В сто первом зеркале (Воспоминания об Анне Ахматовой)

В.ВИЛЕНКИН
В СТО ПЕРВОМ ЗЕРКАЛЕ
Издание второе, дополненное
Москва
Советский писатель

1990

Художник Владимир МЕДВЕДЕВ
Эта книга состоит из двух частей. Их внутренняя
взаимосвязь и, может быть, даже взаимопроникновение
составляют, как мне кажется,
ее конструктивную особенность. Первая часть
касается судьбы и творчества Анны Ахматовой
в плане мемуарном, на основании встреч и бесед
с нею на протяжении почти тридцати лет. Сюда,
естественно, проникли и попытки осмысления ее
поэзии. Вторая носит характер преимущественно
аналитический, но многое прошло и здесь
сквозь призму воспоминаний или записей в старом
дневнике. Отсюда неизбежность, а иногда и
необходимость возвращения к одним и тем же
темам, которые по-разному освещаются контекстом.
Читатель не найдет здесь ни полноты биографии
Анны Ахматовой, ни всестороннего исследования
ее литературного пути на широком историческом
фоне эпохи. Книга моя сложилась
сама собой из впечатлений и раздумий многих
лет.
В ста зеркалах — так назвала Анна Ахматова
Полосатую тетрадь посвященных ей стихов.
Эта книга — как бы сто первое зеркало,
в котором отразилась творческая личность
поэта.

I

Встречи с поэтом
Первое, что запомнилось
Впервые я увидел Ахматову зимой 1928 года в Ленинграде,
в Пушкинском доме на Тучковой набережной. Для
студента-москвича, недавно принятого на Высшие курсы
искусствоведения при Институте истории искусств, встреча
эта была просто счастливой случайностью. Тем не менее
я был к ней как будто подготовлен и помню, как замер
от радости, сразу узнав ее по портретам, по горбинке,
по челке среди множества народа, пришедшего в тот
зимний вечер в Пушкинский дом на открытое юбилейное
заседание памяти Тютчева.
Любовь к стихам Анны Ахматовой в 17 лет была у меня,
как ни странно, уже давней. Заразили меня ею сестры,
в особенности младшая из них, Вера, студентка историкофилологического
факультета, вокруг которой группировалась
в 1919—1921 годах талантливая университетская
молодежь: М. М. Кенигсберг, А. В. Чичерин, С. Д. Богдановский,
Д. Е. Михальчи, А. М. Ромм, братья Горнунги
и еще несколько человек. Всем им было тогда по 18—20
лет, все они готовились стать филологами или лингвистами,
увлекаясь кто романской филологией, кто санскритом,
кто итальянским языком и почему-то все поголовно —
Э. Т. А. Гофманом. Собирались они часто и почти всегда
у нас, на Малой Дмитровке (теперь ул. Чехова), в доме
29, том самом, где во флигеле жил когда-то Чехов. В нашей
столовой места было много, и из окон шестого этажа
видна была вся Москва. Зимой там стоял, как везде
тогда, лютый холод и на столе не было ничего, кроме пшенной
каши без масла и морковного чая без сахара, да
и то не всегда. Но за этим круглым столом или в углу, возле
ледяного рояля, было шумно и весело. Запальчиво обсуждались
первые литературные и научные пробы; самые резкие
и страстные споры с удивительной легкостью перемежались
импровизациями, музицированием и стихами. Стихов
читалось множество. Они-то, главным образом, и привлекали
меня сюда, в эту компанию, куда меня допускали
при неизменном условии: Сиди и помалкивай, а то выгоним.

