Жанр: Электронное издание
Ustin-21
... - произнес Хохлов равнодушно. - Вранье. Ты чего теперь, Димка,
геройствуешь? Гадом быть не можешь, вину на себя хочешь взять, на зону пойти? За
любимую женщину, мол, заступился, и все такое?! Опомнись, Лавровский! Опомнись
уже! Я тебя сто лет знаю! Нет, двести! Ты что, думаешь, я поверю, что это ты все
придумал?! Кишка у тебя тонка, Лавровский!
- А вдруг... вдруг он... и вправду это все... организовал? - простонала Вальмира
Александровна. - Митенька, не губите... Митенька... Пожалейте... Одна она у меня, нету
больше никого, помирать буду, стакан никто не подаст...
- Ваша племянница вам тоже не подаст, - сказал Хохлов, у которого внутри все
мелко тряслось от странной смеси жалости и бешенства. - Она у вас из-под матраца
сберкнижку достанет, а вам на лицо подушку положит, чтобы быстрей помирали!
- Я тоже, тоже виновата!... Я дома сколько раз говорила, что вы деньги часто
оставляете, хотя наличность нельзя в офисе держать, но откуда же я знала!...
Девочка моя, ласточка моя... золотая!... Да скажи ты ему, что это... не ты... не ты... -
Вальмира отняла ото рта руку, всмотрелась в племянницу и вдруг спросила с
ужасом: - Или ты? Ты?!
- Идите вы! - огрызнулась племянница. - Вы мне хоть когда-нибудь денег давали?!
А я тоже человек, я девушка и жить хочу, а не прозябать! Мне деньги нужны,
деньги, а не ваше дерьмовое участие!...
- Лавровский, - позвал Хохлов громко. - Чья была идея? Ее?
- Ее.
- Ах ты, мокрица, сучок болотный! Заткни свою поганую пасть и не разевай больше
никогда!...
- Ключи ты у меня взял?
- Я. Она велела.
- Когда?
- Давно, еще на майские праздники. Она все говорила и говорила про деньги, что у
нас их нет, а у тебя есть, что от большого немножко - это не воровство, а
дележка, что это очень просто, а я не смог, не смог ее... остановить!
- Ну да, - согласился Хохлов. - Не смог. Ты ей сказал, что у меня в сейфе много
наличности?
- Ну, ты же долго не привозил, Мить! Понимаешь, я не хотел, не хотел!... -
Лавровский сунулся к самому столу, и Хохлову пришлось податься назад вместе со
стулом. Лавровский плакал, и слезы, крупные, чистые, падали на бумаги. - Я не
хотел, ты пойми, Мить! Я даже потом, когда мы уже... я хотел тебе все рассказать и
деньги отдать, но она их спрятала!
- За рулем в ее машине, когда она охранника опаивала, ты сидел?
- Я, Мить. Я не хотел! Не хотел! Но денег же у меня нет совсем, и Светка все
пристает - дай денег, дай!!. И тут Кузя еще... Кузя все говорил, что у него теперь
есть деньги, что ему удалось... Я думал, Светка не простит, не простит мне, если...
Я виноват, Мить! То есть я не виноват, это все... все... жизнь такая...
- Вот интересно, - протянул Хохлов задумчиво. - А что ты Светке сказал, когда
ночью пошел воровать? Что ты идешь деньги добывать?
- Нет, Мить, нет, ну, что ты! Я сказал, что ты напился, с Галей разругался, и
мне нужно ехать, потому что ты пьяный, в милиции драку устроил, и я... поехал,
Мить!
- Понятно, - пробормотал Хохлов. - Понятно.
- Сопля зеленая, разнюнился, подонок! А ну развяжи меня! Ну!! Кому сказала!
Хохлов глянул на Ирину. Она все грызла ремень и пыталась содрать путы, и такая
воля к победе вызывала некоторое уважение.
- Рисковая ты девка, племянница! Прямо к офису сегодня подкатила! А вдруг бы
тебя охранник узнал?!
- Да-а, охранник! Ты думаешь, я дура совсем?! Я же знаю, что он у тебя больше не
работает! Мне эта сопля зеленая рассказала, гаденыш, слабак!...
