Жанр: Электронное издание
Ustin-21
...закрываешь ладошками глаза, а лодку все несет и несет, и кружится голова, и в
последний момент, отняв ладони, вдруг видишь перед собой радугу, а под ней весь
мир, от самой мелкой песчинки и до самой далекой звезды, и понимаешь, что он
огромен и прекрасен, и он принадлежит тебе, пусть только один миг, но
принадлежит, целиком и полностью, от края и до края!...
Она взяла Хохлова за уши, восторгаясь тому, какие это прекрасные,
необыкновенные, исключительные уши, поцеловала в подбородок, и потом еще в щеку,
и потом еще, не в силах удержаться, в губы, и еще и еще, хотя была совершенно
уверена, что не умеет целоваться, давным-давно кто-то сказал ей такую глупость,
и она почему-то в нее поверила. Начав целовать Хохлова, она совершенно забыла о
том, что решила свести его с ума, и опустила руки, только когда он попросил:
- Отпусти мои уши. Мне больно и ничего не слышно.
- А что ты должен слышать?
Он не знал. Какая разница?!
Он хотел ее так, что у него болело, кажется, даже в голове, и больше ни о чем он
не мог думать, и ему хотелось лечь с ней на кровать и уже сделать что-нибудь
такое, от чего перестало бы болеть, и чтобы она почувствовала и поняла... Нет,
чтобы ей казалось... Нет, чтобы она пришла в восторг... Нет, чтобы...
Мысли, носившиеся по кругу, медленно затухали, осыпались искрами, как гаснет
бенгальский огонь, и там, внутри, становилось черно, обморочно и щекотно, и он
боялся, что не дотерпит, а сколько еще терпеть, неизвестно, потому что она опять
взяла его за уши и опять принялась целовать, словно не понимала, что с ним
делается!...
- Пошли, - попросил он жалобным и неуместно глупым голосом. - Пошли, пожалуйста,
я больше не могу.
Кажется, она искренне удивилась, что куда-то нужно идти, и план соблазнения вотвот
рухнет, а она только начала оживать, словно ледяная корка, покрывавшая ее
внутри и снаружи, стала подтаивать.
- Митя?
Хохлов знал ее квартиру как свои пять пальцев и знал, что в большой комнате -
иногда она смешно называла ее гостиной - стоит брудастый короткий диван, который
нужно раскладывать в несколько приемов, а в маленькой - сибаритская, немыслимой
роскоши кровать, со столбиками и горой кружевных подушек.
Когда Арина купила себе эту кровать, Хохлов - ума палата - заподозрил было
неладное, что-то шевельнулось у него в голове, какая-то мысль пробежала вроде
той, что у обыкновенной, серенькой, затурканной переводчицы не может быть
кровати, при одном взгляде на которую с нормальным мужчиной делается нечто вроде
короткого содрогания во всех мышцах. С момента водружения кровати Хохлов
предпочитал в спальню лишний раз не заходить, от греха подальше, и сейчас решил,
что не пойдет ни за что!...
Не пойдет, и все тут!... Она, может, намеревается продолжать в том же духе еще
несколько часов, а ему для полного перегрева только еще кровати не хватает! И
так обороты двигателя взлетели до максимума, того и гляди заглохнет, а он не
может так перед ней опозориться!
Кое-как, волоча ее за руку - она все лезла его целовать, - Хохлов дошел до
дивана и пристроился там, и это изменение положения оказалось еще хуже, потому
что старая подруга Родионовна немедленно взобралась к нему на колени.
Она взобралась к нему на колени - боже праведный, помоги мне, я же ни в чем не
виноват! - обхватила его с двух сторон длинными джинсовыми ногами, запустила
руки в волосы, прижалась грудью, животом, всем телом и опять стала целовать.
Все, мрачно решил Хохлов. Все пропало.
Она целовала его в лицо, и за ухом, где становилось щекотно и тепло, и в шею, и
он жался от нее, чуть не уворачивался, и дышал все глубже, и решил, что должен
быстро вспомнить формулировку эффекта Джоуля - Томсона и его газодинамическую
составляющую.