Среди разнообразных тяготений этого молодого кружка
к современной поэзии — от символистов до Маяковского
— одно из самых сильных было ахматовское.
У Веры Четки и Белая стая не только стояли на книжной
полке рядом с Блоком, но были почти полностью у нее
в памяти, и я тоже легко запоминал их на слух (я вообще
рос под большим ее влиянием — первые книги, первые билеты
на дневные концерты в консерваторию — все от
нее). Потом, после ее безвременной смерти в 1921 году,
в нашем доме к этим сборникам Ахматовой прибавились
еще три маленькие книжки: Подорожник, Anno Domini,
У самого моря, тогда только что вышедшие в изданиях
Petropolis и Алконост. Мне они стали теперь уже
совершенно необходимы.
Приехав по окончании школы учиться в Ленинград,
я жил там один и мало кого знал, еще не успев сблизиться
ни с кем из однокурсников. Кроме института бывал
изредка в одном только доме — в Шереметевском дворце
на Фонтанке (позднее я узнал, что когда-то он назывался
Фонтанный дом). Привлекала меня сюда не столько воз-"
можность еще раз пройтись в неурочное время по холодным
и мрачным залам Музея крепостного дворянского
быта, сколько гостеприимная и, в молодой своей части,
очень веселая семья смотрителя дворца В. К- Станюковича,
сына писателя. Довольно часто и по разным поводам
здесь упоминалось имя Ахматовой, и как поэта, и как
соседки: она уже несколько лет жила во флигеле дворца
вместе с известным искусствоведом Н. Н. Луниным. Жила
в большой бедности, почти в нищете, но никто никогда не
слыхал от нее ни одной жалобы и ни одной просьбы, как
говорили Станюковичи.
Ленинград я воспринимал тогда почти болезненно
остро. Уж очень тяжко он наваливался на меня сразу
всеми своими грузами — и петровским, и николаевским,
и пушкинским, и достоевским, и блоковским, да еще
сплошь в своей безысходной осенней промозглости, а потом
в бесконечных зимних потемках. Жилось мне там трудно.
Может быть, поэтому даже пушкинский Петербург оборачивался
ко мне тогда только трагической, гибельной
своей стороной.
Но почему-то чаще всего, чуть ли не на каждом шагу,
я ощущал себя в городе Ахматовой. Помню, как я ходил
по улицам, по набережным и бубнил себе под нос: Как
площади эти обширны, // Как гулки и круты мосты...,
Был блаженной моей колыбелью // Темный город у грозной
реки..., Вновь Исакий в облаченьи // Из литого серебра...
— и еще многое, многое другое, и разрозненное, и
целыми стихотворениями. А что, если я ее встречу? Ведь
она и сейчас тут, где-то рядом, где-то ходит... Мне почемуто
казалось, что впервые я увижу ее непременно одну и непременно
в сумерках, ветреных или ненастных, что мы
вдруг окажемся рядом на набережной у Летнего сада, или
возле темной громады Исаакия, или во дворе Фонтанного
дома. Мне мерещились изящество и некая таинственность
петербургского силуэта, скользящая, неверная походка,
увы, чуть ли не шляпа с траурными перьями.
И вот наконец я ее встретил, только не на набережной
и не за черными чугунными воротами Шереметевского
дворца, а в многолюдной толчее литературного вечера,
в ярко освещенном фойе, во время перерыва между двумя
отделениями (председательствовал академик С. Ф. Ольденбург,
основной доклад читал Н. И. Тютчев, внук поэта).
Она показалась мне очень худенькой, хрупкой, бледной
и почему-то вовсе не такой высокой, как я себе представлял,—
вероятно, потому, что была в туфлях на немодных
низких каблуках. В черном, очень простом каком-то
платье. Рядом, держа ее под руку, стоял Н. Н. Пунин. Бросился
в глаза его резкий нервический тик. Они были очень
окружены, шел какой-то общий оживленный разговор.
Из-за колонны мне было видно, как к ней подвели какогото
немолодого сухопарого человека в элегантном костюме
и крахмальном воротничке, я услышал, как его ей представили:
Борис Михайлович Энгельгардт (это был известный
литературовед-теоретик и философ),— и до меня долетел
ее негромкий высокий голос: Но мы знакомы двадцать
лет!..
Когда много лет спустя я однажды рассказал об этом
в присутствии Анны Андреевны, она, помолчав и без тени
улыбки, сказала: И что удивительно — все это так и было.

