Жанр: Электронное издание
Ustin-21
...у центральной
площади их крохотного городишки, который долго боролся за почетное звание
"Наукоград", получил его, и по этому поводу на площади поставили несколько
круглых фонарей, долженствующих придать новоиспеченному "наукограду" весьма
европейский и даже щегольской вид.
Некоторое время местные подростки сидели под фонарями на корточках, курили и
шикарно матерились, девчонки сладко и обморочно повизгивали, а потом фонари им
надоели, и они их побили. Остался единственный, рядом с памятником.
В советские времена "наукоград" отличался известным фрондерством, как все такого
рода городишки, где были собраны научные институты и высокотехнологичные
предприятия. В Дом культуры наезжали опальный музыкант Ростропович, опальный
художник Глазунов и опальный певец Высоцкий. Позднее были замечены Макаревич и
Гребенщиков и еще группа "Крематорий" на заднем плане. Из-за фрондерства ученых
памятника Ленину на центральной площади не было, а возвышался памятник
Циолковскому. Калужский мыслитель на постаменте был представлен исполином в
сюртуке и каменных ботинках не по росту. К ботинкам скульптор приделал
миниатюрную космическую ракету, какими их рисуют в детском саду ко Дню
космонавтики, и казалось, что исполин собирается раздавить ракету, как мелкую
букашку. Студенты Института общей и прикладной физики, где учились Хохлов и его
компания, соблюдая традиции, в день выпускных экзаменов лезли на постамент и
водружали на голову исполинского Константина Эдуардовича бумажный цилиндр.
Милиция, тоже соблюдая традиции, делала вид, что пытается всех хулиганов
переловить и посадить в "обезьянник", и хулиганы натурально боялись и прятались
в ближайших подворотнях.
Целая жизнь прошла с тех пор, как Димон Пилюгин, стоя на плечах у Хохлова,
пытался дотянуться до головы Циолковского, и Кузя снизу тревожно гудел, что их
сейчас всех заметут, и нервически оглядывался по сторонам, а Лавровский стоял на
атасе на повороте с улицы Маяковского, потому что всем доподлинно было известно,
что менты приедут именно с той стороны. Наверное, лет через пять Хохлов,
проезжая по площади Циолковского, вдруг сообразил, что на улице Маяковского
одностороннее движение и менты должны были нагрянуть ровно с противоположной
стороны, как тогда и нагрянули!...
Арина жила в старом сталинском доме, выходящем окнами в аккурат на макушку
памятника, и Хохлов, когда помогал ей зубрить билеты по химии, видел в окошке,
как голуби удобно устраиваются на голове Циолковского и производят на ней всякие
непотребства.
"Плохо быть памятником, - рассеянно думал он тогда, толкуя Арине про валентности
и моли, - каждый голубь может на тебя..."
Тут Хохлов засмеялся, въехал в арку, задрал голову и посмотрел на окна. Свет
горел, значит, она еще не спит. Ну и отлично, а на Кузю плевать.
Хохлов сильно замерз, и есть ему хотелось, и он даже пританцовывал от
нетерпения, когда женский голос, показавшийся очень далеким, тревожно спросил за
дверью:
- Кто?
- Ариш, это я. Хохлов. Открывай давай!
Загремели замки, лязгнули засовы, зазвенели ключи - а что вы думаете?!
Приходится запираться, мало ли случаев известно, когда...
Дверь приоткрылась на цепочку, и в проеме показался блестящий глаз.
- Ты чего? - спросил Хохлов грубо. - Открывай! Своих не узнаешь?!
Не иначе у нее Кузя. У нее Кузя, и они оба голые!...
Дверь закрылась и через секунду распахнулась вновь.
- Митя?!
- Вася, - вновь отрекомендовался Хохлов и протиснулся мимо нее в квартиру. -
Слушай, Родионовна, у тебя есть еда? И питье? А лучше и то и другое вместе? - Он
снял ботинки и во второй раз за вечер стал шарить в чужой прихожей в поисках
тапочек. - Ну хоть что-нибудь у тебя есть?
- Котлеты есть, - призналась Родионовна. - Картошка жареная. Будешь?