Даже формулировку не вспомнил, не то что составляющую!...
Как, бишь, ее, эту составляющую?...
Потом он забыл про Джоуля вместе с Томсоном.
- Почему?... - спросил он, когда Арина дала ему возможность вздохнуть. - Почему
вчера ты не... не хотела меня?
- Что?...
- Ты ничего не хотела. Ты была как... снеговик.
- Я снеговик? - удивилась Арина Родина.
Щеки у нее горели, и губы горели тоже, волосы разлетелись, и кожа светилась
ровным розовым светом, как будто внутри у нее зажглась лампочка. Хохлов подцепил
пальцем майку и заглянул в вырез, чтобы увидеть лампочку, и не увидел.
Зато он увидел грудь в незатейливых кружевных кудрях давешнего лифчика, из-за
которого она почему-то сильно нервничала. Словно влекомый непреодолимой силой,
Хохлов медленно опустил руку в вырез, миновал кружевные кудри и потрогал ее
грудь так, будто никогда ничего подобного не трогал.
Так, словно не было предыдущей ночи, после которой они сели в машину, как чужие.
Так, как будто не было ничего на свете важнее.
Арина замерла. Хохлов изо всех сил старался не шевелиться. Он знал, что стоит
ему шевельнуться, и начнется необратимая цепная реакция, которая непременно
приведет к неконтролируемым последствиям.
А разве он может поступить так со старым другом?...
Не может. Не может. Не мо...
- Я давно хотел у тебя спросить. - Он чуть-чуть шевельнулся. Сидеть было
невыносимо. Руку держать там, где он ее держал, было невыносимо.
- А? - Она тоже старалась не шевелиться, и щеки у нее все разгорались и
разгорались.
- Какого цвета у тебя глаза?
- А?!
- Глаза, - выдавил Хохлов. - У тебя же были совсем другие глаза. Когда-то,
помнишь? Ну... не такие. Другие.
- А?!!
- Глаза, - настаивал Хохлов. - Я все смотрю, смотрю, они у тебя какие-то
странные.
- Глаза?! - Она помотала головой. - Хохлов, тебя на самом деле интересуют мои
глаза?! Вот именно сейчас?!
- Интересуют. И именно сейчас.
Она перестала Хохлова обнимать, вытащила его руку из выреза, проворно слезла с
коленей - он морщился, когда она лезла, - и куда-то ушла.
Ничего такого он не ожидал. Он получил необходимую передышку, и был ей не рад.
Его испугала пустота, которая вдруг образовалась вокруг него, как только Арины
не стало. Пустота была такая... осязаемая и такая неожиданная, что он вдруг
подумал, что дело зашло слишком далеко.
Любовь всегда представлялась ему в виде сосуществования двух разнополых
человеческих индивидуумов в одном, отдельно взятом и не слишком большом
пространстве. Есть люди, с которыми ты можешь сосуществовать, и тебя не
раздражает чавканье, с которым твоя вторая половина ест салат оливье, ее
колготки на трубе в ванной, волосы в раковине и окурки в блюдечке. Половину, в
свою очередь, не раздражает ноутбук в кровати, носки под диваном и забытые
третьего дня в микроволновой печи сморщенные, засохшие сосиски. И если все это
для остроты сдобрено некоторым количеством здорового секса, который не противен
обоим, - вот тебе и любовь.
Чудесная, надо сказать, вещь!...
Все заняты своими делами, и никто никому ничем не обязан. Если очень уж
припечет, можно какое-то время пожить "общей жизнью": ходить, к примеру, в кино,
или на концерт группы "Любэ", или съездить к ее мамочке на чай, или в Турцию -
поваляться на пляже. Потом, когда "общая жизнь" надоест, опять разойтись в
разные стороны - она сидит на кухне, качает ногой в стоптанной тапочке, курит и
разговаривает с подругой. Он в "кабинете", переоборудованном из бывшей кладовки,
на компьютере бьет гадов лучевым пистолетом с лазерным прицелом. В это время
никто не ездит к мамочке, и на концерт все ходят отдельно друг от друга. Ну, а в
постель ложатся вместе и там проделывают некий более или менее - в зависимости
от темперамента и настроения - зажигательный набор гимнастических упражнений,
после чего погружаются в сон.
