Жанр: Мемуары
В сто первом зеркале (Воспоминания об Анне Ахматовой)
...78,
с. 412—413) последние слова незаконченной фразы отсечены с очевидной
целью контаминировать эту запись с другой, вряд ли с нею прямо
связанной:
Но знала его крайне мало
и т. д.
Из сравнения разных редакций поэмы можно сделать
вывод, что образ Блока в ней постепенно сгущался, черты
портрета становились все явственней и все страшнее, его
идентичность удостоверялась уже цитатами (
Я послал
тебе черную розу в бокале...
,
Командор
и др.). Как
будто Ахматова все дальше отталкивала Блока от себя в
прошлое: в давно уже чуждую ей бездушную атмосферу
предвоенного Петербурга, превращая его в один из самых
мрачных фантомов своей
Петербургской повести
.
Когда с этим уже было в поэме покончено, когда это
окончательно вылилось у нее поэтически, Анна Андреевна
и стала упорно говорить о нем как о
человеке-эпохе
.
Тогда же, в 1960 году, возник и пресловутый
трагический
тенор
.
В своих кратких воспоминаниях о Блоке, которые передавались
по телевидению в октябре 1965 года, а в 1967
году были опубликованы в 12-м номере
Звезды
, Анна
Андреевна рассказывает об их встрече осенью 1913 года
на литературном вечере для слушательниц Бестужевских
курсов. Часть своего разговора с Блоком перед началом
вечера она приводит дословно:
К нам подошла курсистка
со списком и сказала, что мое выступление после блоковского.
Я взмолилась: Александр Александрович, я не
могу читать после вас
. Он — с упреком — в ответ: Анна
Андреевна, мы не тенора
. В это время он уже был известнейшим
поэтом России
.
Д. Е. Максимов, а вслед за ним и В. М. Жирмунский
склонны были впрямую связывать стихотворную строку
Ахматовой о
трагическом теноре эпохи
с этим эпизодом.
Д. Е. Максимов видит здесь
полемику с Блоком, даже
вполне конкретную
. В. М. Жирмунский, правда, менее
категоричен:
Сравнение это, надолго запечатлевшееся в
памяти, было, может быть, подхвачено через много лет в
стихотворении, где Блок предстает как трагический тенор
эпохи
(I960)
.
В плоскости литературоведческой — сопоставление
вполне естественное. И тем не менее согласиться с ним
невозможно — при всей невозможности опровергнуть его
фактологически. Однако все поэтическое творчество Ахматовой,
от первой до последней строчки, опровергает возможность
проникновения столь мелкой мемуарной
отместки
в ее стихи. Убедиться в этом — доступно каждому
читателю.
Совершенно очевидно, что присутствие Блока в
Поэме
без героя
и его значение для нее никак не ограничиваются
ни его
биографическим
участием в сюжетном треугольнике,
ни, еще менее, ассоциациями с его знаменитым
Балаганчиком
(Коломбина — Пьеро — Арлекин),
анализу которых отдает много внимания В. М. Жирмунский
в своей статье. Совершенно закономерно в том же
исследовании развивается мысль о влиянии А. Блока на
атмосферу поэмы
, а еще раньше говорится о свойственном
Блоку в период между 1905 и 1907 годами
ощущении близости трагического конца, угрожающего
мнимому спокойствию и уюту обывательского существования
1,
о
владевшем им сознании неминуемой социальной
катастрофы
. Далее В. М. Жирмунский приводит слова
Блока из статьи
Стихия и культура
1908 года:
Так или иначе — мы переживаем страшный кризис. Мы
еще не знаем в точности, каких нам ждать событий, но
в сердце нашем уже отклонилась стрелка сейсмографа
.
Тут же цитируется и знаменитое стихотворение Блока
Голос из хора
. Те же строки из этого стихотворения
вспоминала ведь и сама Ахматова, характеризуя в другом
месте и по другому поводу начало 10-х годов2.