Как известно, она вообще не очень-то доверчиво относилась
к воспоминаниям.
Это была первая встреча; о знакомстве с ней я тогда,
разумеется, и не думал, хотя втайне завидовал и Станюковичам,
и этому Энгельгардту. Произошло же оно почти
ровно через десять лет, в июле 1938 года.
Художественный театр, где я уже пятый год тогда работал,
приехал на гастроли в Ленинград, и В. И. Качалов
взял меня с собой в качестве литературного секретаря,
хотя я был ему там совершенно не нужен,— просто по
своей обычной доброте, чтобы доставить мне удовольствие.
В один прекрасный день артист МХАТа Всеволод Алексеевич
Вербицкий, с которым нас связывали общие литературные
интересы, подошел ко мне в вестибюле Астории
и не без лукавства сказал: Ну, можете завидовать:
в воскресенье я обедаю в одном доме, где будет Ахматова.
Эффект был именно тот, на который он рассчитывал, я и не
пытался скрыть свою зависть, она, конечно, была у меня на
лице написана. На другой же, кажется, день Всеволод
Алексеевич позвонил ко мне в номер: Могу вас обрадовать.
Вы тоже приглашены на этот обед и пойдете со
мной.— Как же так, к незнакомым людям, обедать? —
Ну, в данном случае это не имеет значения. Неудивительно,
что этот разговор мне запомнился слово в слово.
Мы были приглашены к известному ленинградскому
любителю искусства и коллекционеру И. И. Рыбакову, по
профессии юристу, с которым дружили Коровин, Головин,
Добужинский и многие другие крупнейшие художники.
Жил он с женой и дочерью в огромной квартире на Кутузовской
(б. Французской) набережной. Картины встретили
нас уже на площадке лестницы. В комнатах они занимали
все стены, и чего-чего тут только не было, начиная с живописи
XVIII века и кончая Миром искусства. В одной
из комнат находилась целая коллекция старинных
икон, только их почему-то было плохо видно, да и некогда
было их сейчас разглядывать, хозяева приглашали прийти
для этого специально. Но, пожалуй, самое замечательное
из того, что я увидел в этом доме-музее, был фарфор —
богатейшее, первоклассное, изысканное собрание русских
фарфоровых изделий XVIII и XIX веков. Одни только
статуэтки Императорского завода, Гарднера и Попова занимали
сверху донизу целые шкафы: на розыски и собирание
их по разным городам России Рыбаков потратил многие
годы упорного труда.
Мы с Вербицким пришли первыми и рассматривали
все эти сокровища, когда в передней раздался звонок...
Ахматова вошла в столовую, и мы встали ей навстречу.
Первое, что запомнилось, это ощущение легкости маленькой
узкой руки, протянутой явно не для пожатия, но при
этом удивительно просто, совсем не по-дамски. Сначала
мне померещилось, что она в чем-то очень нарядном, но
то, что я было принял за оригинальное выходное платье,
оказалось черным шелковым халатом с какими-то вышитыми
драконами, и притом очень стареньким — шелк коегде
уже заметно посекся и пополз.
Анну Андреевну усадили во главе стола, и начался
обед, роскошный, с деликатесами и сюрпризами, очевидно
тщательно продуманный во всех деталях. Одна только
сервировка чего стоила! Для закусок — тарелки из киевского
стариннейшего фаянса, суп разливали не то в старый
севр, не то в старый сакс, водку и вина пили из
императорского хрусталя. Анна Андреевна попросила
налить ей водки, что, помнится, очень меня поразило. Но от
водки в ней ничего не менялось к худшему. В этом своем
странноватом халате Анна Андреевна, по-видимому,
чувствовала себя среди нас, парадно-визитных, как в самом
элегантном туалете. Больше того, что-то царственное,
как бы поверх нас существующее и в то же время лишенное
малейшего высокомерия сквозило в каждом ее жесте,
в каждом повороте головы.
Разговоров всех уже не помню, но когда речь зашла
о поэзии и стали перебирать разных поэтов, чтобы услышать
ее мнение о них, помню, что она очень поддержала
что-то хорошее, сказанное о Луговском, а о Багрицком
отозвалась холодно, отчужденно.

После обеда Вербицкого стали просить что-нибудь почитать,
и читал он довольно долго: мне, по крайней мере,
показалось, что слишком долго: большие куски из Пиковой
дамы. Анна Андреевна слушала внимательно и терпеливо;
хвалила и благодарила артиста вместе со всеми,
но сдержанно. Вербицкий, кажется, сам не рад был, что затянул,
и смотрел на Анну Андреевну виноватыми глазами.
Да и мы все смотрели на нее в ожидании и надежде, не
решаясь ее просить читать, но она тут же сказала сама,
как-то полувопросом: Ну что же, теперь я почитаю?
Она не отодвинулась от обеденного стола, не изменила
позы, словом, ничем не обозначила начала. Я только
увидел, как кровь прилила у нее к щекам с первой же
строчкой: Я пью за разоренный дом... Это был Последний
тост, тогда еще нигде не напечатанный. Потом, почти
без паузы, она прочитала От тебя я сердце скрыла, словно
бросила в Неву.... И еще одно стихотворение 20-х годов,
тогда же затерявшееся, как она сказала, в каком-то журнале',—
Многим. Напомню эти стихи:
Я — голос ваш, жар вашего дыханья,
Я — отраженье вашего лица,
Напрасных крыл напрасны трепетанья,
Ведь все равно я с вами до конца.
Вот отчего вы любите так жадно
Меня в грехе и в немощи моей;
Вот отчего вы дали неоглядно
Мне лучшего из ваших сыновей;
Вот отчего вы даже не спросили
Меня ни слова никогда о нем
И чадными хвалами задымили
Мой навсегда опустошенный дом.
И говорят — нельзя теснее слиться,
Нельзя непоправимее любить...
Как хочет тень от тела отделиться,
Как хочет плоть с душою разлучиться,
Так я хочу теперь — забытой быть.
Больше она ничего не захотела читать, словно исчерпав
нечто заранее решенное или сейчас для нее возможное,
и было ясно, что просить бесполезно.
Как она читала? Негромко, мерно, но с ощутимым биением
крови под внешним покоем ритма. Ничего не подчеркивая,
не выделяя, ни стиха, ни строфы, ни одного отдельного
слова, ни одной интонации, так что каждое стихотворение
выливалось как бы само собой, на едином дыхании,
но каждое — на своем дыхании, в своей особой мелодике.
Ближе всего из того, что мне приходилось слышать
из авторских чтений, это было, пожалуй, к фонографической
записи Блока.
Встав из-за стола, все опять занялись рассматриванием
Свирель Пана, 1923, № 1
коллекций. Раскрывались одна за другой какие-то толстые
картонные папки с рисунками; на полированном красном
дереве теснились бесчисленные фарфоровые собачки всевозможных
пород; пестрели изысканными букетами и миниатюрами
богато золоченные чашки. Принесли и ахматовскую
иконографию. Когда Анна Андреевна брала в руки
то маленькую камею со своим изображением, то статуэтку
Ахматовой работы Наталии Данько, то какойнибудь
уникальный графический портрет, с полным равнодушием
кладя потом эти вещи обратно в коллекцию,—
все это наше занятие со стороны могло бы, вероятно,
показаться каким-то очень странным парадоксом. Тогда
мы не знали, что вот такую же статуэтку Ахматовой,
чудом сохранившуюся у нее, она не так давно продала,
чтобы на эти деньги съездить в Москву повидаться с Осипом
Мандельштамом, самым близким ей поэтом, который
был арестован в день следующего ее приезда. Не знали
мы тогда, вернее, еще не успели узнать, что 2 мая 1938 года
Мандельштама арестовали второй раз и что в это время
сын Ахматовой и Гумилева сидел на Шпалерной уже два
месяца, как сказано в ее позднейших воспоминаниях.
В тех же воспоминаниях, между прочим, уточняется судьба
вышеупомянутой уникальной статуэтки: ее купила
С. Толстая для музея Союза писателей1.