Пилюгины с их взаимным обожанием, веселыми детьми и всякими прочими глупостями
не в счет, ибо из каждого правила есть исключения, только подтверждающие
правило.
Пустота, которая вдруг надвинулась на Хохлова так осязаемо и плотно, что
хотелось раздвинуть ее руками, в его представление о любви не входила, ну
никак!...
В это время хлопнула дверь и в комнату влетела Родионовна. Щеки у нее попрежнему
сияли, и на раскрытой ладошке она держала какую-то пластмассовую
штучку.
- Вот! - сказала она радостно и сунула штучку Хохлову под нос. - Понял теперь?
Он заглянул и ничего не понял.
- Что это такое?!
- Это линзы! - сообщила она и опять пристроилась к нему на колени, заполнив
пустоту до самого края. - Ну, вон они болтаются, видишь, зелененькие?
И они оба уставились на ее ладонь.
- Родионовна, - сказал Хохлов с изумлением, - так у тебя не глаза зеленые, а
линзы такого цвета?!
- Ну да!
И тут Хохлова накрыла такая волна безудержной, сумасшедшей, небывалой любви, что
он весь покрылся "гусиной кожей". От любви.
Он осторожно принял с ее ладони пластмассовую штучку, в которой болтались линзы,
со всех сторон обнял Арину и прижал к себе так сильно, как только мог.
Она притихла и затаилась, будто что-то понимала!...
- Родионовна, - сказал Хохлов, чувствуя, что голос его тоже подводит, словно
покрывается мурашками, пропади оно пропадом, - тебе кто-нибудь когда-нибудь
говорил, что в женщине должна быть загадка? Зачем ты мне приперла свои линзы?!
Чтобы я точно знал, что глаза у тебя ни черта не зеленые?!
- Ты же спросил, - ответила она тихо. - Не буду же я тебе врать, Митя.
- Не будешь? - переспросил Хохлов, отстранил ее от себя и посмотрел в глаза. -
Никогда не будешь?
Глаза у нее были серые, самые обычные, и еще она моргала, видимо, после своих
линз, и со странным благоговейным трепетом он поцеловал ее закрывшиеся горячие
веки, и потом еще под глазами, и брови, и щеки, и шею, и понял, что она почти не
дышит, и тихонько усмехнулся.
- Я тебя люблю, - громко сказал он своим необыкновенным голосом и шумно
вздохнул. - Я тебя люблю всю жизнь.
- Это не правда, - возразила она, не открывая глаз.
Он и сам знал, что не правда, но какая разница?!
Какая теперь разница, кого и когда он любил, если есть только она, и в данный
момент ему казалось, что всегда была только она, и только ее серые - самые
обыкновенные! - глаза всегда смотрели только на него, только ему она улыбалась
странной, загадочной женской улыбкой, ожидая того, что будет дальше, и это
только сейчас и должно случиться, а вчерашняя глупость не в счет!...
И еще ему казалось, что нет никаких исключений из правил - вот оно, правило! И
оно всегда выполняется, при одном лишь условии - что есть любовь, а у него есть
любовь, совершенно понятная, ясная, и ее можно потрогать, обнять, посадить к
себе на колени.
Вся любовь, которая только есть на свете, о которой писали старик Шекспир,
старик Петрарка, старик Роберт Берне, умерший, помнится, в тридцать семь лет,
оказалась вполне осязаемой и материальной и сейчас сидела у Хохлова на коленях,
и он держал ее за бока.
Даже не будучи Петраркой, он как-то очень отчетливо понимал, что это она и есть.
Старая подруга Родионовна, воплощение вселенской любви.
- Я тебя люблю, - повторил Хохлов настойчиво, потому что она должна была понять
хоть что-нибудь из того, что понял он. - Ты слышишь?
Она покивала.