- Все буду, только быстро и очень много.
Она вдруг повеселела, как будто он сказал ей комплимент.
- На ночь есть вредно. - Она подсунула ему тапки и подтолкнула в спину в сторону
ванной. - Руки мой и приходи.
- Что я, маленький, что ли, - для порядка возмутился Хохлов, - зачем я руки
должен мыть?!
В крохотной ванной было тепло и пахло то ли шампунем, то ли еще чем-то, очень
женским и всегда немного волнующим. Глядя на себя в зеркало, Хохлов вымыл
красные от мороза руки крохотным кусочком прозрачного глицеринового мыла с
какими-то цветами внутри, понюхал мокрую ладонь - пахло тоже цветами, -
старательно вытер, потом пригладил сбоку волосы, которые странно торчали, и еще
посмотрел на себя в профиль, сильно втянув живот.
Вот так, со втянутым животом, он себе, пожалуй, даже нравится. Пожалуй, так он
вполне может произвести впечатление. И очень даже положительное впечатление он
может произвести на кого-нибудь. Только вот на кого? Никого, кроме Арины
Родионовны, поблизости не наблюдалось.
Он вышел из ванной и некоторое время еще помнил о том, что должен втягивать
живот, чтобы произвести это самое впечатление, но увидел картошку с мясом - и
позабыл.
Картошка была горячая и дымилась, котлеты шкварчали на сковородке, дух шел
упоительный. Хохлов сел за стол, взял кусок хлеба, посолил его и затолкал в рот.
- Я же тебе кладу уже!
- Не могу, - сказал Хохлов с набитым ртом. - Сейчас умру от голода.
Она поставила перед ним громадную тарелку, полную еды, и сбоку еще примостила
два огурчика, крепеньких, солененьких, и еще посыпала гору какой-то травкой, от
чего запах стал совсем уж невозможный, и Хохлов схватил вилку и стал есть, и
глаза у него сделались бессмысленные.
- Где это ты так оголодал?
- Целый день не ел.
- Что так? Поел бы.
- Некогда было. Слушай, Ариш, а выпить есть?
Она удивилась. Хохлов никогда не ездил за рулем, подвыпив. Такое у него было
железное правило.
- А как ты поедешь?
- Я не поеду. - Он дожевал огурец и схватил второй. - Пустите переночевать,
хозяйка! Сами мы не местные, нас в поезде ограбили, вот справка...
- Мить, ты что? С Галей поссорился?
- Какие все, черт возьми, проницательные! - сказал Хохлов вполне добродушно. Он
всегда становился добродушным во время и особенно после ужина. Добродушным и
сонным. - Ну, поссорился, и что?!
Арина присела напротив и посмотрела на него.
- Я тоже с Кузей поссорилась, - объявила она. - Представляешь?
Хохлов ел котлету и невнятно промычал, что представляет. Хотя ничего такого
представлять ему решительно не хотелось. Но Арина ждала вопроса, и он его задал:
- Выпить есть?
Это был явно не тот вопрос, но про Кузю Хохлов не хотел слушать даже после
котлеты.
- Того, что ты пьешь, у меня все равно нет.
- "Это", то есть что?
- Виски.
- А что есть?
Она засмеялась.
- Водка есть. Дать?
- Давай.
Она вытащила из холодильника бутылку, а из буфета крохотную затейливохрустальную
рюмочку на высокой ножке и водрузила перед Хохловым.
Он покосился на рюмочку:
- Ари-иш, отсюда пить нельзя. Только нюхать можно. Рюмка на три понюшки, как раз
хватит.
- А чего же тебе дать?
Хохлов подумал.
- Ну, стакан дай, что ли!
Она убрала рюмочку, достала стакан и сказала, что ему нужно записаться в клуб
анонимных алкоголиков. Он пообещал, что непременно запишется, налил себе
холодной водки, тяпнул и посидел с блаженным видом, как буддийский монах,
почувствовавший первые признаки надвигающейся нирваны.