- Митенька, - прорыдала Вальмира Александровна. - Что же теперь с нами будет?!
Что будет, Митенька?
- Мне нужны мои деньги, - Хохлов встал и подошел к окну. - Прямо сейчас, и все
до копейки.
Лавровский сунулся сзади:
- Они у нее, Мить, она мне даже посмотреть на них не дала! Они все у нее, до
последней копеечки! До центика то есть.
- Нету у меня никаких денег! - заявила племянница и с усилием сложила пальцы в
кукиш, после чего захохотала. - На пленке меня нету! Лица-то моего не видно! Я
же готовилась, я узнавала! Ну, что?! Съел, пенек пучеглазый?!! И видеозапись
вообще не доказательство! И отпечатков нету, я в перчатках была! И на суде
отопрусь, так что ты на Колыму пойдешь, а не я! А что я любовница его, так это
по Уголовному кодексу не запрещается! И по ночам на машине кататься не
запрещается тоже!... Ну что?! Съел, съел?! Только теперь хлебало закрой,
начальничек! Нету у меня зеленых, нету, нету!
- Значит, так, - сказал Хохлов. - Прямо сейчас ты привозишь мне деньги. Все до
цента. Если помаду себе покупала, придется возместить. Ты же, рыба моя, деньги
не мои тиснула. Ты тиснула деньги, которые мне за работу серьезные люди
заплатили! А им этих доказательств - выше крыши! Они тебе не суд! Мне-то что? Ты
в крайнем случае здесь можешь часок-другой посидеть, пока я их службу
безопасности вызову. А они приедут и сами будут разбираться, есть у тебя
"зелень" или нет ее!
- Митенька, - простонала Вальмира Александровна, - пощадите сироту... она одна
ведь у меня, нету больше никого... А ты говори, где деньги, паршивица! Говори
быстрей, что застыла!
- Ну, короче, я звоню, - решил Хохлов. - Скажу, что я тебя поймал, а они пусть
дальше сами с тобой лясы точат!
Тут вспомнился ему участковый уполномоченный Анискин-Никоненко и история про
банкира. В той истории тоже доказательств не хватало, а виновных все-таки
наказали. Вот и Хохлов собирался наказать.
Он вытащил из кармана телефон, потыкал в кнопки и приложил к уху.
- Стой, - сказала племянница. - Стой, я отдам тебе бабки. Не звони никому.
Хохлов кивнул, но трубку от уха так и не отнял.
- Але, Паш, - сказал он, когда ответили. - Здорово, это Хохлов. Ты подошли когонибудь
из своих бойцов, мне нужно тут... в одно место барышню проводить. Я бы сам
проводил, но мне... мараться неохота. Подошлешь? Ну, тогда я жду. Бывай, спасибо!
Олигарх, - пояснил он собравшимся, указывая на трубку. - Никак нам без его
бойцов не обойтись. Чтобы ты не вздумала дурить, киса моя!
- Я тебе не киса! Все вы, мужики, сволочи, сопляки, уроды! Ненавижу вас!
Ненавижу!
- Дмитрий Петрович! - Тут Вальмира Александровна сползла со стула и бухнулась на
колени. - Не доводите до суда, пожалейте вы меня! Меня, старуху, не позорьте
смертным позором! У нас городок-то всего ничего, все ж узнают, все до одного! Я
же за всю жизнь ни копейки чужой не взяла! Ни копеечки!...
Хохлов смотрел, как она стоит на коленях перед ним, пожилая женщина, в
распластавшейся шубе, с трясущимся несчастным старым лицом, как льются ее слезы
и капают с подбородка.
- Встаньте, Вальмира Александровна! Что вы, на самом деле!...
- Не губите! Отец родной! Не губите, хоть меня-то пожалейте, я же вам верой и
правдой столько лет!...
Хохлов морщился, и внутри у него все морщилось, тряслось и ухало, и он не знал,
что делать, и готов был сквозь землю провалиться!...
А потом он решился, и сразу полегчало, как будто тиски разомкнулись.
- Хватит рыдать! - велел он Вальмире. - Возьмите себя в руки! Не будет никакого
суда. Вы слышите? Не будет! Заявление из милиции я заберу.
Вальмира перестала всхлипывать и уставилась на него.