Он взял ее руку и поцеловал в ладонь, удивляясь тому, какая это необыкновенная
музыкальная ладонь, отмеченная угловатой женственной грацией, и еще тому, что
такая возвышенная чепуха лезет ему в голову!...
Ладонь сжалась, и пальцы ухватили его за нос.
- Интересно, - шепотом сказала Родионовна в самое его ухо, - если долго тянуть,
у тебя вместо носа вырастет хобот?...
Хохлов хотел было выложить ей все, что он думает о хоботах и о том, откуда
именно они растут, но тут она его поцеловала в какое-то на редкость неудобное
место, в шею, и он забыл про хоботы.
Он никогда не задумывался о том, почему по научной классификации принадлежит к
классу позвоночных, а теперь понял. Он принадлежит к классу позвоночных, потому
что у него есть позвоночник, который сейчас окостенел, затвердел и покрылся
инеем, как у попавшего в снежную лавину динозавра.
Только что динозавр мирно ощипывал листву с реликтовых берез, реликтовых дубов
и, быть может, реликтовых кленов, но на него свалилась лавина, и он окостенел.
Окостеневший динозавр Хохлов сидел, сильно выпрямившись и глядя остекленевшим
взором в одну точку. Родионовна от шеи потихоньку переместилась к его груди, для
чего ей приходилось проводить серьезные работы, изворачиваться и то одной, то
другой рукой придерживать его джемпер, который все норовил вернуться на место и
скрыть от нее любимого.
Потом джемпер ей надоел. Она завозилась у Хохлова на коленях - он опять чуть не
заплакал, - сдернула с него джемпер и швырнула себе за спину. Некоторое
количество голого Хохлова оказалось теперь в ее полном распоряжении, и она
хорошенько им попользовалась.
Ледниковый период миновал так же внезапно, как и нагрянул, пришла даже не
оттепель, а великая жара, лед растаял, и динозавр Хохлов стек по спинке
брудастого дивана, так что одно плечо у него оказалось висящим в воздухе, другое
- зажато большим количеством несгибаемого поролона, а шея вывернута под
странным, неестественным углом. Должно быть, так и положено оттаявшим
динозаврам. Сверху на нем сидела Родионовна и проделывала ужасные вещи.
Его язык прилип к гортани, сердце сотрясалось так, что было слышно, казалось, в
скверике возле памятника Циолковскому, и дышать было трудно, очень трудно.
Бенгальский огонь, не простой, а какой-то на редкость здоровенный, загорелся
внутри, искры полетели, и там, куда они падали, все шипело и болело от ожогов.
Он все хотел что-то ей сказать и, кажется, сказал, а потом оказалось, что нет,
потому что они целовались отчаянно, а Хохлову было хорошо известно, что
невозможно говорить и целоваться одновременно.
Когда она стащила с него джинсы, Хохлов опять призвал на помощь Джоуля вместе с
Томсоном, и опять они ничем ему не помогли.
Все теперь держалось на тоненькой ниточке, и бенгальский огонь вот-вот должен
был ее прожечь.
В какой-то момент мир вокруг них перевернулся вверх ногами, по крайней мере, так
почудилось Хохлову, который видел теперь все будто со стороны, и оказалось, что
Родионовна неудобно лежит на диване, и Хохлов нависает над ней, и у нее широко
распахнутые серые глаза, и пылающие щеки, и приоткрытые в нетерпении губы, и она
нетерпеливо подгоняет его, словно не в силах дождаться.
Искра пережгла ниточку, все рухнуло, обвалилось и с грохотом покатилось к
финалу, и тут они оба увидели, как близок ревущий водопад, над которым сияет
радуга, а у подножия лежит весь мир, от самой далекой звезды до самой последней
песчинки, и что этот мир огромен и прекрасен и весь принадлежит им, пусть только
один миг, но принадлежит, весь целиком, и за обладание им можно отдать полжизни,
и именно это и имелось в виду, когда затевалась вся история, название которой
"любовь"!
Казалось, оттаявший динозавр в какой-то миг вдруг затрубил на весь свет о своей
победе и о своем новом знании, а может, и не трубил, но победа была полной и
окончательной.
