепка
наконец вывернулся из рук Ольги и уселся на свободный стул с гордым и взрослым
видом.
Хохлов искоса посмотрел на него.
Потом еще взглянул, прикидывая, спросить или не спрашивать, и решил, что сейчас
самое подходящее время.
Растрепка занят и не почувствует никакого подвоха.
Хохлов быстро прикурил и подвинул к себе пепельницу. И наклонился к малышу. Он
волновался, потому что от Растрепки сейчас зависело практически все - его,
хохловская, теория не стоит выеденного яйца без Растрепки! Если малыш скажет
совсем не то, что думает Хохлов, значит, конец. Нужно начинать все сначала.
- Растреп, - доверительно сказал он малышу на ухо, - ты зачем из окна пепельницу
выбросил? Ты же знаешь, что пепельницами не играют, в них курят!
Шоколадные глазищи в длинных девичьих ресницах распахнулись еще шире и
уставились на Хохлова.
Ох, какие глаза!... Всем девчонкам погибель, а не глаза! У парня не должно быть
таких глаз. И танцами парень заниматься не должен! Он должен быть в меру
грязный, может быть, с синяком, и играть в хоккей на площадке во дворе!
- Растреп?...
Малыш слез со стула, деловито придвинул его поближе к дяде, забрался обратно,
стал на колени и обеими ручками обнял Хохлова за шею.
- А ты никому не яскажешь?
- Скажу, - признался Хохлов. - Придется, милый!
- Да я же не посто так игал! - Горячее детское дыхание обожгло ему ухо, и Хохлов
покрепче прижал его к себе, такого маленького и все-таки уже увесистого, славно
пахнущего и озабоченного.
- Хорошо. Ты не играл. А зачем ты ее кинул-то?...
- Стоб никто не куил!
- Чтоб никто не курил, понятно.
- Степка сказал, кто куит, тот умьет! Я не хочу, чтоб ты умей! Или мама чтобы
умейла!
- И чтобы никто не умер от курения, ты просто выбросил пепельницу в окно, да?
Растрепка покивал. Ольга, не слышавшая ни слова, посмотрела на них.
- Вы на кухни куили! А куить вьедно!
- Я знаю, что курить вредно, мой хороший! А ты слышал, что мы разговариваем и
курим, да?
Растрепка опять покивал.
- Так ведь уже поздно было!
- А я пописать посел, - объяснил Растрепка беспечно. - Я засну, а потом мне
писать хочетя, и я пьесыпаюсь. Мама говоит, что я моедец! Я отучийся от
пампейся!
- Ты молодец, отучился от памперса, - похвалил Хохлов. - Ты просто умница!
- А мама не будит меня югать?
- Никто тебя не будет ругать! Только ты больше пепельницами не бросайся!...
Он еще теснее прижал Растрепку к себе, вдыхая его запах, и Ольга спросила:
- Что?
- Все нормально, Оль! Все хорошо.
Растрепка перелез к ней на колени, и тут объявили Степкино выступление.
Зал зашумел и затих, из динамиков грянула музыка в стиле "латинос", и Ольга,
перекрикивая музыку, объяснила, что танец называется "Пасодобль".
Какое странное слово, подумал Хохлов. Странное и очень красивое, как в сказке.
Что же это за страна, где люди танцуют танец, который называется "Пасодобль"?!
Вышли танцоры, и Хохлов Степку не узнал.
Он не узнал его и даже воздуху в легкие набрал, чтобы спросить у Ольги, почему
Степка не вышел, когда его объявили.
Тот, кто вышел, был вовсе не Степка. И дело даже не в нарядах, которые
соответствовали слову "пасодобль" и казались немыслимо прекрасными.
Только что с ними за столом сидел самый обыкновенный пацан, который приставал к
брату и задирал барышню-соседку. Пацан пил сок, булькал животом и один раз
плюнул под стол, за что получил от Ольги нагоняй.
Сейчас на паркете был совершенно другой человек.
Он был взрослее и увереннее, у него появилась какая-то грация, осанка,
изящество, черт возьми, и губы его улыбались сами по себе, а глаза оставались
серьезными и сосредоточенными.