...Символисты
объявили себя в состоянии кризиса, и Александр
Блок пророчествовал:
О, если б знали, дети, вы
Холод и мрак грядущих дней...
Не о том же ли самом говорит она и в одной из своих
заметок о поэме:
Блок ждал Командора
— и во вводной
ремарке к разбираемой нами главе (
Шаги Командора
)?
В'самой же главе знаменательна в этом смысле
строка:
Все равно приходит расплата.
Ею открывается тема возмездия, близящейся исторической
развязки (
До смешного близка развязка...
—
Пятым актом из Летнего сада // Пахнет... Призрак
цусимского ада // Тут же.— Пьяный поет моряк...
)
1 Жирмунский В. М. Теория литературы. Поэтика. Стилистика,
с. 340. Цитируя это, вспоминаю короткую фразу в одном из послесловий
Ахматовой:
Мнимое благополучие
2 См в воспоминаниях о Модильяни в кн.: Анна Ахматова.
Стихи и проза. Л, 1976
Завертелась ось
Канунов и Сочельников
, взвихрился
ветер завтрашнего дня
, разгулялись тревожные диссонансы
в музыке поэмы, и все чаще говорят они не о
личном
своем
, а об общем, присущем эпохе. Потому
и раздвигаются с такой легкостью призрачные стенки
спальни
героини
, уступая место Городу. И вот он уже
перед нами, тогдашний
старый город Питер, что народу
бока повытер, // (Как народ тогда говорил)
, зыблется в
сгущающемся мраке и полнится знаками близких перемен
Канделябры эпохи
означены поначалу наиболее
разительными театральными образами —
Мейерхольдовыми
арапчатами
(
Дон Жуан
Мольера в Александринке),
мнимой улыбкой
летящей над Мариинской сценой
Анны Павловой, мощью шаляпинского голоса, напоминающей
о
бездорожье страны, вскормившей его
. Но театральные
образы разрастаются вширь, и нам уже не очень
понятно, что это —
вкруг костров кучерская пляска
,
сценический ли эпизод
Петрушки
Стравинского, балета,
о котором только что шла речь, или мгновенно мелькнувший
образ предреволюционных питерских площадей.
А следующая строка, кончающаяся важным смысловым
многоточием,—
Над дворцом черно-желтый стяг...
—
знак присутствия царя в Зимнем дворце — не превращается
ли здесь в знак обреченности царского самодержавия?
А еще дальше — еще определеннее:
Все уже на местах, кто надо:
Пятым актом из Летнего сада
Пахнет...
Это уже не театр. Но и в театральном зале, императорском,
парадном, так явственно ощутима тревога, хоть еще
и острит опоздавший сноб
:
Звук оркестра, как с того света
(тень чего-то мелькнула где-то),
Не предчувствием ли рассвета
Пр рядам пробежал озноб?
Но вот действие снова возвращается в спальню
героини
,
в ее кукольный мирок, описанный автором отчужденно,
с нескрываемым осуждением и в то же время чем-то
накрепко связанный с его собственным прошлым (то же
ощущалось и в первой главе; здесь это звучит с новой
силой, потому что еще сильнее становится чувство сопричастности
к неправедному бытию, к общей какой-то вине,
и едва ли не исторической).
Голос автора говорит
Коломбине
:
Ты — один из моих двойников.
Это нехороший
двойник
, пустой, бездуховный, грешный,
один из тех, о которых Анна Андреевна говорила:
..склубились вокруг меня
. Это
титул
, который волейневолей
приходится
к прочим титулам приписать
.
И теперь, несмотря на былую привязанность, хорошо бы
от него освободиться окончательно, навсегда'. Но это попытки
с негодными средствами, они тут же наталкиваются
на что-то, что требует уже не от
героини
, а от автора
платить по счету
, и
ролью рокового хора
2 тут не
отделаешься. Тщетно теперь низводить былое свое
белокурое
чудо
на уровень
петербургской куклы, актерки
,
тщетно отталкивать от себя эту
героиню
только
ей принадлежащими эпитетами (
поцелуйные плечи
из
влюбленных стихов Вс. Князева) или
полукрадеными
атрибутами этой
спальни-беседки
с
Венериным алтарем
,
когда свое прошлое уже неотступно восстало в
памяти
в грозном хаосе давних дней
, в Пляске смерти,
а не в
danse russe revee par Debussy
.