- Деньги ваша племянница мне вернет. Мы с ней вместе поедем, когда бойцы
подгребут. Ее саму я в городе больше видеть не желаю. Пусть куда хочет
перебирается и там чем угодно занимается!
- Ты чего? - спросила племянница с искренним и веселым изумлением и перестала
грызть ремень. - Добрый, что ли?!
- Я злой, - отрезал Хохлов. - Поэтому деньги ты мне вернешь не только сполна, но
и с процентами. Пятьдесят процентов у меня ставка за заем. С тебя еще пятьдесят
штук.
- Где я их тебе возьму, уродина?!
- А мне все равно, - заявил Хохлов. - Квартиру продашь, машину, что там у тебя
еще есть? Перстеньки, колечки, сережки? Тоже продашь! Недвижимость у нас тут, в
пригороде, конечно, дешевле, чем в Москве, но все равно не копейки, так что
наскребешь. Пока не наскребешь, я тебя из города не выпущу, поняла? Я
договорюсь, и боец будет с тобой в сортир ходить. Сроку на все даю тебе... - Он
подумал. Все смотрели на него. - Даю две недели. Как раз успеешь.
- Кто это за две недели квартиру продает, а?!
- А мне все равно, - повторил Хохлов. - Вальмира Александровна, встаньте!
Та тяжело поднялась с колен, недоверчиво глядя на него.
- Не будет суда? - спросила она и шмыгнула покрасневшим носом. - Отец родной!
Господи! Не будет?
- Не будет никакого суда, - повторил Хохлов. - Нас с вами и так жизнь наказала.
Меня за доверчивость, а вас... за любовь к племяннице. Будет с нас и этого.
- А... а... я, Мить? - Это Лавровский спросил.
- А ты пошел вон отсюда, - сказал Хохлов. - Все.
- Как... все?
- А так. - И тут Хохлов первый раз за весь этот многотрудный разговор посмотрел
на него. - У тебя дети. Уходи куда хочешь, ищи себе работу, делай что хочешь.
Только я прошу тебя, Лавровский! Я тебя очень прошу!
Тут он резко встал, и Лавровский шарахнулся от него назад, к стене, испуганно
тараща измученные глаза.
- Я очень прошу тебя, Лавровский!... Больше никогда не разговаривай со мной! Ты
понял?! Со мной и с моими близкими! Ты умер, понял?! Нет тебя! И больше никогда
не будет.
Хохлов тяжело дышал, и пот выступил на его лбу, и перед глазами плавали какие-то
червячки и точки. Он закрыл лицо руками, Ирина смотрела с интересом, а Вальмира
Александровна все плакала горючими неутешными слезами.
Финал греческой трагедии.
За окном медленно и бесшумно проплыла большая черная машина и остановилась перед
крыльцом.
- Ну, вот и бойцы, - сам себе сказал Хохлов и потер лоб. Невыносимо ему было, и
хотелось, чтобы трагедия скорее завершилась. - Разговор окончен, поехали за
деньгами. Давай, давай поднимайся, красавица!
- У меня руки затекли, уродина!
- Ноги не затекли, идти можешь? Ну и отлично!
- Господи, - пробормотала Вальмира Александровна, еще утром бывшая орлицей,
бесценным сокровищем, с которым шеф носился как с писаной торбой. - Господи, да
как же это так вышло-то?...
- Судьба, ма тант1 (Моя тетушка (франц.), - проговорил Хохлов. - Судьба-индейка!
И, взяв за сумку племянницу и толкая ее перед собой, он вышел из своего кабинета
прямиком к сотрудникам, которые так и стояли, выпучив глаза, посреди комнаты, и
он голову мог дать на отсечение, что припадали к замочной скважине и к стенам, и
в это время с улицы зашел огромный молодой мужик в куртке нараспашку, и кивком
поздоровался со всеми, и...
...и ничего у них не вышло.
Ничего. Свидание не состоялось.
То есть оно состоялось, конечно, но все с самого начала пошло не так, как
хотелось.
Их обоих мучила неотвратимость и обязательность того, что они собираются друг с
другом "переспать", и вот-вот сейчас "переспят", как только Хохлов остановит
машину перед засыпанным снегом домиком.