Потом он быстренько все доел и еще хлебной коркой подчистил тарелку, корку тоже
съел, с сожалением посмотрел на початую бутылку и аккуратно поставил посуду в
раковину. Он бы еще выпил, но Арина же сейчас станет нудить, чтоб не пил, что
пить, как и есть, вредно, и вообще, она заметила: в последнее время он стал
больше выпивать, и это ужасно, потому что проблема алкоголизма в нашей стране...
- Кофе будешь?
Хохлов чувствовал, что сейчас уснет, дайте только дойти до дивана, и кофе ему не
очень хотелось, но немедленно заснуть было неприлично, а Хохлов старался
соблюдать правила хорошего тона. Или думал, что старается.
- Давай кофе.
Она насыпала из банки в огромную кружку довольно много, полезла в холодильник и
вытащила сгущенку. Еще со времен Института общей и прикладной физики он очень
любил растворимый кофе со сгущенным молоком.
- Откроешь, Мить?
Старым-престарым консервным ножом с подгоревшей деревянной ручкой он открыл
банку, пальцем снял тягучую сладость с обратной стороны крышки и засунул палец в
рот.
Почему-то с Галчонком никогда не получалось вот так просто взять да и сунуть
палец в сгущенку. Все время возникали препятствия. Она была убеждена, что это
некрасиво, и молоко скиснет, и вообще негигиенично. Все это было совершенно
правильно и грустно оттого, что иногда очень хотелось есть сгущенку именно так -
пальцем.
Он хлебнул кофе, зажмурился от счастья, вытащил сигареты и спросил великодушно:
- Ну, и что там у тебя с Кузей? Когда он решил тебя... осупружить?
- Что это за слово?
Хохлов пожал плечами. Кузя не мог никого взять "замуж". Из этого следовало, что
он должен выступить в роли мужа, а сие, по мнению Хохлова, было решительно
невозможно.
Арина Родина, по прозвищу Родионовна, пристроилась напротив и тоже налила себе
кофе.
- Вчера, Мить. Он пришел в гости и... сделал мне предложение. - Она глотнула кофе
и посмотрела мимо Хохлова, в угол. - Сказал, что мы давно знакомы, что нам все
друг про друга известно, одному ему надоело, и он хочет, чтобы мы...
- Ему не одному надоело, а в общежитии надоело! - сказал Хохлов неприятным
голосом. - Он сколько лет в общежитии-то проживает? Оно, знаешь, кому угодно
надоест!...
- Мить, чего ты злишься? Он же твой друг!
- И ты мой друг. И он мой друг. И что из этого?
Она помолчала.
- Ну и не буду ничего тебе рассказывать, раз ты так... реагируешь.
- Ну и не надо, - согласился Хохлов, и они замолчали.
Арина болтала ложкой в кружке с кофе. Хохлов сердито пил и фыркал.
Дмитрий Кузмин по прозвищу Кузя и в самом деле был давний друг, такой же давний,
как и Лавровский с Пилюгиным. Получилось так, что на первом курсе все четверо
оказались в одной группе, и им пришлось придумывать себе имена и клички, потому
что всех четверых угораздило именоваться Дмитриями. Дмитрий Хохлов, Дмитрий
Лавровский, Дмитрий Пилюгин и Дмитрий Кузмин.
Хохлов стал Митей, Лавровский остался Димой, Пилюгина переименовали в Димона, а
Кузмина невозможно было называть иначе чем Кузя. Из всей четверки он был самый
выдающийся, самый многообещающий - и хуже всех приспособленный к жизни.
Он писал контрольные так, что профессор Авербах, заведующий кафедрой
теоретической физики, чуть не плакал, вручая ему вариант, где, помимо жирной,
четкой, улыбающейся пятерки, было еще приписано "brilliant!!!", именно так, с
тремя восклицательными знаками.
Кузя никогда не делал заданий, потому что мог решать их просто так, с листа, и
решал в течение двадцати минут на подоконнике военной кафедры, куда редко
заглядывали преподаватели, кроме усатого полковника с неприличной фамилией
Задович. Студенты над полковником и его фамилией издевались, как могли, а он был
вполне приличным человеком, по три шкуры не драл и не грозился поминутно
отправить всех в Советскую армию выполнять свой гражданский долг.