Анна Андреевна собралась уходить. В передней кто-то
из нас снял с вешалки и подал ей старенький макинтош —
так тогда называли прорезиненное непромокаемое пальто,—
и она подошла к зеркалу, чтобы надеть шляпу. Я вызвался
ее проводить и у подъезда попросил ее подождать,
пока сбегаю за машиной. Она удивленно подняла брови:
А вы уверены, что мне необходима машина? Пойдемте
лучше пешком, я вас проведу через Летний сад, хотите?
На другой день Василий Иванович Качалов прежде
всего потребовал от меня подробнейшего (Только ничего
не пропускайте!) рассказа обо всем, что было накануне.
Он долго не мог мне простить, что я запомнил наизусть
один Последний тост, а из других двух стихотворений
почти ничего не запомнил.
'А Ахматова (Листки из дневника) Рукопись Государственная
публичная библиотека им М Е Салтыкова-Щедрина Отдел
рукописей, ф 1073, № 81 В дальнейшем ссылки на этот фонд даются
в тексте с указанием ГПБ.

2

Канделябры эпохи
Да и Последний тост я запомнил неточно, как потом
выяснилось. И с теми же ошибками его, с моих слов, выучил
В. И. Качалов. В это время поэзия Ахматовой как-то
особенно к нему приблизилась, вернее сказать, впервые
по-настоящему им завладела.
Он знал ее стихи с давних пор, еще с 10-х годов, с выхода
Четок и Белой стаи, с редких предвоенных петербургских
встреч; многие отдельные строки, строфы и целые
стихотворения помнил наизусть. В разговорах об Анне
Андреевне он с большой нежностью вспоминал встречу
с ней в Кисловодске, в санатории Цекубу (сокращенное
название Комиссии по улучшению быта ученых), летом
1927 года, когда она была такая худенькая, бледная и вот
с такими серыми глазами — двумя пальцами показывал,
с какими: от брови до щеки. Что-то его тогда, по-видимому,
и тронуло и пронзило не только в ее стихах, но и во всем
ее облике, физически почти невесомом и духовно несгибаемом.
Это и теперь еще проскальзывало в каких-то интонациях
его воспоминаний. Легко было понять, почему после
внезапного отъезда Ахматовой из Кисловодска Василию
Ивановичу стало тошно даже смотреть на оставшихся
дам, о чем он тут же ее известил в довольно длинных
стихах, отправленных ей вслед. Это стихотворное признание,
наспех прикрытое кое-каким юмором, Анна Андреевна
хранила бережно и много лет спустя подарила мне
в том же конверте, адресованном в б. Шереметевский
дворец на Фонтанке, в котором оно до нее дошло (а ведь
чего только не происходило с ее архивом за эти годы!). С ее
разрешения я уже однажды опубликовал отрывок из этого
послания в своей книге Качалов; мне хочется привести
его и здесь.
Скучно и грустно, что Вас с нами нет.
Грустно завял на окне мой букет,
Вам предназначенный. Тщетно я с ним
Всюду искал Вас, тоскою томим,—
В окна заглядывал двух поездов,
Но не нашел никакейших следов,
Весь кисловодский обрыскал вокзал,
Возле уборной я даже Вас ждал
(Дамской, конечно), но след Ваш простыл.
И восвояси, угрюм и уныл,
Вновь в Цекубу возвратился и там
Даже смотреть на оставшихся дам
Я не хотел, и не пил, и не ел,
Вот как меня Ваш поступок задел.
При близком общении с Василием Ивановичем можно
было иногда почувствовать наступление того, обычно
скрытого от посторонних глаз, момента его внутренней
духовной жизни, когда ему становился особенно нужен,
близок, созвучен тот или другой поэт. Это могла быть
ошеломленность внезапным открытием, как бы откровение
или рождение новой любви,— так у него произошло с поэзией
Пастернака, которого он долгие годы не понимал, не
чувствовал, не принимал', пока не прочитал стихов из
сборника На ранних поездах и — особенно — пока не
услыхал цикла стихов из романа. Но это могло быть
и радостью возвращения к поэту, давно уже близкому, но
только теперь как бы заново открывшемуся и только сейчас
ставшему необходимым,— чтоб книжка была всегда
под рукой, в кармане, на столике у кровати. Так было у
него с Ахматовой в конце 30-х и в начале 40-х годов, особенно
после выхода в свет ее сборника Из шести книг.

