Жанр: Мемуары
В сто первом зеркале (Воспоминания об Анне Ахматовой)
...И лебединым голосом молила
И на глазах безумела у нас4.
1 Варианты: там
всем
2 Вариант: иду.
3 Ср. строки из стихотворения Анны Ахматовой 1913 г.:
Настоящую нежность не спутаешь
Ни с чем, и она тиха.
Ты напрасно бережно кутаешь
Мне плечи и грудь в меха.
ГПБ, № 227, л. 28. Черновой автограф.
Так вот когда с тобой беда случилась.
Беда случилась — ты ее познал.
Теперь ты знаешь, что ни с чем на свете
Ее нельзя сравнить и утолить,
Ту жажду, что приходит раз в столетье,
А может быть, и реже, Бедный друг:
Ни ветрами свободных океанов,
Ни запахом тропических лесов,
Ни золотом, ни водкою кабацкой,
Ни шкиперским крепчайшим коньяком,
Ни музыкой, когда она небесной
Становится и нас уносит ввысь,
Ни даже тою памятью блаженной
О первой и несознанной любви,
Ни тем, что люди называют славой,
За что иной согласен умереть.
И только мы с тобою знаем тайну,
Как утолить ее, но мы не скажем
Под злою пыткой и друг другу даже.
Особенно друг другу...— Замолчи!1
Третья и Четвертая элегии — это вершины
цикла. Они обе поэтически совершенны. Структурная
разница между ними в том, что Третья (
Меня, как реку...
)
в цикле
Ленинградских элегий
занимает по
глубочайшему своему смыслу едва ли не центральное
место, в то время как Четвертая (
Есть три эпохи у
воспоминаний...
), хоть, может быть, и самая философическая
из всех, к внутреннему стержню этого цикла по
существу примыкает менее плотно.
Третью, в силу ее значительности в контексте цикла,
нельзя не привести здесь полностью:
Меня, как реку,
Суровая эпоха повернула.
Мне подменили жизнь. В другое русло,
Мимо другого потекла она,
И я своих не знаю берегов.
1 ГПБ № 227, л. 31. Черновой автограф
О, как я много зрелищ пропустила,
И занавес вздымался без меня
И так же падал. Сколько я друзей
Своих ни разу в жизни не встречала,
И сколько очертаний городов
Из глаз моих могли бы вызвать слезы,
А я один на свете город знаю
И ощупью его во сне найду.
И сколько я стихов не написала,
И тайный хор их бродит вкруг меня
И, может быть, еще когда-нибудь
Меня задушит...
Мне ведомы начала и концы,
И жизнь после конца, и что-то,
О чем теперь не надо вспоминать1.
И женщина какая-то мое
Единственное место заняла,
Мое законнейшее имя носит,
Оставивши мне кличку, из которой
Я сделала, пожалуй, все, что можно.
Я не в свою, увы, могилу лягу.
[Но иногда весенний шалый ветер,
Иль сочетанье слов в случайной книге.
Или улыбка чья-то вдруг потянет
Меня в несостоявшуюся жизнь.
В таком году произошло бы то-то,
А в этом — это: ездить, видеть, думать,
И вспоминать, и в новую любовь
Входить, как в зеркало, с тупым сознаньем
Измены и еще вчера не бывшей
Морщинкой...]
Но если бы оттуда посмотрела2
Я на свою теперешнюю жизнь
Узнала бы я зависть наконец...
1 Есть варианты: О чем теперь не время вспоминать
О чем теперь я лучше промолчу.
2 Отказавшись в окончательной редакции от предшествующих
10 строк, Ахматова, естественно, изменила эту:
Но если бы откуда-то взглянула
Последняя строчка сначала была другая:
Я б умерла от зависти ..
(С таким концом она при мне читала это стихотворение
В. И. Качалову весной 1946 г.) То, что Ахматова вскоре
от нее отказалась, более чем понятно: слишком уж нешуточно
все то, что вложено в эту элегию, чтобы можно
было сохранить в ней такую эффектную концовку. Ее
заранее исключают уже одни эти строки:
И сколько я стихов не написала,
И тайный хор их бродит вкруг меня
И, может быть, еще когда-нибудь
Меня задушит...