Кузе достаточно было перелистать учебник, чтобы понять, о чем там идет речь, он
никогда ничего не зубрил и все время смеялся над теми, кто в преддверии сессии
ходил, как сомнамбула, и даже ел и спал с учебниками перед носом. "Зачем? -
говорил он. - Зачем зубрить, если можно вывести?!" Он был твердо убежден, что
любую формулу можно вывести самостоятельно, когда хоть приблизительно
представляешь, о каком именно процессе идет речь, и ему это удавалось!
Списывать у него было бессмысленно, потому что никто из остальных студентов все
равно не мог понять, что именно написано в его тетрадках, понимал только сам
Кузя да еще профессор Авербах, который лишь качал головой и предрекал ему не
просто большое, а огромное будущее, в котором Нобелевская премия по физике будет
просто ступенькой в карьере.
Ничего этого не состоялось.
Никто не виноват - революция девяносто первого года уничтожила науку, а вместе с
ней и всех ученых, или, может быть, большинство. Те, кто посмелее и поактивней,
уехали на Запад и там продолжали работать на благо мировой цивилизации. Те, у
кого была хоть какая-то коммерческая жилка, начали быстро ее разрабатывать, и
некоторым это вполне удалось. Те, у кого не было ничего, кроме желания
заработать на хлеб с маслом, пошли в строители, таксисты или операционистами в
банк и там тоже более или менее преуспели.
Остальные оказались у разбитого корыта.
Научный институт обезлюдел и заплесневел. Изредка в коридоре попадался невесть
куда бредущий человек, с неизменной целлулоидной папкой в руке. Куда и зачем он
идет, никто не знал, да он и сам не знал тоже. Тихо стало за высокими темными
дверьми, в отделах никто не шумел и не спорил, не делил "машинное время" и не
грозился вытребовать в профкоме путевку в Анапу для жены с детьми. В конференцзале
стулья были сдвинуты к стенам и покрыты пленкой, на которой лежала пушистая
домашняя пыль. На работу приходили к двенадцати, да и то только затем, чтобы без
помех со стороны семейства сыграть в "Полет на Луну" или в "Марсианские
хроники". По привычке собирались "на чай" в самую большую комнату, где прежде
было так весело и интересно, где обсуждалось все самое животрепещущее, научное,
острое, где прежде ругали коммунистов и советскую власть и хвалили Солженицына и
Буковского, а нынче обсуждали президентскую прибавку бюджетникам, пенсионные
фонды и ругательски ругали капиталистов и Ельцина, хвалили КПРФ и некоего
депутата, который призывал узаконить двоеженство и заложить в бюджет по две
бутылки бесплатной водки на каждого жителя России старше восемнадцати к каждому
празднику. Иностранные гранты получать было сложно и муторно, потому получали их
единицы, и Кузя в том числе. В первый раз ему дали "за молодость", во второй раз
"за талант", и все это не потребовало от него никаких усилий. В третий, когда
нужно было хлопотать, Кузя громко сказал, что он ученый, хлопотать не желает и
пошли все начетчики к черту!... Он ученый, а не подстилка начальничья, а потому
или опять давайте "за талант", или ничего ему не надо! И вообще с этими деньгами
мороки очень много - дают всего ничего, а отчетность собирают, как будто миллион
на благотворительность пожертвовали!... Он, Кузя, так не хочет. Он ученый и,
следовательно, личность мыслящая. Он сам знает, как и куда потратить деньги, а
отчеты отнимают слишком много времени, которое он мог бы потратить на научную
работу.
Комитет, ведавший распределением грантов, никаких его резонов в расчет не
принял. Хуже того, на него смотрели с сочувствием и даже с опасением - кто
знает, что у него на уме!... В следующий раз, когда нужно было ехать за границу
делать доклад, поехал не Кузя, а Димон Пилюгин, который и вполовину не был так
талантлив, и Кузя совершенно разобиделся.
Не хотите, и не надо!... Пошли вы к черту с вашими деньгами, толстосумы проклятые!
Много ли нужно, чтобы прокормиться, а остальное все пыль, мусор!...