- Степка?! - сам у себя спросил Хохлов.
Родионовна услышала и покивала.
Барышня рядом со Степкой была прелестна и грациозна, и он управлял ею как хотел,
повелевал и командовал, и по всему было видно, что он - мужчина, мачо, а она
нежная, хоть и огненная, и в любую минуту готова ему подчиниться.
Откуда у совершенно русского Степки Пилюгина взялся такой бешеный латинский
темперамент, а у этой девочки такая огненная страсть?! Это они или не они?! И
может ли быть такое, чтобы человек вдруг переменился полностью, даже цвет глаз
стал другой?!
Или все дело в пасодобле?...
Все закончилось обидно быстро, и сигарета, про которую Хохлов позабыл, обожгла
ему пальцы. Он зашипел и сунул окурок в пепельницу.
Зал рукоплескал и повизгивал, Арина даже вскочила, чтобы поаплодировать стоя, а
Хохлов спросил у Ольги:
- Он... всегда так танцует?
- Он талантливый, - объяснила Ольга и посмотрела Хохлову в глаза. - В смысле
таланта он похож на своего отца. Только тот решает свои задачи, а этот, видишь,
танцует.
Степка сиял и кланялся и все еще был мачо, и его длинная и почему-то смуглая
рука легко держала невесомые пальчики партнерши, и у него была очень прямая
спина, развернутые плечи, вскинутая голова, и улыбался он победной улыбкой.
Люди не сидели за столиками, а стояли полукругом вокруг танцпола, так им
понравилось, как танцевал Степка, а увлекшийся пасодоблем Хохлов и не заметил,
как они встали.
Какой-то высокий человек бесцеремонно протолкался в первый ряд и принялся
аплодировать громче всех, так что на него с удовольствием оглянулся
распорядитель с набриолиненным пробором.
Степка сделал пируэт, перекинул партнершу на другую сторону, четким юнкерским
движением наклонил голову и тут заметил того самого человека, который
аплодировал громче всех.
И Хохлов его тоже заметил.
- Папа!!! - И уверенный в себе, грациозный и темпераметный мачо, бросив
партнершу, ринулся через танцпол, прыгнул Пилюгину на руки, изо всех сил стиснул
его шею и повис на отце, как маленькая обезьянка.
Пилюгин подхватил его под задницу. Степка судорожно прижимался к нему, прятал
лицо, и Хохлов вдруг перепугался, что мачо сейчас все-таки заплачет, как самый
обыкновенный маленький пацан!...
- Папа!!! Папочка!!!
Извиняясь на каждом шагу, Пилюгин протолкался к своим. Ольга уже столкнула с
коленей Растрепку и тоже примеривалась кинуться Димону на шею и, не стесняясь,
плакала, а Арина, наоборот, смеялась, а малыш во все стороны крутил головой, не
понимая, что случилось, и Степка, не отпуская отцовской шеи, вдруг стал болтать
ногами и задел бокал с недопитым соком и перевернул его на скатерть, и стакан
тоненько дзинькнул, и...
- ...и все! - Пилюгин допил чай из большой кружки и ложкой доел сахар. Ольга не
отходила от мужа и все время за него держалась, как будто он четыре года воевал
и случайно вернулся живым. - Они меня вытолкали, и я приехал. Я же знал, что
Степка сегодня выступает!
Они все сидели на кухне у Пилюгиных, которая совершенно изменилась и вновь стала
веселой и светлой, словно фея превратила тыкву в карету!...
- А вытолкали-то хоть под подписку?
- Какую подписку, Мить!
- Какую! Такую! Чтобы ты не смылся от правосудия!
Пилюгин посмотрел на Хохлова:
- Без всякой подписки меня вытолкали. Сказали - ты нам столько времени голову
морочил! Признайся, Митя, ты звонил кому-нибудь?
- Игорю Никоненко я звонил, - признался Хохлов. - Сегодня вечером. И третьего
дня тоже звонил.
- А что... ты ему говорил?