Вскоре после победы динозавру пришлось передислоцироваться. Лежать вдвоем на
диване оказалось невозможно, впрочем, и лежанием это трудно было назвать.
Скорее, свисанием.
Они свисали некоторое время, потом зашевелились, задвигались и приняли более
устойчивое положение.
Какое-то время они просто тяжело дышали, глядя прямо перед собой, а потом
повернули головы и взглянули друг на друга.
- Я только одного не понял, - сказал Хохлов после некоторого молчания, - где ты
успела так развратиться?... Меня же не было в твоей жизни!
- Я развратилась только что, - объявила Арина. - На твоих глазах. И я очень хочу
пить.
Тут они проворно поднялись с дивана и одновременно ринулись в сторону кухни.
- Я тебе принесу! - сказал Хохлов.
- Лежи, я сама налью, - сказала Родионовна.
И они опять посмотрели друг на друга.
Бенгальский огонь потерял свою силу и теперь лишь тихонько и приятно шипел
внутри, и Арина, взглянув на Хохлова, вдруг осознала, как он выглядит и что
именно на нем осталось из одежды. Она сама выглядела ничуть не лучше, и, только
что развратившаяся Арина ахнула и изменила маршрут. Не добежав до кухни, она
свернула в ванную, натянула шелковый халат, который когда-то был розовым, а
потом приобрел неопределенно бежевый оттенок, кинулась на кухню и бросилась
Хохлову на шею.
Он пил воду из бутылки и немного пролил, когда она бросилась на него.
- Хочешь?
Она взяла у него бутылку, закинула голову и тоже стала жадно пить. Хохлов
смотрел, как двигается ее горло.
- После секса всегда сушняк? - осведомилась она, оторвавшись от бутылки, и снова
стала пить. Хохлов все любовался ею.
- Хочешь, я тебя покормлю? - спросила она, напившись вволю. - Ты же небось
голодный приехал! Я сейчас могу быстренько...
- Ты сказала, что у тебя ничего нет, - возразил Хохлов.
Незастегнутые джинсы все время уезжали с задницы и, чтобы не придерживать их
рукой, он сел на табуретку и поставил Родионовну между собственных коленей.
- У меня всегда есть банка консервированной ветчины, - объявила Родионовна,
обняла его за голову и прижала к истертой шелковой ткани, под которой очень
сильно билось ее еще не остывшее сердце. Она подозревала, что сердце теперь не
остынет никогда. - Мне часто некогда сходить в магазин, или сил нет, и я всегда
держу банку ветчины и сосисок, чтобы не умереть с голоду. Хочешь?
- Чего?
- Ветчины или сосисок? Или и того и другого?
Хохлов взял Арину руками пониже спины и придвинул к себе поближе. От ее халата
пахло ванной, духами и ею самой. Он порылся носом, нашел то, что искал, уткнулся
и опять почувствовал трепет, который вполне можно было характеризовать как
благоговейный, если бы он не перерастал так быстро в самое обыкновенное
вожделение.
Прежде, до ледникового периода и воспоследовавшего потепления, его простые и
незатейливые эмоции не перерастали так быстро в это самое вожделение.
Он еще порылся носом - Родионовна замерла и дышать перестала, - поднял голову и
предложил загадочно:
- Давай еще разочек? Быстренько! Пока дети в школе.
- Какие дети, Хохлов? - спросила она дрогнувшим голосом. - Или после секса у
тебя наступает не только сушняк, но и маразм?...
- Наши дети, - объяснил Хохлов. - Они в школе, мы еще успеем. Только давай на
кровати, а? Если я упаду с дивана, тебе придется меня лечить, и я ни на что не
буду годен.
- Хохлов...
Странно, что она ничего не понимает!... Как она может не понимать после того
самого водопада, который они видели вместе?!
- Митя, ты так странно говоришь...
- Да не странно! - с досадой возразил Хохлов. - Ну, у нас же появятся дети! И
сначала они будут маленькие, а потом пойдут в школу! И по субботам мы станем
провожать их на занятия и заниматься любовью, пока они не пришли. Что в этом
непонятного?...