А за ними следуют строки, на первый взгляд кажущиеся
загадочными:
Мне ведомы начала и концы,
И жизнь после конца, и что-то,
О чем теперь не надо вспоминать.
Но ведь это не загадка, это — формула судьбы поэта двух
разделенных революцией эпох, формула, насыщенная
глубоким социальным и этическим смыслом. Может быть,
это поздний, в полную меру выстраданный ответ Блоку
на его требование к себе и вообще к поэту современности
:
Жизнь — без начала и конца.
Нас всех подстерегает случай.
Над нами — сумрак неминучий
Иль ясность божьего лица.
Но ты, художник, твердо веруй
В начала и концы. Ты знай,
Где стерегут нас ад и рай...
Ахматова могла отвечать на это в наше время по праву
трудной с\дьбы и непреклонного мужества поэта.
В этом стихотворении она так горько, так безыскусственно
говорит о том, кем могла стать, но не стала,
как могла прожить жизнь, но не прожила, говорит о
не своем
имени и даже о будущей
не своей
могиле.
Так входит в элегию тема двойника, заместительницы,
тени
, тема
раздвоения
и муки, с ним связанной.
Это одна из постоянных тем поэзии Ахматовой, она ее
преследует на протяжении многих лет:
Ты — один из моих двойников...
(
Поэма без героя
)
Прав, что не взял меня с собой
И не назвал своей подругой,
Я стала песней и судьбой,
Ночной бессонницей и вьюгой.
(Из
Черных песен
)
Не погибла я, но раздвоилась,
А двоим нам места в мире нет...
(Из пьесы
Пролог,
или Сон во сне
)
Из прошлого восставши, молчаливо
Ко мне навстречу тень моя идет...—
это из стихотворения еще гораздо более раннего, 1921 года1.
Но здесь, в элегии о судьбе, сказано об этом нечто,
кажется, самое главное:
...Оставивши мне кличку, из которой
Я сделала, пожалуй, все, что можно.
Вот ведь как просто и безоговорочно, даже с какой-то
тенью улыбки (
пожалуй
) и как будто мимоходом.
Четвертая элегия —
Есть три эпохи у воспоминаний...
.
Под ней в архивном перечне стоит дата
1945.
Фонтанный] Д[ом]
(Ахматова говорила, что задумала
ее еще в Ташкенте), а в
Беге времени
:
1943—1953
.
Даты эти свидетельствуют о том, что к этой своей элегии
она возвращалась на протяжении целого десятилетия,
1 1944 г., которым датировано это стихотворение (
Все души милых
на высоких звездах...
) в
Беге времени
, по-видимому, означает лишь
решение автора впервые его опубликовать (оно появилось в журнале
Ленинград
, 1946, № 1—2). В перечне стихотворений, входящих в
сборник
Нечет
, проставлена рукой автора другая дата:
1921, Ц [арское]
С[ело], осень
(ГПБ, № 72). Подобные передатировки, встречающиеся
у Ахматовой нередко, должны когда-нибудь стать предметом
особого исследования.
что она ею дорожила особенно. А между тем есть что-то
неожиданное, несвойственное, даже чуждое Ахматовой
в этой ее расправе с Памятью, в этом разоблачении Воспоминания,
в жуткой трезвости ее отношения к духовным
категориям, могуществом которых так поразительно полнится
всегда ее творчество. Какой-то здесь кроется странный
парадокс. Вот уж для кого
милые тени
ушедших
никогда не становились такими,
Которых мы уже не призываем,
Возврат которых был бы страшен нам
Память хищная
,
злая память
, ничего не растрачивающая
ни из
прошлогодних сокровищ
своих, ни из
сокровищ
далекого прошлого, память мучительная и
благословенная,
блаженная память
о встречах и
невстречах
,
продолжавшая до конца дней свои неизбывные
переговоры
,
переклички
с
дальними голосами
,
встречи в эфире
— вне времени, над пространством, за
любыми пределами,— это же родная стихия Ахматовой.