- Что я знаю, кто убил Кузю, и у меня доказательства есть, и что это вовсе не
ты!
- Митя! - вскрикнула Ольга. - Ты знаешь, кто убил Кузю?!
- Да я еще вчера знал и тебе это говорил, между прочим!
Ольга растерянно моргала.
- Ты говорил, что его убил таксист! Но это же ерунда, Митя!
- Это никакая не ерунда! Помнишь, я у тебя спрашивал про шторы? Ну, есть ли
шторы в Кузиной комнате?
- Помню, конечно.
- И ты мне сказала, что занавесок нет, помнишь?
- Ну, помню, помню!...
- Штор нет, а соседний дом есть! И я туда съездил и нашел квартиру, в которой
живет молодая мать с ребенком. Ребенок не спал, она его качала, на руках носила,
ходила по квартире и видела в окно, как тот человек громил Кузину комнату! И
человека она видела, и белую машину, которая сбоку от общаги стояла. Машинатакси,
все как по писаному. Я совершенно точно знал, что хоть кто-нибудь из дома
напротив должен был видеть в Кузином окне свет среди ночи. Я знал, что так не
бывает, чтобы все в доме спали как убитые и ничего не видели! И я просто это
проверил!
- Как?!
Хохлов пожал плечами:
- Как, как! Я стал обходить квартиры, с первого этажа. На третьем живет мамаша с
ребеночком, вот и все дела.
- Митя... - благоговейно проговорила Арина Родина.
- И все сходится! Зажигалка. Такси, которое впускал и выпускал дворник Хакимка.
Такси, которое стояло возле детской площадки! Такси у общаги, которое видели из
окна соседнего дома. И штаны засаленные! Помните, баба Вера сказала, что у Кузи
были засаленные штаны, она их видела, когда он на лестнице стоял!
- Ну?...
- А я точно помню, что у Кузи были совершенно новые штаны. Когда они с Димоном
вот тут по дивану катались, у него даже бирка магазинная вылезла из-за ремня. А
засаленные штаны бывают у таксистов!
- Это спорный вывод, - сказала Ольга, подумала и поцеловала Димона в щеку.
Просто так. Потому что он воевал четыре года и неожиданно вернулся живым.
- И он все знал! И про деньги Кузя вполне мог ему рассказать, потому что он
свой! Он абсолютно свой!
- А пепельница? - тихонько спросила Арина. - Откуда она взялась?
- А про пепельницу, - веско сказал Хохлов и поднялся, - вы вот у кого
спросите! - И он показал на Растрепку, который пальцем доставал из компота
вишни, старательно жевал и косточки прятал в кулачок. - У борца с курением.
- А? - спросил Растрепка.
Ольга и Арина переглянулись.
- Как?!
- Девица Наталья Павловна из восемнадцатой квартиры, которая видела, как ты,
Димон, подрался с Кузей у подъезда, упреждала меня, что под окнами вашего
аристократического дома ходить не следует, - подняв вверх указательный палец,
внушительно проговорил Хохлов. - Ибо жильцы кидают из окон что ни попадя. Вот,
например, когда они с собачкой Милоном бежали домой, нечто, похожее на камень,
просвистело как раз мимо головы нашей девицы! И как раз когда она была под
вашими окнами!
Тут Хохлов утратил свой лекторский тон и перестал указывать перстом в небеса. Он
оперся руками о стол и по очереди оглядел всех собравшихся.
- Ну, все укладывалось в схему, - сказал он и хлопнул ладонью по столу. - Кроме
этой проклятой пепельницы! Ну никак я не мог понять, откуда она взялась! Откуда
появилась в сугробе?! Кузя зачем-то взял ее с собой?! Димон решил покурить на
улице именно в эту пепельницу?! Все чепуха, все! А когда Наталья Павловна
раскололась... ну, то есть рассказала мне про камни, которыми жильцы кидаются из
окон, я подумал, что это и есть наша каменная русалка! А выкинул ее Растрепка, в
пылу борьбы с курением.
- Я табулеточку поставил, - сообщил Растрепка с набитым ртом. - Отклыл окошко и
выбьясил. Стобы никто не умей.