Домик он купил несколько лет назад, опрятный, чистенький, с черепичной крышей и
белыми оштукатуренными стенами, и объявил всем, что у него теперь своя "дача" и
к нему можно приезжать. Вся компания с удовольствием стала приезжать, всем
хватало места в маленьком домике, и сколько здесь было выпито и съедено,
рассказано смешных, страшных и правдивых историй!... Сколько раз дети ссорились
из-за баскетбольного кольца, сколько раз Арина рыдала над своей загубленной
жизнью за домом, у гамака, сколько раз Ольга ее утешала!...
И именно потому, что здесь было так много всего... общего, дружеского, простого и
ясного, для интимного свидания это оказалось не слишком подходящее место!
Арина все время ерзала, потому что на ней был совершенно новый и очень неудобный
лифчик, а еще она знала, что не умеет целоваться! Когда-то в юности такой
приговор ей вынес тогдашний кавалер. "Научись сначала целоваться! - сказал он с
непередаваемой иронией в голосе. - А потом на свидания приходи!"
Словно торопясь отделаться от того обязательного, что нависло над ними, как
дамоклов меч, и делая вид, что им обоим очень этого хочется, они занялись
бестолковой и неловкой любовью на диване, и сразу же после "случившегося" Хохлов
пошел топить камин и курить, а Арина перебралась в темную спальню, натянула на
голову одеяло и лежала долго и бездумно, как в пустоте.
Потом пришел Хохлов, лег на свою половину, не спал, опять курил и не сказал ей
ни слова, и под утро она все-таки заснула.
Утром пошел снег, и Арина, открыв глаза, долго соображала, какой нынче день и
какое, вообще говоря, время суток. Сообразить было трудно, и пришлось лезть за
часами, которые тоже показывали нечто невообразимое.
Она долго смотрела на них, пока наконец не сообразила, что они перевернуты вверх
ногами. Она вздохнула, перевернула их, опять ничего не поняла, опять
перевернула, но время не прояснилось. Тогда вместо часов она решила повернуть
собственную голову так, чтобы циферблат оказался наконец у нее перед глазами, и
тут Хохлов сказал хриплым спросонья голосом:
- Что ты крутишься? Шею свернешь! Полдесятого.
Откуда он взял, что полдесятого? На улице была темень, и как будто что-то
шуршало - снег терся о беленые стены, сек их, налегал изо всех сил.
- Нужно ехать. - Голос стал еще более хриплым, и с правой стороны что-то
завозилось, словно впавший в спячку медведь поворачивался на бок. - Дороги
завалит, мы отсюда не выберемся.
- У тебя же джип, - робко сказала Арина в ту сторону, где ворочался Хохлов, - а
джип - это машина, которая не застрянет там, куда другая не доедет!
Медведь фыркнул, кровать содрогнулась, и он встал - темный силуэт на фоне темной
стены.
- Пойду в ванную. Или хочешь первая?
Боже сохрани!... Арина не хотела первой.
Чтобы уйти в ванную, нужно встать - прямо у него на глазах! - пролезть мимо,
повернуться задом, еще некоторое время идти до самой ванной, и только после
этого можно будет закрыть за собой дверь!
Когда дверь за ним закрылась, Арина нашарила выключатель, зажгла тусклую
лампочку и огляделась. Наготу прикрыть решительно нечем. Она не захватила с
собой халат, ей это даже в голову не пришло! Джинсы, то ли ее, то ли хохловские,
валялись на полу, сверху была навалена еще куча одежды, а на куче наивно и
стыдливо белел ее лифчик, словно сдернутый в экстазе, хотя никакого экстаза не
было и в помине!
Господи, почему ей так не везет?!
Ей столько лет "это" представлялось именно в их общем с Хохловым исполнении, и
вот оно так позорно провалилось.
Фигуристам не удалось получить высший балл за исполнение обязательной программы.
Впрочем, выступление в произвольной тоже не произвело особого впечатления на
судей!