В ее поэзии это знают все,— но вот еще и прозаическая
иллюстрация к этому,
Листок из дневника
, вероятно,
1957—1958 годов:
И кто бы поверил, что я задумана так надолго, и
почему я этого не знала. Память обострилась невероятно.
Прошлое обступает меня и требует чего-то Чего? Милые
тени отдаленного прошлого почти говорят со мной. Может
быть, это для них последний случай, когда блаженство,
которое люди зовут забвеньем, может миновать их. Откуда-то
выплывают слова, сказанные полвека тому назад
и о которых я все пятьдесят лет ни разу не вспомнила.
Странно было бы объяснить все это только моим летним
одиночеством и близостью к природе, которая давно напоминает
мне только о смерти
.
Нет, кажется, Ахматова писала свою Четвертую
не о себе. Это
мы
— риторическое
мы
; это о том,
как вообще бывает,— потому-то это так и ранит читающего.
Ранит потому, что бесстрашно и беспощадно здесь
называются своими именами такие вещи, осознавать которые
мы избегаем, в которых не хотим, боимся себе признаться.
Причем сделано это не отдаленным от нас возвышенным
слогом, издавна подобавшим философской элегии,
1 Мандрыкина Л А.
Ненаписанная книга. Листки из дневника
А. А. Ахматовой — В кн.' Книги. Архивы Автографы. М., 1973, с 62
а с помощью сегодняшней нейтрально-прозаической лексики
и будничного синтаксиса:
холодно зимой, а летом
жарко
;
где есть паук и пыль на всем лежит
;
исподтишка
;
возвратившись, моют руки мылом
;
так же чуждо,
как нашему соседу по квартире
и т. п. Какая-то
необычайная сила воздействия, оказывается, заключена
в этом спокойном ритме, в этой совершенно непритязательной,
почти сплошь разговорной интонации, которая
исподволь разворачивает отнюдь не будничную тему, в
этой обманчиво мягкой иронии, которой незаметно подчеркнут
укор:
И как печать на сердце, поцелуй,
Единственный, прощальный, незабвенный.
Но это продолжается недолго...
А кончается стихотворение еще одним многоточием, еще
более многозначительным:
Что тех, кто умер, мы бы не узнали,
А те, с кем нам разлуку бог послал,
Прекрасно обошлись без нас — и даже
Все к лучшему...1
От такой прозы и от такой иронии бесстрашие и горечь
высказанного в этой элегии становятся еще бесстрашнее
и горше, она еще больнее берет за живое.
Пятая (
Так вот же он, осенний тот пейзаж...
)
возвращает нас к автобиографическому источнику цикла,
и с какой же стремительностью! Поистине —
Вроде
монолога
, как сказано автором в оглавлении
Нечета
.
Драматургически построено все его развитие — от
ворвавшегося сразу, в первых же строках навалившегося,
как в страшном сне, пейзажа с
небом, как
пылающая бездна
, с
этими слепыми стенами
и
этим черным садом
, через напряженную кульминацию
(
Все равно. Не надо...
) —к горчайшей коде — заключению:
...Так вот твоя серебряная свадьба,
Зови ж гостей, красуйся, торжествуй!
Эта элегия, кажется, не знает особенно значительных
вариантов. Кроме чисто интонационного, в первой строке
1 Здесь, как и в предыдущем случае, курсив мой — В. В.
(
Так вот он...
—
Так вот же он...
), существен еще
только один, касающийся строк:
Мой бывший дом еще следил за мною
Прищуренным, неблагосклонным оком,
Тем навсегда мне памятным окном.
После слов
мой бывший дом
проставлена звездочка,
указывающая на сноску:
Или: Фонтанный Дом
(ГПБ,
№ 72, Нечет
). Мой бывший дом
, несомненно, сильнее
поэтически. Но вариант уточняет происхождение элегии.
Это адрес душевной катастрофы, одной из самых тяжких
для Ахматовой, которую она пережила в 1938 году,
расставаясь, после многих лет совместной жизни, с
Н. Н. Пуниным (к нему же были ранее обращены стихотворения
От тебя я сердце скрыла...