- Чтобы никто не умер, - повторил Димон растерянно. - Ты выбросил пепельницу,
чтобы никто не умер от курения, да, сынок?
Растрепка важно покивал. Косточки уже не помещались у него в ладошке, и он стал
по одной выкладывать их на стол.
Димон Пилюгин взялся за голову, наклонился вперед и стал качаться из стороны в
сторону.
- Эта пепельница! - вдруг крикнул он и перестал качаться. - Единственный и самый
убийственный аргумент. Я понятия не имел, я даже предположить не мог, как она
могла там оказаться! Я все время об этом думал, по ночам думал только про эту
проклятую пепельницу! Но экспертиза выяснила, что на ней нет следов крови, и
вообще на снегу тоже было мало крови.
Ольга стремительно обняла его, и они некоторое время так посидели.
- Ну, вот следствие и решило, что Кузю убили в другом месте. Ну все, - сказал
Пилюгин и похлопал жену по спине. - Ну, все, все. Свари нам кофе, Ольга.
- Какой еще кофе на ночь глядя?! Чаю зеленого, снотворное, и всем спать! Степ,
ты меня слышишь? Давай быстро в ванную!
- Иду, мам.
- Свари мне кофе, Оль, - повторил Пилюгин. - Мить, я не знаю, конечно, но я бы...
- Не знает он! - пробормотал Хохлов. - Зато я знаю. Нам нужно довести дело до
конца и сдать подполковнику Никоненко готового убийцу, хоть он и говорит, что
этим делом занимаются областные, а он московский! Но мне почему-то хочется сдать
гада именно ему. А тебе, Димон?
- И мне хочется.
- Значит, так и поступим.
- С ума сошли? - с ужасом спросила Ольга. - Я никуда вас не пущу! Димка, даже не
думай!... Тебе что, мало?! И... и...
- Не кричи, - сказал Пилюгин, взял ее за руку и притянул к себе. - Кузя - это
наше дело, Оль. Больше ничье. Прав Хохлов.
- Дима, ты ненормальный! Арина, скажи что-нибудь, что ты сидишь как истукан! Они
же, видишь, куда собрались!...
- Они уже все решили, Ольга, - сказала Арина. - Мы их не остановим, разве ты не
понимаешь?
- Умница, - похвалил Хохлов. - Просто молодец. Соображаешь. И вообще волноваться
совершенно не из-за чего! Нас двое, а он один.
- Но он убийца! - Это крикнула Ольга.
И Хохлов, и Пилюгин улыбнулись одинаковыми улыбками, полными мужского
превосходства, означавшими, что женщинам все равно объяснить ничего нельзя, да и
не нужно!... Они, мужики, должны довести дело до конца, и точка.
Мужчины идут на войну, женщины плачут дома.
Странно было идти на войну, когда все уже почти хорошо, когда дома горит уютный
свет, когда дети собираются в ванную и ссорятся из-за того, кто пойдет первым, а
у женщин такие родные и добрые лица! Странно, и очень не хочется, и в прошлой
жизни Хохлов ни за что не пошел бы ни с кем воевать, но все изменилось, когда
убили Кузю.
Одного из них убили, а второй как будто умер сам, только некого похоронить, и уж
лучше было бы похоронить и поплакать над могилой, чем так, как сейчас, и
Пилюгину еще только предстоит об этом узнать!...
Их было четверо, а стало вдвое меньше - большие потери, которые никак нельзя
возместить, но можно поставить точку и жить дальше, стараясь не вспоминать и
все-таки вспоминая!
Вот примерно так думал Хохлов, и ему очень хотелось поставить эту самую точку.
Они доехали очень быстро - в их городке до всего можно добраться за пять минут,
а пешком пройти из конца в конец всего-то за час!...
Они доехали и еще некоторое время сидели в машине, курили и не разговаривали.
Очень на войну не хотелось.