Ведь сегодня такая ночь,
Когда нужно платить по счету...—
это курсив
Второй
, вызванный соприкосновением со
страшной гранью этого двойничества, с гранью совести,
нравственной подсудности и неизбежной расплаты.
Последняя строка главы:
Гороскоп твой давно готов —
заключает ее тоже курсивом, почему и нет уже сомнения
в том, к кому эти слова относятся.
1 Все это, разумеется, не имеет и не может иметь никакого отношения
к дальнейшей реальной судьбе О. А. Глебовой-Судейкиной, сложившейся
трагически,— к ее нищете и одиночеству в Париже, где она умерла
от скоротечной чахотки 19 января 1945 г.
2 В редакции 1960 г
роль античного хора
.
На пороге третьей главы — два эпиграфа.
В Петербурге мы сойдемся снова,
Словно солнце мы похоронили в нем,—
эти строки из стихотворения Мандельштама здесь, в устах
Ахматовой, звучат как клятва верности Городу, которой
она не изменила до конца.
То был последний год...—
слова Лозинского, приведенные как бы в подтверждение
исторической точности ее выбора отправной даты —19131.
Теперь уже до конца
Петербургской повести
местом
ее действия будут только улицы и площади. Она выходит
из комнатных стен на просторы Города и истории. Это
означено уже в ремарке-программе выделением
Лирического
отступления
из основной темы главы:
Петербург
1913 года
. И еще значительнее это подчеркнуто
образом Ветра, которому в той же ремарке автор передает
дальнейшее повествование. Ему надлежит, ему свойственно
бормотать, не то вспоминая, не то пророчествуя
.
Конечно, это он —
ветер завтрашнего дня
, о котором
говорилось в одном из послесловий. Снова
ось Канунов
и Сочельников
— Ветер раскрутил ее вовсю, возвещая
канун новых, небывалых трагедий. Строфы слиты в единый,
эпически мерный монолог, но его оркестровая медь,
кажется, едва только сдерживает шквальный напор образов
Достоевского и бесноватого
Города накануне.
Ледяными порывами Ветра пронизано все в этой краткой
главе: и дикая пляска дыма на крышах, и зловещее пенье
флюгера в Летнем саду, и сорванные со стен афиши, и
барабанная дробь,
как пред казнью
, и валящиеся с
мостов — вдруг гоголевские — кареты, и даже тот странный,
необъяснимый глухой
будущий гул
, который пока
еще тонет в невских сугробах. Все взвихрено и слито воедино
голосом Ветра. И только последняя строфа — кода
этого монолога — завершает его в кованой отдельности:
Словно в зеркале страшной ночи
И беснуется и не хочет
Узнавать себя человек,
1 В одной из последних редакций карандашом вписан третий эпиграф:
И под аркой на Галерной .
(А Ахматова)
А по набережной легендарной
Приближался не календарный
Настоящий Двадцатый Век.
С сюжетом
Петербургской повести
эта глава почти
не связана. Конечно, она имеет к нему отношение, до
предела сгущая окружающую его атмосферу, но значение
ее остается особым, надсюжетным. В смысле историкофилософском
она связывает
Петербургскую повесть
с
Решкой
и с
Эпилогом
, потом это станет очевидным.
Но вот в конце главы неожиданно вновь появляется
курсив — на этот раз курсив
Лирического отступления
.