, Разрыв
(Не недели, не месяцы — годы...
) и Последний тост
,
а позднее, после его смерти,— И сердце то уже не отзовется...
).
Но читатель может этого и не знать. Стихи от
этого для него ничего не потеряют. Он все равно почувствует
в монологе
Пятой элегии и всю остроту
его жизненной конкретности, и те глубины одиночества,
которые скрыты под этим айсбергом, и, вероятно, еще
что-то, неисповедимо возникающее уже в нем самом —
как бы в ответ или в отклик прочитанному. Это — свойство
ахматовской лирики.
Наконец, Шестая. По началу это уже и не монолог,
а скорее реплика, выхваченная из разговора, начавшегося
гораздо раньше, чем стихотворение:
И никакого розового детства...
Веснушечек, и мишек, и кудряшек,
И добрых теть, и страшных дядь, и даже
Приятелей средь камешков речных.
Интонация для Ахматовой непривычная, взрывчатая,
почти гневная, во всяком случае саркастическая по
адресу тех, кто может умиленно вспоминать о розовом
детстве
, о каких-то там веснушечках
, и мишках
,
и кудряшках
, кто может умиляться при воспоминании
о камешках-приятелях
, когда у нее весь
ужас, вся непостижимость судьбы сосредоточены в том,
что
Себе самой я с самого начала
То чьим-то сном казалась,или бредом,
Иль отраженьем в зеркале чужом...
Среди набросков пьесы Пролог, или Сон во сне
сохранился вариант этой элегии, который здесь, естественно,
приобрел уже вполне законную, определенную поэтикой
драмы, форму монолога. Он принадлежит главному
действующему лицу, героине, именуемой на этот раз буквой
X:
X (засыпая, диктует,— Орел пишет)
...И никакого розового детства,
Ни добрых теть, ни страшных дядь, ни даже
Товарищей из камушков речных.
Себя чуть помню — я себе казалась
Событием невероятной силы,
Иль чьим-то сном, иль чьим-то отраженьем,
Или ночным глухим пещерным эхом.
Уже в пять лет я двойников своих
Искать ходила, и казалось мне,
Что видела их сотнями повсюду.
То мне казалось, что меня к чужим
Подбросили — я никого не знаю
И злодеяние в себе несу
И [что] это вот-вот откроют люди.
А в зеркале я за спиной своей
Так часто что-то лишнее видала...
Тема
двойника
здесь фантасмагорически гипертрофирована,
хоть она и отнесена в далекое прошлое
и остранена повторением словечка
казалось
. В такую
же остраненную гиперболу вырастает здесь и другая
постоянная тема Ахматовой: ощущение своей какой-то
давней нравственной виновности (в основном тексте это:
Уже я знала список преступлений, // Которые должна
я совершить
; здесь, в драматургическом варианте, еще
сильнее:
И злодеяние в себе несу
). Мотив этот, разумеется,
остается для читателя неясным, как, очевидно,
неясен, таинствен он и для автора. Однако можно предположить
его истоки в том неизбывном этическом
недовольстве
собой
, которое еще Н. В. Недоброво когдато
проникновенно-угадал в первых же книгах Ахматовой'
В поэме
Путем всея земли
и особенно в
Поэме без
героя
тема нравственной виновности, хотя бы и бессознательной,
от себя не зависящей, невольной и тем более
роковой, звучит еще настойчивей, еще явственней грозит
расплатой, страшным отмщением судьбы. Но и здесь,
в элегии, она себе, как видим, место нашла2.
Расплата
в Шестой элегии тоже есть, но другая,
т е. другого происхождения. Эта — за
счастье
ранней,
как будто еще не заслуженной, преждевременной славы
поэта:
И знала я, что заплачу сторицей
В тюрьме, в могиле, в сумасшедшем доме,
Везде, где просыпаться надлежит
Таким, как я...