Примерно в это время от него ушла Катька-зараза, на которой он женился сразу
после института. Катьке хотелось в кино, мороженого и подарочек на день
рождения, а ничего этого не было. Кроме того, Кузя с каким-то странным, почти
садистским наслаждением объяснял жене, что ничего этого никогда не будет, то,
что есть у других, ей недоступно, и вообще он, Кузя, презирает всех этих
дельцов, которые только и знают, что заколачивать свои деньжищи, а для него,
Кузи, самое главное - наука, наука!...
Катька-зараза какое-то время пыталась его переделать, изменить его точку зрения,
ободряла его и убеждала, что они "прорвутся", но он и слушать не хотел. С
болезненным удовольствием он все повторял и повторял, что только проходимцы
могут смириться с новой властью - несколько лет назад он был уверен, что только
проходимцы могут мириться с коммунистической партией, - что самая правильная
жизнь у ученых была во времена "шарашек", потому что там, кроме кормежки и
работы, ничего не было, и ни о чем не приходилось заботиться, что Катька должна
хорошенько подумать, сможет ли она провести жизнь с непризнанным гением, и все
такое.
Катька подумала-подумала и выгнала непризнанного гения из своей жизни. Кузя еще
некоторое время распространялся о том, что все правильно, все так и должно быть,
избранная им жизненная позиция не для слабых и глупых, а потом как-то притих.
Он притих на довольно продолжительный срок, на работу ходить почти перестал,
перетащил в общежитие компьютер и проводил время то за ним, то катаясь на
велосипеде или на лыжах, смотря по сезону.
Так он катался лет восемь, а теперь вот решил жениться на Арине Родиной, с
которой они все были знакомы столько лет, что даже вспомнить страшно!...
Дмитрий Хохлов допил свой кофе, вылез из-за стола, зажег под чайником газ, чтобы
попить еще и чаю, и прислонился спиной к плите. Жар от конфорки приятно грел все
обмороженные автомобильным сиденьем места.
- Свитер подожжешь, - не глядя, предупредила Родионовна.
- Да и шут с ним. Ты мне все-таки расскажи... про Кузю.
Она вздохнула и подняла на него глаза, которые все время держала долу.
- Ну, он в последнее время стал чаще приходить. То есть почти каждый вечер. Как
я приезжаю с работы, так он звонит и приходит. Пару раз они пришли вместе с
Димоном и Ольгой, а потом он стал... сам по себе приходить.
- Это чей мальчик? - спросил Хохлов в воздух. - А ничей. Это сам по себе
мальчик.
Арина помолчала.
- Потом, знаешь, Мить, у него вдруг появилась какая-то идея про деньги! Он стал
говорить, что у него теперь будет много денег, понимаешь?!
Хохлов задумчиво смотрел на нее. Лавровский тоже говорил про Кузины деньги и
заранее переживал, что Кузя их где-то добудет, а он, Лавровский, нет.
- Ну вот. Я у него спросила, может, он за границей работу нашел, но он сказал,
что нет, и там работу можно получить, только если начальству задницу лизать, а
он ничего такого не умеет, не хочет, и все такое. Ну, ты знаешь.
- Знаю, - согласился Хохлов. Спину грело все сильнее, и, кажется, даже стало
попахивать паленым.
- Он все приходил, приходил, а потом сделал мне предложение. Сказал, что мы
давно знакомы, что у нас все будет хорошо, потому что я сама зарабатываю на
себя, а у него теперь тоже есть деньги.
- Ну-с, - подытожил Хохлов, - мотивация налицо. Ты сама на себя зарабатываешь, а
у него теперь есть некие деньги. Не иначе стольник к зарплате прибавили, как
молодому специалисту. Ну, и квартира у тебя есть. Опять же, папаша!... Если что,
унитаз, к примеру, протечет или лампочка перегорит, папаша твой тут как тут,
стремяночку поставит, лампочку вкрутит, унитаз улучшит по всем статьям, самому
Кузе ничего делать не надо! Все ясно, Родионовна. Большая любовь у вас.
Нечеловеческой силы!
Нашарив рукой, он повернул пластмассовый краник и выключил газ. Ополоснул свою
кружку и полез в шкаф за чайным пакетиком. Он знал эту кухню, как свою
собственную, а может, даже и лучше.