Это была первая книга стихов Анны Ахматовой после долгого
перерыва (Anno Domini MCMXXI вышла вторым
изданием в 1923 году и давным-давно стала, как и все предыдущие
ее сборники, большой библиографической редкостью).
Выход сборника Из шести книг, куда вошло многое
из прежней Ахматовой и большой цикл новых сти1
Спасибо и за Пастернака Вникаю, вчитываюсь, внюхиваюсь, но
пока все еще не могу взволноваться, все еще холоден к нему,— писал
он мне, например, 20 июня 1939 г
хов под заглавием Ива, был событием для старой интеллигенции
и совершенно ошеломил студенческую и литературную
молодежь, никогда не читавшую ничего подобного.
Книгу эту давно ждали. О ней заговорили еще до выхода
из печати, так как некоторые новые стихи Ахматовой
были известны по журнальным публикациям или ходили
в списках. С другой стороны, и совсем уже неожиданно,
еще не вышедшая книга, вернее ее верстка, стала предметом
горячего обсуждения на заседаниях литературной секции
недавно созданного Комитета по Сталинским премиям
в области литературы и искусства. В. И. НемировичДанченко,
первоначально возглавлявший комитет, привлек
меня к работе этой секции в качестве референта.
Я бывал на всех ее заседаниях 1940—1941 годов и могу
свидетельствовать, что довольно долгое время книга Ахматовой
(то есть, собственно, первая ее часть, Ива) значилась
в списке кандидатур на премию. За нее горячо ратовали,
причем с явным удовольствием, А. Н. Толстой
и Н. Н. Асеев, которых поддерживал А. А. Фадеев, да и
остальные члены секции были твердо за. Потом вдруг
что-то произошло. Кто-то кому-то что-то по этому поводу
сказал, после чего Фадеев не без смущения предложил
секции снять кандидатуру Ахматовой, потому что она все
равно не пройдет при голосовании на пленуме. Так и
решили,— будто бы для того, чтобы не создавать неловкого
положения для большого поэта... Думаю, что Фадеев
был тут во всяком случае ни при чем: он искренне любил
стихи Ахматовой и относился к ней с величайшим уважением.
Но вот наконец книга вышла в свет. Изящный томик
в кремовой обложке, с превосходным графическим портретом
работы художника Н. Тырсы, расхватали в московских
и ленинградских книжных магазинах молниеносно.
Мне каким-то чудом удалось достать два экземпляра,
и один из них я подарил Василию Ивановичу. Я послал ему
эту книгу в Ленинград, куда он поехал с театром на гастроли,
но вскоре заболел и попал в больницу с обычным
своим воспалением легких. В оглавлении я отметил карандашом
все самое замечательное — боялся, как бы его
первые впечатления не оказались случайными или недостаточно
определенными. В ответ через несколько дней пришло
письмо, где говорилось: Очень благодарю за Ахматову.
Не расстаюсь с томиком, взял его в больницу и перечитываю.
Очарователен, по-моему, Пастернак у нее
(из отмеченных Вами) и вообще много волнительного
(11 июня 1940 г., из Свердловской больницы). За день до
этого мне писал его сын Вадим Васильевич Шверубович,
навещавший отца в больнице: Читает Ваш том Ахматовой
с упоением и Войну и мир.
Когда Василий Иванович вернулся в Москву, оказалось,
что он уже несколько новых стихотворений из Ивы
знает наизусть, запомнив их с легкостью. С тех пор он стал
читать стихи Ахматовой иногда на бис в своих больших
концертах и очень часто, наряду с Блоком, Маяковским,
Пастернаком, Есениным,— дома, в гостях, в актерском
фойе Художественного театра в перерывах между своими
сценами в Воскресении или Вишневом саде, в
студенческих аудиториях, где его разговор с публикой
всегда становился особенно интимным и доверительным.
Читал он чаще всего Дай мне долгие годы недуга...,
Смуглый отрок бродил по аллеям..., Вновь Исакий
в облаченьи..., Когда в тоске самоубийства...1, Для
того ль тебя носила я когда-то на руках...,Лотову жену,
а из более поздних стихов — Данте, Клеопатру, Мне
ни к чему одические рати.... Лотова жена всегда была
одним из его самых любимых стихотворений, я бы даже
сказал — среди самых любимых произведений русской
поэзии вообще (И если не очень лень,— пришлите
что-нибудь коротенькое Пастернака и Ахматовой2 —
про жену Лота, например,— писал он мне из санатория
Барвиха в Остафьево еще раньше, летом 1938 года).