Тут явственна перекличка с последними строками
Эпических мотивов
1916—1940 годов:
И если трудный путь мне предстоит,
Вот легкий груз, который мне под силу
С собою взять, чтоб в старости, в болезни,
Быть может, в нищете — припоминать
Закат неистовый, и полноту
Душевных сил, и прелесть милой жизни.
Седьмая
Ленинградская элегия
осталась незаконченной,
хотя Ахматова возвращалась к ней на протяжении
шести лет (1957—1964). В отличие от остальных шести,
она рифмована, и ей дано название (или подзаголовок?)
—
Последняя речь подсудимой
. Сохранившийся в
ЦГАЛИ текст наконец опубликован в последнем издании
стихов и прозы Анны Ахматовой3. Пусть прозвучат и здесь
эти трагические незавершенные строки:
1 Недоброво Н В Анна Ахматова —
Русская мысль
, 1915,
№ 7
2 Тема какой-то давней, неизбывной вины, как будто предопре
делившей неизбежность
не своей
,
чужой
жизни, иногда дает себя
знать и в неоконченных стихотворениях последних лет Среди этих
набросков есть, например, такие строки
И ей эта жизнь показалась
И незаслуженно долгой,
И очень заслуженно — горькой,
И будто чужою Увы'
3Анна Ахматова Я — голос ваш .. М.,
Книжная палата
,
1989
А я молчу, я тридцать лет молчу.
Молчание арктическими льдами
Стоит вокруг бессчетными ночами,
Оно идет гасить мою свечу.
Так мертвые молчат, но то понятно
И менее ужасно.......
Мое молчанье слышится повсюду,
Оно судебный наполняет зал,
И самый гул молвы перекричать
Оно могло бы, и подобно чуду
Оно на все кладет свою печать.
Оно во всем участвует, о Боже!
Кто мог придумать мне такую роль?
Стать на кого-нибудь чуть-чуть похожей,
О Господи! — мне хоть на миг позволь.
И разве я не выпила цикуту,
Так почему же я не умерла
Как следует — в ту самую минуту?
Нет, не тому, кто ищет эти книги,
Кто их украл, кто даже переплел,
Кто носит их, как тайные вериги,
Кто наизусть запомнил каждый слог.
Нет, не к тому летит мое мечтанье,
И не тому отдам я благодать,
А лишь тому, кто смел мое молчанье
На стяге очевидном — написать,
И кто с ним жил, и кто в него поверил,
Кто бездну ту кромешную измерил.
Мое молчанье в музыке и в песне,
И в чьей-то омерзительной любви,
В разлуках, в книгах...
В том, что неизвестней
Всего на свете .... ....
Я и сама его подчас пугаюсь,
Когда оно всей тяжестью своей
Теснит меня, дыша и надвигаясь:
Защиты нет, нет ничего — скорей!
Кто знает, как оно окаменело,
Как выжгло сердце и каким огнем.
Подумаешь. Кому какое дело,
Всем так уютно и привычно в нем.
Его со мной делить согласны все вы,
Но все-таки оно всегда мое.
Оно мою почти сожрало душу,
Оно мою уродует судьбу,
Но я его когда-нибудь нарушу,
Чтоб смерть позвать к позорному столбу.
1958, 3 июня — 1964
Ленинград
Но вот что еще имеет для нас значение чрезвычайно
важное. В
Поэме без героя
, во второй ее части (
Решка
)
есть такая строфа (IX):
И со мною моя
Седьмая
,
Полумертвая и немая,
Рот ее сведен и открыт,
Словно рот трагической маски,
Но он черной замазан краской
И сухою землей набит'.
В нескольких рукописях поэмы к первой строчке этой
строфы автором дана сноска:
Седьмая
— Ленинградская
элегия автора — еще не написанная.
В одной из рукописей после этой строфы, обозначенной
цифрой VIII-а (т. е., иначе говоря, IX), следует
строфа VIII-B (т. е. X), как бы продолжающая тему
предыдущей:
Видят все, по какому краю
Лунатически я ступаю,
Как по шелковому ковру.
И проходят десятилетья,
Войны, смерти, рожденья. Петь я,
Вы же видите, не могу.
Но последняя строка зачеркнута чернилами, а вместо
нее вписана другая:
Буду петь, пока не умру.