Тут Арине стало почему-то страшно, и Хохлову стало страшно, и она предложила
робким голосом:
- Давай чаю попьем!
Он отпустил ее, они уселись по разные стороны стола, и Арина вытащила его
любимое печенье, и некоторое время они задумчиво хрустели им, поглядывая друг на
друга.
Когда есть печенье и в тонкой чашке рубиновый чай, остро и тонко пахнущий, все
становится на свои места. Хохлов с Ариной синхронно думали о том, что все,
пожалуй, не так уж страшно.
Пожалуй, в происходящем вообще не было ничего страшного.
Они пили чай так, как пили его всегда, и в то же время совсем по-другому, с
каким-то новым и прекрасным чувством знания друг друга, еще не остывшие от
пережитого, и печенье казалось самой вкусной штукой в мире, и в их сидении за
столом было что-то от хохловской недавней фантазии - дети в школе, и у них есть
полдня только друг для друга, и вся жизнь еще впереди, и любовь впереди, а в
спальне стоит самая необыкновенная на свете кровать, и они сейчас пойдут и
упадут в нее, и в их распоряжении будет бесконечность!...
- Хорошо, что ты приехал, - сказала Арина задумчиво. - Какой ты молодец, что
приехал!
- Я вообще молодец, - согласился Хохлов. - А почему ты была с половником, когда
открыла?
- А! Я думала, это соседка пришла.
- Она собиралась к тебе за половником?
- Нет, просто я хотела стукнуть ее по голове, - объяснила Родионовна, и Хохлов
вытаращился на нее. - Мить, а ты правда меня любишь?
- Да.
- Ты уверен?
- Да.
- А ты потом меня не разлюбишь?
- Нет.
- И ты на мне женишься? И у нас будут дети?
- Тьфу на тебя, Родионовна! Женитьба шаг сурьезный! - сказал Хохлов в сердцах. -
Что ты привязалась?!
- Я хочу знать.
- Ну, и узнаешь, только не приставай ко мне сейчас!
И он вылез из-за стола, и поднял ее с табуретки, и стал целовать сладкие от
печенья губы, и быстренько развязал на ней халат, сгреб ее в охапку и прижал к
себе.
- Что ты пристаешь, - сказал он прямо ей в губы, - когда у нас простаивает
шикарная кровать с подушками?!
- Митя.
- Да.
Он гладил ее по спине и по шее, и по ногам, и вожделение проснулось
окончательно, и с ним уже трудно было справляться, и в какой-то момент Хохлов
засмеялся, потому что осознал, что с ним и не нужно справляться!
Зачем?!
Ледниковый период миновал! Динозавр Хохлов не вымер, а, наоборот,
"приспособился", шагнул на новую эволюционную ступеньку, и на этой ступеньке ему
больше ничего не нужно, у него все есть!
У него есть Родионовна - голая и прижавшаяся к нему, и в этом все дело.
Больше не нужно маяться от сознания, что приедешь домой, а там - Галчонок со
своим вечным мобильником, или, еще хуже, с подругой Таней и разговорами о
неведомом младенце.
Больше не нужно звонить, не зная, что именно сейчас придется говорить, потому
что на вопрос "Как у тебя дела?" Галчонок имела обыкновение отвечать: "Никак", а
на вопрос "Какие планы?" следовал ответ "Никаких". Хохлов всегда в таких случаях
отчего-то терялся.
Больше не придется ложиться в постель с твердым намерением выполнить
обязательную программу, а о произвольной речь вообще не идет, какая там
произвольная!...
Больше он не будет думать дурацкие думы, о том, что все это ему не подходит, а
где взять то, что подходит, - неизвестно.
Не нужно смотреть по телевизору юмористические передачи, где по сцене скачет
полный розовый мужчина и шутит о том, как жена налила мужу чай, а сама вышла в
противогазе голая, а муж удивляется, зачем она выщипала брови. Этот же мужчина в
телевизоре еще читал стихи: "Зима, крестьянин, торжествуя, ведет коня за кончик
носа", - и зал умирал со смеху, потому что "нос" как раз не рифмовался, а
рифмовалось другое слово, натурально смешное и всем понятное. Хохлов не был
ханжой и словом этим, как все русские люди, время от времени пользовался, но
намеки на него, особенно из телевизора, перестали интересовать его примерно в
возрасте тринадцати лет, и он морщился, когда Галчонок кричала: "Слушай,
слушай!" - и валилась на диван от хохота.