В военные годы Качалов включил в свой концертный
репертуар несколько стихотворений из цикла Ветер войны.
Особенно он любил Мужество, и звучали у него
эти стихи удивительно широко и мерно. Весной 1942 года,
когда он жил в Тбилиси вместе с другими старейшими
артистами Художественного театра, я как-то
получил с оказией в Саратов последнюю его фото'
Иногда он читал это стихотворение без первых четырех строк,
начиная прямо с пятой: Мне голос был Он звал утешно..
2 Обычная качаловская деликатность' коротенькое — чтобы не
утруждать переписыванием
графию с надписью и со следующими строками на обороте:
На случай,— вдруг Вам почему-либо не попало на
глаза ахматовское стихотворение, напечатанное в Правде,
кажется, в марте,— прилагаю:
МУЖЕСТВО
Мы знаем, что ныне лежит на весах
И что совершается ныне.
Час мужества пробил на наших часах,
И мужество нас не покинет.
Не страшно под пулями мертвыми лечь,
Не горько остаться без крова,—
И мы сохраним тебя, русская речь,
Великое русское слово.
Свободным и чистым тебя пронесем,
И внукам сдадим1, и от плена спасем
Навеки!
В других письмах Василий Иванович спрашивал, не
знаю ли я еще каких-нибудь новых ахматовских стихов,
и я кое-что ему посылал из полученного мной из Ташкента
через Е. С. Булгакову. Это были стихи, позднее вошедшие
в цикл Ветер войны (Nox, Щели в саду вырыты...,
С грозных площадей Ленинграда... и другие).
Отношение В. И. Качалова к Анне Ахматовой — нежное,
благодарно-творческое, по-моему, одно из ярких проявлений
значительности ее поэзии в духовной культуре
эпохи,— поэтому я на нем подробно и останавливаюсь.
Чем глубже Василий Иванович погружался в ее стихи,
включая их в свою работу, тем большую он ощущал в них
внутреннюю необходимость и тем более его волновала
судьба их автора. О каждой нашей встрече с Анной Андреевной
я должен был ему подробно рассказывать, описывать,
как она живет, как выглядит, кто и что ее окружает.
Вот несколько записей из моего дневника тех
лет:
12 октября 1940. Был у В. И. Он опять увлечен Ахматовой.
Много читал ее стихов.
' Словом сдадим он своевольно и сознательно заменял авторское
дадим также и на концертной эстраде.
5 марта 1946. В воскресенье — у В. И. в больнице.
Очень похудел, очень мрачен... Много и подробно о смерти
И. М. Москвина. ...Не расстается с книгой Ахматовой.
Пушкин на столе.
23 февраля 1947. Приехал из Ленинграда. В. И. расспрашивал
подробно об Ахматовой. Все время о ней думает.
Последняя запись связана с тем кошмаром, который
обрушился на наши головы в августе 1946 года в виде знаменитого
доклада Жданова и постановления о журналах
Звезда и Ленинград. Это была беспримерная по
жестокости и цинизму гражданская казнь, постигшая по
какому-то труднообъяснимому указанию именно Ахматову
и Зощенко,— конечно, в назидание и устрашение всей
художественной интеллигенции. Василий Иванович
переживал этот погром почти физически болезненно, впадал
по временам в беспросветный мрак и даже избегал
разговоров на эти темы. Почти так же остро реагировали
на события О. Л. Книппер-Чехова, Н. Н. Литовцева,
Л. М. Коренева (других стариков театра уже не было тогда
в живых) и вся лучшая молодежь МХАТа.