1 Анна Ахматова. Избранное М, 1974, с 433
Две предшествующие строки были первоначально заполнены
точками, которые ясно видны под словами, вписанными
позднее, судя по иному наклону пера, по разнице
в почерке:
И проходят десятилетья —
Войны, смерти, рожденья. Петь я...
Строфа осталась, таким образом, незавершенной, недоработанной,
с несогласованными последними двумя строками:
...Петь я
Буду петь, пока не умру.
Поэтому, вероятно, в данной рукописи (ГПБ) строфа
эта и оказалась зачеркнутой карандашом. Тем не менее
значительность ее, как говорят в таких случаях, трудно
переоценить. В частности, не подлежит сомнению ее
внутренняя связь с циклом
Ленинградских элегий
.
И связь эта отнюдь не ограничивается бросающимся в
глаза совпадением строк
Решки
(
Видят все, по какому
краю // Лунатически я ступаю...
) и Шестой элегии
(
И вот я, лунатически ступая, // Вступила в жизнь
и испугала жизнь...
), как, наверное, не исчерпывается
образом
трагической маски
сущность неоконченной
Седьмой.
А вот строчку
Буду петь, пока не умру
Ахматова,
кажется, могла бы с полным правом предпослать своим
Ленинградским элегиям
в качестве эпиграфа.
Царскосельская Муза
С Царским Селом жизнь и творчество Анны Ахматовой
связаны нерасторжимо и, кажется, навеки. Об этом пишут
все ее биографы, освещая начало ее пути.
Царскосельской
Музой
назвала ее Марина Цветаева в одном из
обращенных к ней стихотворений 1916 года:
..Ах, я счастлива! Никогда заря
Не сгорала — чище.
Ах, я счастлива, что, тебя даря,
Удаляюсь — нищей,
Что тебя, чей голос — о глубь, о мгла! —
Мне дыханье сузил,
Я впервые именем назвала
Царскосельской Музы.
И в 1921 году, в начале новой эпохи, наверно, еще не
казались анахронизмом по отношению к ее лирике строки
Велимира Хлебникова о том, еще недавнем времени, когда
...над Царским Селом
Лилось пенье и слезы Ахматовой.
Но сама она в том же 1921 году говорила в своих
стихах о царскосельском парке уже как о прошлом, в
котором теперь осталась жить только ее тень.
Когда же, почти двадцать лет спустя, она однажды
убедилась в том, что и такой близкий ей поэт, такой
близкий друг, как М. Л. Лозинский, которому она из-за
его болезни
не успела прочесть стихи 30-х годов (то есть
Реквием
)
, все еще воспринимает ее поэзию неотрывно
от Царского Села, это ее глубоко огорчило и запомнилось
надолго." Для нее Царское Село уже давно стало только
воспоминанием о когда-то родном ей мирке, из которого
она потом захотела и смогла выйти в мир. Давнымдавно
его покинув, как ей казалось, навсегда, она туда
еще не раз возвращалась, и в жизни — из ПетербургаПетрограда-Ленинграда,
из несравненного своего Города
славы и беды
, и в стихах разных лет, и в поздних набросках
автобиографической прозы. Но каждый раз это ее
возвращение в Царское Село, или, вернее, к образу
Царского Села, знаменовало нечто важное и новое
в ее творчестве, почти всегда далекое от меланхолической
ностальгии, а под конец и прямо ей противоположное.
Пройдя, постепенно изменяясь и приобретая новые
смыслы и отсветы, через все ее творчество, образ Царского
Села с некоторых пор все настойчивей требовал
от нее какого-то нового осмысления. Как будто ей надо
было с этим ближайшим, любимейшим, почти священным
для нее символом свести какие-то неизбежные старые
счеты, чтобы не остаться
замурованной
в прошлом,
чтобы и этот плен
сбросил с крыльев свободный стих
.