Почему-то именно здесь, на неподходящем, казалось бы,
месте оно понадобилось автору для
Последнего воспоминания
в Царском Селе
. Не потому ли,— приходит
невольно в голову,— что образ того, к кому оно обращено,
как-то участвует в
аналогии
и тоже скрыт тайной
второго
дна шкатулки
? Конечно, это только домысел, но возникает
он из глубины дивных стихов:
А теперь бы домой скорее
Камероновой Галереей
В ледяной таинственный сад,
Где безмолвствуют водопады,
Где все девять1 мне будут рады,
К.ак бывал ты когда-то рад.
Там за островом, там за садом
Разве мы не встретимся взглядом
Наших прежних ясных очей2,
Разве ты мне не скажешь снова
Победившее смерть слово
И разгадку жизни моей?
Как бы то ни было, но в последних строчках этого
отступления
нельзя не почувствовать затягивающих
подспудных глубин
Второй
.
Вот где, хотя бы и вопреки высшесказанному по поводу
биографических разысканий
, не обойтись без биографии.
Я всегда думал, что эти строфы обращены к близкому
другу юности Ахматовой, Николаю Владимировичу Недоброво,
талантливому филологу, поэту и критику, автору
1 Музы.— Примеч А. Ахматовой.
2 В самой ранней редакции:
Не глядевших на казнь очей
.
замечательной статьи о ее ранней поэзии, которую она
до конца жизни считала лучшим из того, что было когдалибо
о ней написано. Потом моя догадка была подтверждена
В. М. Жирмунским1 — по-видимому, со слов самой
Анны Андреевны. Впрочем, найти этому исчерпывающее
подтверждение можно и в одном из вариантов первоначального
текста поэмы:
...Где все девять мне будут рады,
Как бывал он когда-то рад,
Что над юностью встал мятежной,
Незабвенный мой друг и нежный,—
Только раз приснившийся сон,—
Чья сияла юная сила,
Чья забыта навек могила,
Словно вовсе и не жил он...2
Могила Н. В. Недоброво, который умер от туберкулеза
еще совсем молодым, в декабре 1919 года, до сих пор
остается затерянной на старом ялтинском кладбище. Анна
Андреевна узнала о его смерти только в 1920 году от
О. Э. Мандельштама. Забытым Недоброво продолжает
оставаться и поныне — прочно и несправедливо.
В Отделе рукописей Государственной публичной библиотеки
им. Салтыкова-Щедрина, в фонде А. А. Ахматовой,
среди разрозненных листов с черновыми записями
прозы о поэме
, проектов титульного листа и т. п. есть
и такой
титул
Поэмы без героя
, записанный карандашом
(автограф, № 189):
ТРИПТИХ
Трагическая симфония
Дух дышит, где хочет.
Посвященный недоступен страху.
1962
.
В письме Н. В. Недоброво к Б. В. Анрепу от 27 апреля
1914 года, в котором он заочно знакомит своего друга
1 Жирмунский В. М. Теория литературы. Поэтика, Стилистика,
с. 333—334.
2 В книге В. М. Жирмунского
Творчество Анны Ахматовой
приведена
запись, которая прямо относится к Н. В. Недоброво:
Ты, кому
эта поэма принадлежит на 3/4, так, как я сама на 3/" сделана тобой, я
пустила тебя только в одно лирическое отступление
.
с А. А. Ахматовой, есть такие строки:
Лето мое начнется
в начале июня. Я, вероятно, полностью проведу его в Крыму:
мне хочется не иметь никаких обязанностей, даже
лечебных, не иметь впечатлений, а, отдыхая телом на старых
местах, писать побольше для того, чтобы развлекать
Ахматову в ее тверском уединении
присылкой ей идиллий,
поэм и отрывков из романа под заглавием Дух
дышит, где хочет
и с эпиграфом:
И вот на памяти моей
Одной улыбкой светлой боле,
Одной звездой любви светлей.
В этом романе с поразительной ясностью будет изображено
противозаконие духа и нравственностей человеческих.
Сделано это будет с обыкновенным искусством
(Тот же архив, ф. 1088, №297).