Арина вылезла из кровати и стала торопливо натягивать на себя одежду, морщась от
незнакомого мужского запаха, который пропитал за ночь все вокруг, кажется, даже
ее кожу. Она понюхала свою руку в сгибе локтя и продолжала одеваться в каком-то
неистовстве. Джинсы показались ей странными, когда она их натянула, и
выяснилось, что это хохловские. Разобранная и разрушенная постель, которая
непристойно светилась в сумерках зимнего утра, не давала ей покоя, и, отшвырнув
джинсы, она в два приема кое-как набросила на нее громадное неудобное покрывало.
Ну и пусть, думала она все время, ну и пусть так!
Ничего не вышло, и не надо нам ничего такого! Ну и пусть! Только бы выбраться
отсюда и доехать до дома, а там уж она решит, что делать: то ли немедленно
утопиться, то ли все-таки дождаться зарплаты и купить себе какие-нибудь
сногсшибательные джинсы на все имеющиеся деньги, а потом просто тихо умереть с
голоду.
Когда Хохлов вышел из ванной, она была "полностью готова", как английская
аристократка перед приемом, и они уехали, даже не выпив кофе, и всю дорогу
молчали, и он высадил ее у арки, даже во двор не завез, развернулся и пропал в
снежной пурге, которую взметнули задние колеса его автомобиля.
Арина побрела домой.
Ужасно хотелось есть, и было понятно, что еды никакой нет - из-за "душевной
смуты", как говаривала учительница литературы Ольга Валерьевна, описывая
состояние то ли Достоевского, то ли Чернышевского. Арина два последних дня до
исторического "уик-энда" не заходила в магазин, валялась на диване и страдала.
Что делать?... Ну вот что теперь делать?...
Все обошлось. В буфете на самом видном месте обнаружилась непочатая пачечка
"Макфы" - пестренькая, веселая, утешительная!... Торопясь от голода, Арина
вскипятила чайник и сварила себе небольшой тазик макарон и натерла приличную
горку сыра.
Утешая себя тем, что от таких макарон не полнеют - "твердые сорта пшеницы" какникак,
- она съела целую тарелку и положила себе еще и сверху посыпала сыром.
Макароны аппетитно дымились, сыр аппетитно тянулся, и жизнь потихоньку
налаживалась.
Ладно, как-нибудь! Может, еще все и обойдется! Может, они останутся друзьями -
фу, какая гадость и пошлость, в духе женских романов или сериалов! Они
расстаются, но их уважение друг к другу так велико, что они находят в себе силы
остаться друзьями!
Какими еще друзьями, черт побери!...
Макарон осталось совсем мало, и она выложила все, и в том, как они дымились на
тарелке, было утешение, и спокойствие, и удовольствие от того, что сейчас будет
вкусно.
Ну и пусть, подумала Арина, как давеча утром. Ну и пусть!...
Звонок в дверь застал ее врасплох над драгоценными макаронами, которые уже
кончались. Она никого не ждала - мама знает, что она на "уик-энде", и Ольга
знает, а больше прийти к ней некому!
Оказалось, что есть кому.
Пришла соседка.
Арина Родина понятия не имела, как ее зовут, знала только, что у нее есть
довольно пожилая дочь, Арининого возраста, и собака пекинес, лающая тонким
голоском и выкатывающая при этом глаза.
Соседка была склочная и неприятная, с Ариной никогда не здоровалась, и дочь тоже
не здоровалась. Кажется, им не нравилось, что Арина иногда по вечерам играет на
пианино пьесу Чайковского из цикла "Времена года". Это была единственная пьеса,
которую она знала наизусть со времен музыкальной школы, а доставать ноты ей
всегда было лень.
- Почему деньги не сдаете? - Голос был такой, как будто Арина украла у нее
драгоценного пекинеса и держит его в заложниках.
- Какие деньги?
- Если бы вы чаще ночевали дома, - сказала соседка "с подковыркой", - вы бы
знали, что жильцы собирают деньги на металлическую дверь.
Боже мой, подумала Арина Родина. И еще она подумала о стынущих на тарелке
макаронах.
- Я давно сдала Анне Сергеевне, - ответила она со всем возможным достоинством,
на которое была в данный момент способна. - Извините меня, я занята.
И сделала попытку закрыть дверь, но соседка кинулась грудью и не дала.
- Деньги уполномочена собирать я, а не Анна Сергеевна! Будьте добры, сдайте мне!
- Я уже сдала Анне Сергеевне, и если вам нужно, пойдите и возьмите у нее!