Хохлов думал, что зря он потащил Димона из дому среди ночи, когда того только
сегодня выпустили из каталажки, а Пилюгин думал, что зря он втянул друга в такую
скверную историю. И обоим очень хотелось повернуть назад, и будь они в
одиночестве, каждый непременно повернул бы, но они были вдвоем, и признаться в
слабости - означало струсить.
Мальчики всю жизнь играют в войну, и самое тяжкое преступление в этой игре -
струсить. Никак нельзя!...
- Пошли? - спросил Хохлов и задавил в пепельнице сигарету. - Раньше сядешь -
раньше выйдешь! Пошли, Димон!
Не отвечая, Пилюгин полез из своей двери. Было темно, тихо и очень морозно, и
дверь громко хлопнула, как выстрелила, в неподвижном выстуженном воздухе.
Они поднялись на третий этаж по скверной подъездной лестнице, Хохлов первый,
Пилюгин за ним.
- Как ты думаешь, откроет?
Не отвечая. Хохлов нажал кнопку звонка, но за тонкой створкой не раздалось
никакой трели, и тогда он сильно постучал в косяк двери.
За пыльным оконцем на лестничной клетке вставала луна, в морозной дымке
казавшаяся призрачной и зыбкой, и больше всего на свете Хохлову хотелось уехать
домой, к Родионовне, к собаке Тяпе и щенкам.
- Кого принесло? - спросили за дверью громко. - Чего надо?
- Это я, Хохлов. Открывай!
Воцарилось молчание, потом послышалось бормотание и звук отпираемого замка.
- А чего тебя принесло на ночь глядя?! Мне завтра на работу! Потерпеть не мог,
что ли?!
И дверь распахнулась. Желтый свет ударил по глазам, и Хохлов зажмурился на
секунду.
- Ты чего, не один, Митяй?! Кто это за тобой прется?!
- Это я, - сказал вошедший Пилюгин и захлопнул за собой дверь.
Хозяин сделал шаг назад. Лицо у него изменилось.
- Ты?! - спросил он и с трудом сглотнул, как будто судорога прошла по кадыку. Он
передернулся и еще отступил назад. - А ты... откуда взялся?! Тебя же менты
забрали, ты брата моего убил!
- Я не убивал, - сказал Пилюгин.
- Он не убивал, - повторил Хохлов. - Ты его убил, Максим. И мы это знаем. И ты
это знаешь. Так что давай без фокусов!
Про "фокусы" говорили в каком-то сериале, и Хохлов сказал про них только потому,
что вспомнил сериал, но все это совсем не походило на кино.
Не так он представлял себе финал греческой трагедии, когда зло наказано, а добро
торжествует. Не было фанфар и победного пения труб и горнов, не было золотого
сияния правды в вышине, а в этой самой вышине сияла желтая лампочка, и в комнате
работал телевизор, отсвечивая синим.
- Я не знал, что ты в такси устроился работать, - сказал Хохлов и шагнул
вперед. - Если бы знал, я бы раньше все понял! А так мне все время казалось, что
я где-то делаю ошибку - ну, не мог Кузя чужому человеку рассказать про свои
несметные сокровища и про то, что он теперь заживет по-другому! А все дело в
том, что человек был не чужой, а свой! Уж такой свой, что ближе некуда! Кузя
подрался с Димоном, сел к тебе в машину и стал жаловаться, что Пилюгин на него
наезжает, а он, Кузмин, теперь богатый человек, миллионер почти! Чем ты его
стукнул, Максим? Бутылкой? Монтировкой?
- Да... ты... ты... что ты городишь, мать твою!...
Максим Кузмин зацепился за что-то ногой, ухватился за стул, стул поехал и
загрохотал.
"И о погоде, - вещал телевизор бодрым женским голосом. - С прогнозом на завтра
вас познакомит научный сотрудник..."
Хохлов мимолетно удивился тому, что жизнь не кончилась, что телевизор продолжает
бодро болтать о погоде, и научная сотрудница с жеманными губками что-то говорит
и водит руками, показывая циклоны и антициклоны!
- Я никого не убивал! Я не убивал!