Пакетиков не оказалось, и он вопросительно посмотрел на Родионовну. Она кивнула
на большую железную банку, в которой держала заварку, и Хохлов зачерпнул оттуда
щепотку.
- Будешь?
- Я лучше еще кофе.
Он бросил щепотку в кружку, налил кипятку и посмотрел, как чаинки всплывают в
горячей воде.
- Вот что я тебе скажу, Родионовна. Ты, конечно, можешь на меня обижаться, но
большей дурости, чем выйти замуж за Кузю, я не могу себе представить. Вот, ейбогу,
не могу!...
- Так ты и не выходишь!
- Я? - удивился Хохлов. - Я не выхожу. И тебе не советую.
- Я с тобой и не советуюсь.
- А что ты делаешь?
- Хохлов, я тебе рассказываю про свою жизнь, - заявила Родионовна довольно
сердито. - Если ты сегодня не в духе, то так и скажи, а не финти!
- Да я и не финтю!... То есть не финчу. Или как правильно?
Арина пожала плечами.
- Вот что ты все плечами пожимаешь? - окончательно рассердился Хохлов. - Что ты
делаешь скорбную мину и плечами пожимаешь?! Ты же не дура последняя, Родионовна!
Как можно за Кузю замуж выйти, если не под наркозом?! Да выйти еще ладно, а
жить-то с ним как?!
- Хорошо, - отчеканила Родионовна. - За него нельзя. За кого тогда можно?
- Чего - за кого?
- За кого мне можно выйти замуж, чтобы не под наркозом и чтобы было понятно, как
с ним жить? Ты знаешь такого, Хохлов?
Он не знал, а потому уставился на нее и даже перестал дуть на чай.
Она поднялась из-за стола, приблизилась к нему и уперла руки в боки.
- Мне тридцать четыре года. Хохлов! Я еще ни разу замужем не была. Ты когда по
лестнице поднимался, наблюдал очередь из поклонников, которые мечтают на мне
жениться?!
- Н-нет, - признался тот и с некоторой опаской посмотрел ей в лицо. У нее были
гневно-пунцовые щеки и глаза сверкали довольно подозрительно. Ему вдруг
показалось, что она сейчас в него чем-нибудь швырнет.
- Значит, очереди мы не наблюдаем!... Кому я нужна. Хохлов, тридцатичетырехлетняя
старая тетка с высшим образованием и работой в Москве?! Я только по большим
праздникам домой приезжаю раньше девяти часов вечера, а уезжаю я, чтоб ты знал,
в полвосьмого! Заметь, Хохлов, утра! В полвосьмого утра! По воскресеньям я
убираюсь и глажу, а потом хожу к маме с папой, и там у меня семейный обед
происходит. Улавливаешь мою мысль, Хохлов?!
- Н-не совсем.
- А я тебе сейчас растолкую! Я тебе сейчас запросто растолкую свою мысль! - Она
вдруг всхлипнула и сердито вытерла глаза. - На работе у меня четыре письменных
стола, и за ними сидят три тетки и один мужик. Тетки, как и я, тексты переводят,
а мужик картинки на компьютере рисует. За него. Хохлов, у меня нет возможности
выйти замуж, потому что он, во-первых, алкоголик, а во-вторых, уже женатый, и,
наверное, в третий раз. Лавровский женат, Пилюгин тоже женат, ты при Галочке, а
я при ком?! При ком я, Хохлов?!
Наверное, не нужно было спрашивать, наверное, следовало промолчать и не
раздражать ее еще больше, но все-таки он спросил осторожненько:
- А тебе обязательно быть при ком-то?
- Да! - закричала она. - Да, представь себе! И не надо мне никаких песен про
самодостаточность и про то, что умный человек всегда может найти себе массу
интересных занятий без всякого мужа или любовника! Я знаешь сколько книг про это
прочитала, Хохлов, сколько телепередач охватила?! Я знаешь какая подкованная?! Я
в этом гораздо лучше подкована, чем Кузя в своей физике! Я знаю, что у меня все
впереди, что у каждого своя дорога, что мне нужно настроиться на позитивное
мышление! Я о-очень позитивно мыслю, Хохлов! - Тут она надвинулась на него, так
что ему стала видна вздувшаяся на ее шее жила, и он подался назад и почти сел на
плиту. - Я самодостаточна просто до безобразия! Я постоянно самосовершенствуюсь,
Хохлов, и скоро из меня выйдет абсолютно гармоничная личность, как у писателяфантаста
Ивана Ефремова в книге "Туманность Андромеды"! Ты читал такую книгу,
Хохлов?!