- Нет, это вы, девушка, пойдите и возьмите!
- До свидания, - Арина предприняла вторую попытку закрыть дверь.
- Вы хамка! - взвизгнула соседка, навалилась и остановила дверь. - Что вы себе
позволяете?! Как вы разговариваете со старшими?! Вы что, думаете, мне очень
приятно ходить по квартирам и выколачивать деньги из разных хамов и негодяев?!
Арина моргнула. Она не ожидала ничего подобного.
- Вы думаете, вам все позволено?! Раз за ней бандиты на джипах таскаются, так
она и распустилась совсем! На рояле тренькает по ночам, денег в кассу не вносит!
А дверь в подъезд вечно открытая стоит, я на первом этаже живу, между прочим, а
на улице мороз! Я честный человек, и нет у меня средств, чтоб обогреватели
импортные покупать! Нет на вас прежней власти, все заполонили, проклятые
проститутки!...
- Хотите, я дам вам денег на обогреватель? - предложила Арина и прищурилась.
Что-то нужно было делать - щуриться, притоптывать, барабанить пальцами - что
угодно, лишь бы не вцепиться в соседкин шиньон, из которого лезли шпильки. - А
деньги на дверь я сдала председательнице нашего кооператива Анне Сергеевне и
второй раз сдавать не собираюсь!
- Не собирается она! Поглядите на нее! Да я сейчас участкового вызову!... Да
таких, как ты, к позорному столбу надо ставить!... Гулящая!... Бабушка такая
приличная женщина была, а эта на джипах раскатывает и думает, что ей все
позволено!... А еще интеллигентку корчит! Да я...
- Вон!!! - заорала Арина Родина на весь подъезд так, что далеко внизу пекинес,
видимо, проснулся, выпучил глаза и зашелся заливистым лаем. - Вон отсюда! И
чтобы духу твоего здесь не было!!
Соседка схватила себя за халат где-то в области горла, попятилась, и тапочка
слетела с ее ноги, и она стала растерянно шарить, чтобы нацепить ее.
- Пошла отсюда! - И Арина Родина, до сей поры корчившая из себя интеллигентку,
сделала неприличный жест. - А деньги на дверь я сдала еще раньше, чем ты! То
есть чем вы!...
Даже в припадке буйного помешательства она не могла назвать человека в два раза
старше себя на "ты"! Она захлопнула дверь, но через секунду снова ее распахнула
и еще крикнула вслед соседкиной спине, чтобы никто не смел вообще приближаться к
ее квартире, и только после этого вернулась за стол и жадно доела подостывшие за
время схватки макароны.
Странное дело, но от стычки ей вдруг полегчало, словно вскрылся какой-то нарыв,
и все еще больно, но понятно, что уже отпустило и дальше будет заживать.
Когда в дверь снова позвонили, Арина Родина взялась двумя руками за стол,
некоторое время постояла и потом вытащила из ящика половник.
В случае чего, решила она, съезжу ей половником. По шиньону не больно, зато
какой эффект!...
С половником в руке, очень решительная, она прошагала к двери и наотмашь
распахнула ее.
- Черт тебя побери, Родионовна!
- А?!
- Бэ! Ты мне чуть в глаз не дала!
На площадке стоял Хохлов, только в последнюю минуту успевший избежать рокового
удара судьбы. В руке у него были три жухлые гвоздички, обернутые целлофаном.
- Хохлов?! Откуда ты взялся?!
- От верблюда, - ответил Хохлов. Он отводил глаза, и лицо у него было
странным. - Почему ты с половником?
- По кочану, - сказала Арина. - Ты же уехал.
- Я приехал.
Она ничего не понимала. То есть она совершенно искренне ничего не понимала, он
видел это абсолютно точно. Надо же быть такой идиоткой!...
- Ну?
- Что - ну?
- Мне можно войти? - И он показал жухлыми гвоздичками на дверь.
- Ах да! - спохватилась Родионовна. - Просто я думала, что это соседка... А ты...
проходи... Проходи, Митя!
И он прошел. Она вошла за ним, закрыла дверь и естественным движением сунула
половник на полочку под зеркалом, как будто там ему было самое место.