В этом письме, таким образом, мы находим прямое
указание на то, откуда был взят Ахматовой евангельский
эпиграф к
Триптиху
(он вскоре был отброшен вместе
с вариантом названия поэмы).
Эпиграф же, заранее предпосылаемый Н. В. Недоброво
его будущему роману, не продиктован ли его влюбленностью
в поэзию Ахматовой, а в недалеком будущем, в
1915 году, не эти ли строки таинственно коснутся ахматовской
строфы:
Я улыбаться перестала,
Морозный ветер губы студит,
Одной надеждой меньше стало,
Одною песней больше будет.
Недоброво посвящено несколько стихотворений в
Белой
стае
и, вероятно, не одно из более поздних. Его инициалами
— Н. В. Н.— это обозначено на таких жемчужинах
ахматовской ранней лирики, как
Царскосельская статуя
,
Есть в близости людей заветная черта...
,
Целый год
ты со мной неразлучен...
Все мне видится Павловск
холмистый...
,
Вновь подарен мне дремотой...
В некоторых
экземплярах сборника
Из шести книг
, подаренных
Анной Андреевной ее друзьям, ею вставлено от руки
посвящение:
Памяти Н. В. Н.
над стихотворением
1936 года
Одни глядятся в ласковые взоры...
. С памятью
о Н. В. Недоброво, по-видимому, связаны и стихотворение
Если плещется лунная жуть...
1928 года, и отдельные
строфы поэмы
Путем всея земли
, и конец стихотворения
Из цикла Юность
(Мои молодые руки...
, 1940), и некоторые
более поздние наброски неоконченных стихов,
например:
Отгр.стн меня хоть на минуту,
Хоть для смеха или просто так,
Чтоб не думать, что досталась спруту
И кругом морской полночный мрак.
Знаю, как твое иссохло горло,
Как обуглен, как не дышит рот,
И какая ночь крыла простерла
И томится у твоих ворот...
Можно предположить, что и стихотворение Через
23 года
, как бы подводящее последнюю черту под Поэмой
без героя
(1940—1963), обращено тоже к нему:
Я гашу те заветные свечи,
Мой окончен волшебный вечер,—
Палачи, самозванцы, предтечи
И, увы, прокурорские речи,
Всё уходит — мне снишься ты.
Доплясавший свое пред ковчегом.
За дождем, за ветром, за снегом
Тень твоя над бессмертным брегом,
Голос твой из недр темноты.
И по имени! Как неустанно
Вслух зовешь меня снова... Анна!
Говоришь мне как прежде,— Ты
.
13 мая 1963
Комарова
Холодно, сыро, мелкий дождь.
Но что же это за слово в Поэме без героя
, победившее
смерть слово и разгадка жизни моей
?.. Ведь
этим так много сказано!
Не могу, чувствую себя не вправе продолжать писать
о Поэме без героя
, не обратившись к побуревшим от
времени журнальным страницам этой статьи-поэмы о
начинающем поэте1. Слишком большое значение придавала
ей Анна Андреевна и слишком была права в своей
оценке, чтобы можно было от этого отказаться.
Из этой обширной статьи (19 страниц большого журнального
формата) трудно выбрать самое важное, потому
что в ней важно почти все и все от начала до конца крепкими
нитями взаимосвязано. Она и начинается сразу с
самого существенного. Сказав по поводу Вечера
, первой
книжки стихов Ахматовой, что уже на ней была
печать ее личной своеобычности, немного вычурной
, Недоброво
продолжает: Но неожиданно личная складка
Ахматовой, и не притязавшая на общее значение, приобрела
через Вечер
и являвшиеся после стихи совсем
как будто не обоснованное влияние... Если единичное
получило общее значение, то, очевидно, источник очарования
был не только в занимательности выражаемой личности,
но и в искусстве выражать ее: в новом умении,
видеть и любить человека. Я назвал перводвижущую силу
ахматовского творчества
.