На этот раз он точно знал, что отвечать нельзя, и поэтому не ответил.
- Я сама себя кормлю, я занимаюсь интеллектуальным трудом, готовлю хорошо! Я
себе шапку сама связала, глаза бы мои на нее не смотрели, на эту шапку!... Я маме
помогаю, и в прошлом году они с папой целую неделю в санатории были, и я за эту
неделю заплатила. Хохлов, как любящая дочь! Еще я в коридоре обои поклеила,
думала, с ума сойду, пока поклею, один раз рулоном в дверь запустила, потому
что, как приеду с работы, как увижу весь этот бардак, так жить мне неохота! Это
у тебя - сегодня Галя, завтра Валя, а вчера, может, Маня была! А у меня?! У меня
никогда и никого не было, кроме вас четверых, навязались вы на мою голову еще на
первом курсе! Да и вы ко мне никогда не относились как... как... - Она никак не
могла сообразить, как именно они к ней никогда не относились, и наконец
сформулировала:
- Как к объекту своих вожделений, Хохлов! У вас вечно были девушки из
текстильного общежития!
- Просто мы тебя... уважали, - зачем-то сказал он и отвел глаза.
- Вот спасибо вам большое! - крикнула она и с размаху отвесила ему поясной
поклон, так что волосы взметнулись и задели его по носу. - Век не забуду!
Доуважались! Это вы мне всю голову заморочили, когда я еще молодая была, вы мне
жить не дали!
- Мы?! - поразился Хохлов. Он так поразился, что даже поставил свою кружку на
стол и руки на груди сложил, отчасти как Наполеон, отчасти как невинная жертва,
облыжно обвиненная в страшном преступлении. - Чем же мы-то тебе не угодили,
Ариша?!
- Да вы мне всем угодили! Сначала я была влюблена в Лавровского, в него все были
влюблены! Но он женился и уехал в Москву, и все на этом кончилось. Потом в
Пилюгина, но тоже недолго музыка играла, потому что он влюбился в Ольгу и
женился на ней. В Кузю влюбиться невозможно. Остался ты, Хохлов! Ты готов на мне
жениться?! Вместо Кузи?!
- Да зачем обязательно жениться-то?!
- Да я тебе только что лекцию прочитала зачем! Если тебе не обязательно, так ты
и сиди со своей Галей или Маней, а мне семья нужна, ребеночек, чтобы вечером
телевизор смотреть, а в выходные в лес ездить.
- И с Кузей у тебя будет семья, да?
Тут она вдруг моментально сдулась, как проколотый воздушный шарик - пщ-щ-щ-щ, и
осталась только одна оболочка, мятая и невразумительного цвета.
Она махнула на него рукой, села и уставилась в свою чашку.
- Может, что-нибудь и получится, - сказала она тоскливо. - А что? Сидит он за
своим компьютером и пускай сидит. Мне это не мешает. А еще, может, ребенок
родится, и тогда я буду ребенком заниматься...
- А Кузя на лыжах кататься или на санках, он это любит, для здоровья, -
договорил за нее Хохлов, - а еще кооператоров позорить и власть поносить. А
папаша твой лампочки будет вкручивать. Ну, ты отлично все рассчитала,
Родионовна! Молодец!
- Пошел к черту.
Хохлов еще постоял у плиты, взял было со стола кружку, глотнул и со стуком
поставил ее обратно.
Жить ему не хотелось.
- Поеду я, - неожиданно для себя сказал он. - Слышь, Арин?
Она пожала плечами совершенно безразлично, и Хохлов от этого безразличия вконец
расстроился. Ехать ему было некуда, но он заставил себя пойти к двери
...Закладка в соц.сетях