После этого она покосилась на него, растерянно потерла щеки и спросила:
- А ты... чего приехал?
Хохлов стащил ботинки и подал ей букетик.
- Это тебе. Только они, наверное, замерзли. Хотя баба, которая их продавала,
сказала, что в тепле отойдут. Но я бы ей не очень верил, потому что она была
совершенно пьяная.
- Спасибо, - растерянно сказала Арина и приняла гвоздички. - Холодно на улице?
- Ужас.
Цветы были сморщенные и почерневшие по краям.
- Сейчас я найду вазу, поставлю их и сварю тебе кофе. У меня совершенно нет еды,
потому что я думала, что успею в магазин, и мы уехали, а потом... Сейчас, я только
цветы поставлю...
- Выкинь их в помойку, - посоветовал Хохлов, взял ее за щеки и поцеловал глубоко
и бестрепетно, и еще сильно, и страстно, и горячо, несмотря на холодные с мороза
губы, и еще как-то очень уверенно и вкусно.
- Это все не правильно, - сказал он потом. - Давай сначала.
- Что?
- Все. Давай сначала все.
Арина обнимала его, и целлофановый пакетик от гвоздик шуршал по его свитеру, и
Хохлов повернулся, вынул пакет у нее из рук и аккуратно пристроил рядом с
половником.
Она смотрела на него, и он видел, как у нее расширяются зрачки.
- Все дело в том, что ты старый друг, - сказал он приглушенно.
- Я друг, - согласилась она, - Конечно, не очень старый, но уже пожилой.
- Вот именно.
И он опять поцеловал ее. Гвоздички теперь не мешали, и она обнимала его изо всех
сил.
- Я думала, все кончилось.
- Что ты, - удивился он. - Еще ничего не начиналось. То есть началось, но... както
не так, как мне хотелось.
- Это из-за меня, да? - спросила она и потерлась о него носом. - Я все
испортила, да?
- Ты испортила мне жизнь, - пожаловался Хохлов. - Давно. Когда собралась замуж
за Кузю. Или еще немного раньше, когда твоя бабушка пекла лепешки, а я тебя
учил... постой, чему я тебя здесь учил? Теории вероятностей?
- Теории функции комплексного переменного.
- Точно, - подтвердил Хохлов с удовольствием, будто она сказала ему что-то очень
приятное. - Точно. Так и есть.
Он прижимал Арину к себе, гладил по спине, и ей казалось, что его большая рука
обнимает ее всю, словно он держит ее на ладони, закрывая со всех сторон, и это
было странное чувство.
- Хохлов, - вдруг спросила она, - ты уверен, что тебе нужна именно я? А? Уверен?
Он неспешно целовал ее в висок и, оторвавшись, велел:
- Не задавай идиотских вопросов!
"Хорошо, - подумала она с замирающим восторгом. От виска, в который он ее
целовал, мурашки шли по всей голове, даже макушку пощипывало. - Как скажешь. Я
не буду задавать тебе глупых вопросов. Я не буду делать ничего такого, что не
понравилось бы тебе. Я буду просто чувствовать, впитывать, ловить каждое
мгновение, и пропади оно все пропадом!... Я слишком долго ждала. Или не ждала, а
только сейчас придумала, что ждала именно его, с его пожухлыми гвоздичками,
холодными губами, твердой шершавой щекой и запахом мороза и какого-то сложного
одеколона?..."
Раньше все было не правильно, а сейчас стало правильно, неловкость, которая
почти не давала ей дышать в первый раз, вдруг вся куда-то делась, и она стала
ласкаться к нему так, как никогда и ни к кому не ласкалась.
Арине вдруг стало наплевать, что именно он о ней подумает, и подумает ли вообще,
и вдруг ей захотелось свести его с ума, вот просто взять и свести, так, чтобы он
тоже не мог дышать и тоже чувствовал только холод в затылке и еще что-то такое
непонятное в позвоночнике, и неукротимый, неуемный, сумасшедший восторг, когда
понимаешь, что лодку несет прямо к водопаду, но нет никакой смертельной
опасности, а если и есть, так наплевать, оно того стоит, ведь нельзя же не
попробовать вот так, хоть один раз в жизни, но именно так, когда от страха
...Закладка в соц.сетях