- Ты убил. Ты ударил его так сильно, что он... умер. И ты еще возил его, мертвого,
по городу, хватило у тебя выдержки! Ты приехал в общагу, нахлобучил его шапку и
пошел искать эти самые миллионы! Не нашел и решил, что они у Арины, про нее ты
все знал, и пошел к ней, и стал искать там, и опять не нашел! Зато ты бросил у
нее свою шапку, и я понял, почему Кузя оказался в сугробе в мороз без нее! А
Кузю ты свалил возле дома Пилюгина. Ты знал, что женщина гуляла с собакой и
видела, как они дрались, и был уверен, что все спишут на него, и так оно и
вышло! Поначалу... Теперь Максим отступал к окну, а Пилюгин и Хохлов надвигались
на него, и Хохлов говорил, не останавливаясь:
- Димона забрали, но я знал, что он не мог Кузю убить! И я стал искать и нашел
зажигалку, на которой было написано "городское такси"! А потом ты избил
Родионовну, и у нее я нашел шапку. Только вот у Кузи был портфель. Куда ты его
дел? Выбросил? Или пожалел?
Максим вдруг сделал странное движение глазами, в другое время Хохлов ни за что
не заметил бы этого, особенно в неверном свете прогноза погоды, который,
кажется, все продолжался в телевизоре, но сейчас он замечал все.
Он был на войне и больше всего на свете хотел, чтобы война эта закончилась и он
с победой вернулся бы домой, к Родионовне, Тяпе и щенкам! Он не мог себе
позволить чего-нибудь не заметить!...
Большими шагами он подошел к серванту, у которого одна дверца была оторвана, и
вытащил из-за него синий Кузин портфельчик, который тот получил на какой-то
научной конференции.
- Не выбросил, значит, - сказал Хохлов. - Себе приберег? Или кому подарить
хотел?
- А пошел ты, сволочь! - крикнул Максим Кузмин. - Когда он мне стал говорить,
что у него теперь полтинник долларов, я чуть с ума не сошел! Я копейки считал,
на десятку в день жил, одни супы из пакетов жрал, а он, гнида, столько денег
огреб! И еще хвастался, как на этой суке женится, на курорт ее повезет! Ладно бы
вкалывал, а то всю жизнь жопу протирал!
Он орал, изо рта у него брызгало, и Хохлов брезгливо посторонился.
- Мой брат, мой собственный брат, твою мать! Всю жизнь я только и слышу, какой
он умный, какой гениальный! Какой гениальный, твою мать? Урод! И мне заливал,
что деньги уже получил, мол, они у него в кармане! Ну, я и дал ему по башке!
Просто так дал, а он хлипкий, зараза! Глаза завел, голову запрокинул, и того!... А
денег-то у него не было! Не было у него бабок!
- Ты все врешь, сука, - произнес Хохлов на ровной ноте. - Ты ударил его не
кулаком. Ты его ударил чем-то тяжелым в висок. И смеешь говорить, что не
собирался убивать?! В суде все расскажешь!
- Вот тебе суд! Видал? Хрен тебе собачий, а не суд!
Максим кинулся к окну, ударил в хлипкие створки, стекло ахнуло и жалобно
зазвенело.
- Держи его!! - заорал Пилюгин, но Максим уже перемахнул через подоконник и
пропал.
- Твою мать!! Мать твою!!!
Голова к голове они высунулись в окно.
Черный человек лежал на белом тротуаре. Он силился подняться и никак не мог, он
даже ползти не мог, хотя подтягивался на руках и подтаскивал странно вывернутые
ноги.
- Третий этаж, - сказал Пилюгин, тяжело дыша. - Небось ногу сломал.
- Лучше бы он шею сломал, - пробормотал Хохлов. - Вызывай ментов, Димон. Все.
Конец истории.
И они посмотрели друг на друга, а потом еще раз вниз и одинаково стали тащить из
карманов мобильные телефоны, а после Хохлов осторожно поставил Кузин портфельчик
на стул, и холод вваливался в распахнутое окно, и внизу стонали и матерились, и
залаяла какая-то собака, и...
...и Родионовна решила, что он должен повесить это
Закладка в соц.сетях