Сбросить с крыльев
надо было некое расхожее представление
об Анне Ахматовой как об интимно-лирической
поэтессе
(она всю жизнь ненавидела это слово),
представление, которое как бы накладывалось на ее широко
известные портреты в молодости. Недаром свой
ретроспективный
автопортрет в стихотворении 1958 года, где
за
сквозным дымком
можно увидеть и
тот профиль
горбатый
,
и парижской челки атлас
, она окончила
строками совсем иного значения:
И зеленый, продолговатый,
Очень зорко видящий глаз1.
Потому и образ
царскосельской Музы
, запечатленный
как бы раз и навсегда даже в памяти самых близких
ее современников и до сих пор еще бытующий среди
зарубежных мемуаристов, вероятно, не мог не казаться
ей одним из тех
двойников
или
оборотней
, которые,
по ее выражению,
склубились
вокруг ее истинной творческой
судьбы.
А между тем она ведь действительно так никогда и не
рассталась с Царским Селом, где когда-то прошли ее
детство, отрочество и юность, не рассталась вплоть до
Курсив мой.— В. В.
последних этапных своих созданий — цикла
Северных
элегий
, послевоенных стихотворений
Городу Пушкина
,
Поэмы без героя
. Только
царскосельская Муза
предстала в них уже совсем другой.
Странной была эта
царскосельская Муза
даже и с
самого первого своего явления, не говоря уже о дальнейших
ее преображениях... Все происходило с ней как будто
и впрямь по собственному ахматовскому слову — не так,
как
быть должно
,
не так, как у людей
И стоит
вдуматься, вглядеться в это пристальней.
Ахматова прожила в Царском Селе до шестнадцати
лет (ее привезли туда родители годовалым ребенком),
потом, после пятилетнего перерыва, еще шесть лет (1910—
1916) в доме своего мужа Н. С. Гумилева; неоднократно
и довольно подолгу жила она там и в 20-х годах, в 30-х,
правда, бывала там уже только редкими наездами, а в
1944-м увидела его варварски разрушенным, разграбленным
и страшным (
О, горе мне! Они тебя сожгли... //
О встреча, что разлуки тяжелее!..
) Каждый из царскосельких
периодов ее жизни так или иначе отразился в ее
стихах, независимо от того, был ли он длительным или
кратким.
Но вот что кажется удивительным, когда перелистываешь
собрание ее стихов: среди пятидесяти стихотворений
1910—1916 годов, под которыми вслед за датой в
ее книгах (
Вечер
,
Четки
,
Белая стая
) указывается
место написания — Царское Село, только восемь или девять
связаны с Царским Селом непосредственно, по
содержанию или хотя бы по своей лирической атмосфере.
Остальные как будто могли бы возникнуть и не там.
Образ
Музы Плача
, в котором тогда же, в том же
цикле посвящений, запечатлела ее Марина Цветаева,
кажется теперь гораздо более поэтически точным, чем
царскосельская Муза
.
Музе Царского Села, естественно, надлежало бы по
крайней мере его воспеть,— Ахматова же с ним прощается
уже при первом возвращении, в первой же своей книге
Вечер
:
На землю саван тягостный возложен,
Торжественно гудят колокола,
И снова дух смятен и потревожен
Истомной скукой Царского Села.
Пять лет прошло. Здесь все мертво и немо,
Как будто мира наступил конец.
Как навсегда исчерпанная тема,
В смертельном сне покоится дворец.
Но на этом неожиданности отнюдь не кончаются, даже
и в тот давний, ранний период.
Вечер
открывается
маленьким циклом под названием
В Царском Селе
Вот его первые строфы:
По аллее проводят лошадок,
Длинны волны расчесанных грив.
О пленительный город загадок,
Я печальна, тебя полюбив.
Странно вспомнить: душа тосковала,
Задыхалась в предсмертном бреду.
А теперь я игрушечной стала,
Как мой розовый друг какаду.
Лошадки
,
загадки
,
предсмертный бред
,
розовый
друг какаду
— как все это еще незрело, манерно,
декадентски подражательно, как еще близко к тем наивным,
в сущности, случайным даже для юной Ахматовой
стилизациям каких-то
маскарадов в парке
, которые
она никогда потом
...Закладка в соц.сетях