Да ведь это же о том, что Ахматова впоследствии
будет называть
тайной
, без которой настоящих стихов
не бывает. О том, как личное, пережитое,
интимное
,
трансформируясь и гранясь, отражаясь зеркально и зазеркально,
вдруг совершенно неожиданно, какими-то неисповедимыми
путями становится чуть ли не общезначимым
(если согрето
новым умением видеть и любить
). Это тот
самый нешуточный реализм, вырастающий на
автобиографических
дрожжах, о котором так кратко и исчерпывающе
сказал Пастернак в своей статье о Шопене.
И это угадано в начинающей Ахматовой: уже
Четки
Недоброво называет
очень сильной книгой властных стихов,
вызывающих очень большое доверие. Оно, прежде
всего, достигается свободою ахматовской речи, ее вольностью
и силой
. Эту свободу
и силу
автор в дальнейших
главах анализирует, и иначе как проникновенным
его анализ стиха и стихотворения Ахматовой назвать
нельзя, настолько он точен, чуток и глубок. Да это, в
сущности, вовсе и не анализ теоретический, а взволнован1
Ж"рнал Русская мысль
, 1915, № 7- статья, написанная еще
в 1914 г, была опубликована с некоторым опозданием — началась
война, и ее оттеснили другие, более актуальные материалы.
ный рассказ о том, как волнующаяся душа творения
выявляется в звучащей плоти слова
. Короткое стихотворение
Ахматовой (Как велит простая учтивость..
),
оставаясь под аналитическим пером автора статьи все
время живым, несмотря ни на какие разъятия, в то
же время как бы разворачивается изнутри в целый психологический
роман.
Но по ходу разбора непритязательного раннего ахматовского
стихотворения в нем разгадано нечто выходящее
за пределы строения стиха и строфы, ритма, звучаний
и интонаций: Последняя фраза [Отошел ты, и
стало снова// На душе и пусто и ясно
] полна горечи,
укоризны, приговора и еще чего-то. Чего же? Поэтического
освобождения от всех горьких чувств и от стоящего
тут человека... В словах еще горечь, но под словами
уже полет. Так освобождает творчество
. Если подумать о
всей дальнейшей судьбе поэта, в этих словах Недоброво
нельзя не расслышать провидения.
Нельзя не признать, действительно только он мог
сказать о пластичности первых ахматовских стихов так,
что мы сегодня легко распространим его определение на
все ее творчество, включая и Поэму без героя
:
Напряжение переживаний и выражений Ахматовой
дает иной раз такой жар и свет, что от них внутренний мир
человека скипается с внешним миром. Только в таких случаях
в стихах Ахматовой возникает зрелище последнего:
оттого и картины его не отрешенно пластичны, но,
пронизанные душевными излучениями, видятся точно глазами
тонущего
(т. е. как будто в первый и как будто в
последний раз,— я так понимаю это.— В. В.). И далее:
Всегда пристрастно и порывисто ее осознание жизненного
мгновения, и всегда это осознание совпадает с жизненной
задачей мгновенья; а не в этом ли источник истинного
лиризма?
Но, говоря о ранней лирике Ахматовой, уже по
первым пробивающимся сквозь нее эпическим опытам
(В то время я гостила на земле...
, У самого моря
1),
Недоброво умеет и предвидеть, как широко развернется в
будущем этого поэта эпос: в поэме, в повести, в драме
.
Все сбылось.
А с какой убедительной полнотой сказано здесь в несЭту
поэму он знал еще до ее появления в печати
кольких строчках, о сущности ее творческих приемов, о новом
и старом в них, об открытиях и канонах в ее поэзии:
Средства, новые ли, старые ли, берутся ею те, которые
непосредственно трогают в душе нужную по развитию
стихотворения струну. Поэтому, если Ахматовой в странствии
по миру поэзии случится вдруг направиться и по
самой что ни на есть езжалой дороге, мы и тогда следуем
за ней с неослабно бодрой восприимчивостью. ...Когда стихи
выпеваются так, как у Ахматовой, к творческой минуте
применимы слова Тютчева о весне:
Была ль другая перед нею,
О том не ведает она
.