Ольга Леонардовна писала мне из Крыма в конце
сентября 1946 года:
Чувствую Ваше настроение в связи с событиями —
ох, сколько поговорить надо!.. Воображаю, что творится в
театре! Последуют ли новые измышления? Куда направлены
умы? Читаю газеты...
За некоторыми исключениями, события мало затронули
так называемое среднее поколение актеров и режиссеров.
А вот наши студийцы — те с ужасом и недоумением
спрашивали: что же это такое?! Ведь совсем недавно
они принимали Ахматову, вслед за Пастернаком, у себя в
Школе-студии, готовились к этому как к празднику, волнуясь,
читали ей ее старые стихи и с восхищением слушали
из ее уст новые, спорили о том, что это — классика или
современная лирика.
Тогда еще не было возможности объяснить им происходящее
эксцессами культа личности, до этого было еще
очень далеко.
На этом же чтении в Школе-студии, устроенном мной и
В. А. Вербицким, Ольга Леонардовна присутствовала.
Помню, как она подошла к Ахматовой, чтобы не то познакомиться,
не то возобновить старое знакомство, а главное,
конечно,— сказать спасибо за только что услышанные
дивные стихи. И тут же как-то очень попросту, совсем
не светски, вероятно именно от искренней своей взволнованности,
потащила ее чай пить в соседнюю комнату:
Говорят, там пирожными угощают, пойдемте. Но контакта
почему-то не получилось. Анна Андреевна ответила
холодновато-вежливым: Благодарствуйте — и никакого
дальнейшего общения, кажется, не последовало.
Василий Иванович, конечно, заранее был мной извещен
о приглашении Ахматовой в Школу-студию, очень мечтал
об этом дне, но заболел и прийти не смог.
Их последняя встреча произошла весной 1946 года.
Эта первая послевоенная весна стала весной ахматовских
триумфов в Москве. Один за другим с огромным успехом
проходили вечера встреч группы приехавших из
Ленинграда поэтов с московскими поэтами. В конце
первого отделения обычно выступала Ахматова, в начале
второго — Пастернак. На эстраде они сидели рядом.
Мы с Вадимом Шверубовичем попали на самый парадный,
первый вечер — в Колонном зале Дома союзов. Какое
же это было торжество, какой незабываемый светлый
праздник русской поэзии! Сколько здесь собралось в этот
вечер военной и студенческой молодежи, какие славные
мелькали лица, как забиты были все входы в зал, как ломились
хоры и ложи от наплыва этой толпы юношей и девушек
с горящими глазами, с пылающими щеками. Каким
единством дышал этот зал, хором подсказывая Пастернаку
то и дело забываемые им от волнения слова, вымаливая
у Ахматовой еще, еще и еще стихи военных лет, стихи
о Ленинграде, стихи о любви. Она и здесь, в Колонном
зале, читала негромко, без жестов, чуть-чуть напевно,
стоя в своем простом черном платье и белой шали у края
эстрады.
Помню, что, когда вскоре после этого вечера я шел
к Елене Сергеевне Булгаковой в Нащокинский переулок,
где должны были встретиться Ахматова и Качалов, я думал,
что вот сегодня Анна Анлреевна будет, наверно,
совсем другая, чем обычно, что вот я наконец увижу ее
на крыльях успеха. Но ничего подобного я не увидел.
Судя по краткой записи у меня в дневнике, поначалу
все шло в этот вечер довольно напряженно. Василий Иванович
в передней, помогая Анне Андреевне, приехавшей
позже, снять пальто, от волнения сказал что-то совсем
несуразное, вроде: Но как вы... возмужали, явно вспоминая
Ахматову 1927 года и не находя слова. За круглым
столом в булгаковской уютной синей столовой часто
возникало молчание. В тот вечер у Елены Сергеевны было
мало гостей — еще только Вадим Шверубович с женой,
балериной Большого театра Е. В. Дмитраш, и я. Шли какие-то
довольно натужные рассказы. Василий Иванович
стал вспоминать встречу в Кисловодске, свои тогдашние
стихи, что-то даже попытался процитировать. Анна Андреевна
если и не подхватила, то, во всяком случае, с улыбкой
поддержала эту тему; за столом стало чуть-чуть теплее.

По какому-то поводу, тоже в связи с какими-то общими
воспоминаниями, кажется, она вдруг сказала Качалову:
Мы ведь с вами канделябры эпохи, не правда ли? Шутила,
одобрительно принимала шутки. Ела, пила вместе
с нами. И все-таки оставалась чем-то от всех нас отъединенной.
Так мне, во всяком случае, казалось. И не в первый
раз. Глядя на Анну Андреевну в обществе, я иногда
невольно думал: вот ведь и проста, и оживленна, и естественна,
и острым словом владеет, и улыбается искренно на
иную остроту, а всё — одна, всё сама с собой, всё какое-то
присутствие-отсутствие.
Но все тут же менялось, как только начиналось чтение
стихов. Как будто происходило мгновенное включение тока,
и каким бы непроницаемым ни казалось в это время
ее лицо, как бы ни отводила она от вас взгляд, все равно
это было ваше общение с поэтом. Так было и в тот вечер,
когда Анна Андреевна подряд, с краткими паузами, как
будто даже торопясь сделать все, что решила, и еще прибавляя
к этому что-то по ходу, читала Качалову, и явно
именно ему, одну из Ленинградских элегий (...Меня,
как реку, // Суровая эпоха повернула...), весь цикл
Cinque1, почти весь ташкентский цикл, и еще эти странные,
до сих пор не до конца мне понятные строфы, которые
назывались сначала Ночные видения, а потом, в измененной
и расширенной редакции,— Путем всея земли,
и еще, и еще новые стихи (из старых, по-моему, не было
ни одного).
Пять (итал ).