И этого ничего теперь не будет, а будет Родионовна и то горячее, страстное,
искреннее, что получилось у них только что и будет получаться всегда, и
Родионовну так же, как и его самого, не заставишь смотреть по телевизору на
полного мужчину-шутника и слушать про коня и его нос!
Все хорошо. Все так хорошо, что даже не верится. И у них родятся дети - не зря
он только что все про них придумал, - и собака Тяпа, и елка на Новый год, и
шушуканье под дверью спальни на Восьмое марта, и всякие планы на отпуск, и море
от края и до края, и земляничная горка в той самой деревне, где все так неудачно
началось, и туман над Босфором, куда они обязательно поедут, чтобы показать
детям Ай-Софию, бухту Золотой Рог и уцелевшие стены Константинополя!...
Только, кажется, Родионовна ничего этого не понимала, потому что соблазняла
Хохлова изо всех сил и раздувала пожар вожделения, который и так полыхал, и все
его возвышенные и глубокие мысли быстро сворачивались в трубочку от жара, как в
огне сворачивается бумага, и он хотел только одного - чтобы она ни в коем случае
не останавливалась. Впрочем, она и не собиралась.
Поддерживая друг друга и наступая на падающие хохловские штаны, они добрались до
спальни с самой выдающейся в мире кроватью, упали на нее, подушки рассыпались, и
впереди опять забрезжил водопад, тот самый, с высот которого так хорошо
созерцается мир, огромный и прекрасный и где становится так ясно, что он
принадлежит тебе, и...
...и Ольга нервничала с каждой секундой все заметнее.
Хохлов, который совершенно не нервничал, а все время хохотал и очень много ел,
пытался ее утешить, но у него это получалось крайне неудачно.
- Да что с тобой такое! - в конце концов сказала Ольга в сердцах. - Что ты все
время ржешь?! Степка сегодня танцует, Димон в КПЗ, у нас дела ни с места, а он
веселится! Что случилось-то?!
- Ничего не случилось, - уверил ее Хохлов и опять захохотал. - Хочешь, я тебе
анекдот расскажу? Значит, так. Раздал лев всем зверям мобильные телефоны, чтобы
в случае чего они ему могли звонить, ну, и чтобы обстановку в лесу
контролировать...
- Митя!
- А что - Митя? Там только одно слово неприличное, а все остальные вполне
приличные!
- Митя! - прошипела Ольга еще раз и глазами показала на Степку, который чинно
пил сок из большого стакана. - Степ, ты бы не пил перед выступлением! У тебя в
животе будет булькать!
- Не будет у меня ничего булькать. Мам, а папа не придет, да?
Ольга вздохнула и улыбнулась сыну светлой улыбкой.
- Сынок, ты же знаешь, что у папы неприятности! Как только они закончатся, он
вернется, у тебя же не последнее выступление!
Степка отставил стакан, метнул взгляд на прекрасную барышню, которая сидела по
правую руку от него, и ничего не сказал.
Да, подумал Хохлов, и в его неудержимом ликовании обнаружилась брешь. Да уж.
Пожалуй, первый раз Димон не пришел на показательные выступления сына, и вряд ли
Степке можно объяснить, что обстоятельства сложились таким скверным образом и от
отца в этих обстоятельствах ничего не зависит. То есть объяснить-то можно, и он,
наверное, поймет, но все равно никогда не забудет это свое выступление, на
которое отец не пришел!...
Степка занимался "спортивными танцами", и Хохлов, ничего не понимавший в этом
искусстве, долго недоумевал, зачем Пилюгины отдали ребенка в такой непонятный...
спорт или не спорт, даже не знаешь, как и на
...Закладка в соц.сетях