(Тогда же в 1914 году, поэт В. Ходасевич в своей
краткой рецензии на
Четки
Ахматовой писал о ее стихах:
Их содержание всегда шире и глубже слов, в которые
оно замкнуто, но происходит это никак не от бессилия
покорить слово себе, а, напротив, от умения вкладывать
в слова, в их сочетания нечто большее, чем то, что
выражает их внешний смысл. Оттого каждое стихотворение
Ахматовой, несмотря на кажущуюся недоговоренность,
многозначительно и интересно
.)
С той же чуткостью, так же проникновенно касается
Недоброво лирической тематики первых сборников Ахматовой
и, прежде всего, конечно,
ахматовской несчастной
любви
, о которой уже в то время говорилось и писалось
столько банальностей. А он говорит об этой
теме
все главное в одной фразе:
Она — творческий прием
проникновения в человека и изображения неутолимой к
нему жажды
. Но для будущей судьбы, для будущего
творчества Ахматовой многозначительно и дальнейшее
развитие ею мыслей о любовной лирике:
Вечное колесо любви поэтов! Страх, который они
внушают глубинностью своих поползновений, заставляет
бежать от них: они это сами знают и честно предупреждают.
Тютчев говорит о деве, приглашая ее не верить
поэтовой любви:
и дальше:
Невольно кудри молодые
Он обожжет своим венцом,
Он не змеею сердце жалит,
Но как пчела его сосет.
...В Четках
живо чувствуется стихия именно этой
пчелиной жажды, для утоления которой слишком мало,
чтобы любимый любил
.
Но страданиями несчастной любви никогда не исчерпывалась
лирическая тематика Ахматовой, и Недоброво
знает это уже по ее поэтической юности. Он видит
в меньшем
количестве стихотворений, но отнюдь не с меньшей
силой
воздействующее на читателей
другое страдание:
острую неудовлетворенность собою
. Эта
острая неудовлетворенность
собою
красной нитью пронижет потом десятилетия
творческой жизни Ахматовой, отразится во
многих циклах ее лирики, включая и
Тайны ремесла
,
будет доходить иногда до фантастических гипербол (
Путем
всея земли
, например) и в сильнейшей степени
скажется наконец в
Поэме без героя
. С этой темой
связано в статье Недоброво утверждение, что поэзия
Ахматовой вся чужда замкнутости, вся направлена к человеку,
к
другим людям
, что у нее есть дар
самоотречения
и даже
дар геройского освещения человека
.
Он говорит, что ее лирика
отличается глубоко гуманистическим
характером
. Весною 1914 года, накануне
мировой бойни, имея в руках еще только
Четки
и еще
не изданные стихи из будущей
Белой стаи
, он уверенно
пишет:
Стоит благодарить Ахматову, восстановляющую
теперь достоинство человека: когда мы перебегаем глазами
от лица к лицу и встречаем то тот, то другой взгляд,
она шепчет нам: Это — биография
. Уже? Ее слушаешь,
как благовест...
Но подойдем, наконец, к тому месту статьи, которое
сама Ахматова через двадцать пять лет вспоминала как
пророчество, основанное на глубочайшем знании ее поэзии.
Вот оно:
Эти муки, жалобы и такое уж крайнее смирение —
не слабость ли это духа, не простая ли сентиментальность?
Конечно, нет: самое голосоведение Ахматовой,
твердое и уж скорее самоуверенное, самое спокойствие в
признании и болей, и слабостей, самое, наконец, изобилие
поэтически претворенных мук,— все это свидетельствует
не о плаксивости по случаю жизненных пустяков, но
открывает лирическую душу скорее жесткую, чем слишком
мягкую, скорее жестокую, чем слезливую, и уж явно
господствующую, а не угнетенную.
Огромное страдание этой совсем не так легко уязвимой
ду...
Закладка в соц.сетях