22

Потом стал читать Василий Иванович — сначала Ахматову
(оказалось, что он знает наизусть гораздо больше,
чем я думал), затем Блока. Не знаю, может быть, под
влиянием только что отзвучавшего и, конечно, поразившего
его чтения поэта, но только помню, что читал он в тот
вечер вдохновенно: особенно строго в смысле чистоты и нерушимости
ритмов и вместе с тем — с полной, какой-то
бесстрашной душевной раскованностью.
У меня в дневнике после этого вечера — краткая
запись: Кажется, они понравились друг другу. Но я чтото
не помню ни взаимных благодарностей, ни комплиментов,
а помню только сплошной поток стихов, которому,
казалось, в тот вечер вообще не будет конца.
Фонтанный дом
и ултщ Красной
Особенных претензий не имею
Я к этому сиятельному дому,
Но так случилось, что почти всю жизнь
Я прожита под знаменитой кровлей
Фонтанного дворца Я нищей
В него вошла и нищей выхожу...
Общение с Анной Андреевной при свиданиях с ней с
глазу на глаз всегда было нелегким. Трудность эта иногда
даже переходила в какую-то тяжесть: уж очень крепким
концентратор становились порой ее беседы, с их неожиданными
углублениями и поворотами, с их какой-то, как я теперь
понимаю, непрерывной, неослабевающей существенностью,
то есть, проще говоря, с полным отсутствием
болтовни и с невольно возникающим отсюда чувством
ответственности за свои собственные слова. Хотя, в отличие,
например, от Булгакова или, как рассказывают, от
Мандельштама, Анне Андреевне, по-моему, совершенно не
была свойственна способность незаметно экзаменовать
своего нового собеседника.
Я, во всяком случае, не почувствовал ничего подобного,
когда впервые пришел к ней в Фонтанный дом зимой
1940 года. Помню, что позвонил из гостиницы несколько
неуверенно и чуть ли не после первой же фразы неожиданно
услышал: Я вас жду, приходите сейчас — так
звонко, определенно, без паузы, как будто ни малейшей
неожиданности в моем появлении не было, даже как будто
мой звонок — кстати, как будто зачем-то я ей нужен. Но
оказалось, что все это — чистая моя фантазия. Я и до сих
пор не понимаю, почему она меня тогда к себе позвала.
До этого у нас была только еще одна встреча в Москве,
у актрисы Художественного театра Н. И. Сластениной.

Было это зимой 1939 года. Я заехал за Анной Андреевной
на улицу Кирова к художнику А. А. Осмеркину. Там оказалось
шумно уже в прихожей, кого-то не то встречали,
не то провожали, по какому-то поводу пили шампанское,
и Анна Андреевна Д1не показалась оживленной, даже
веселой. А у Сластениной, где ее принимали, может
быть, уж слишком восторженно и подчеркнуто почтительно,
она сразу замкнулась. Прочитала два-три стихотворения,
надписала заранее приготовленные хозяйкой дома
старые свои книги, посидела за столом, больше слушая,
чем участвуя в разговоре, и вскоре стала собираться домой.
Оживилась она только в машине, да и то благодаря
неожиданному казусу. В Левшинском переулке было уже
совершенно темно; в большом шестиместном паккарде,
который прислали по вызову Сластениной из Метрополя,
шофер тоже не включил свет. Я открыл дверцу перед Анной
Андреевной и в полной уверенности, что сажусь рядом
с ней, не рассчитав, что заднее сиденье находится в этой
машине гораздо глубже, чем в обычной, второпях плюхнулся
на пол, где и застыл от боли в копчике и от позора.
Где же вы?! — раздался откуда-то сзади смеющийся
голос.
У меня, к сожалению, не сохранились многие из моих
тогдашних записей в дневнике, но есть вещи, которые мне
и так, без дневника, памятны на всю жизнь. Ясно вижу
эту большую голую комнату, в которую она меня ввела
прямо из маленькой прихожей, сама открыв мне дверь.
Квартира Луниных, где она жила с 1926 года, находилась
во внутреннем дворе, на третьем этаже правого флигеля
(на первом этаже, как мне потом однажды сказала Анна
Андреевна, когда-то жил П. А. Вяземский,— она мне
показала его окно).
Анна Андреевна усадила меня, а сама продолжала
подкладывать дрова в полукруглую высокую, типично
петербургскую печку, опустившись на колени перед открытой
дверцей. Я пока оглядывался: нет, не так уж голо, как
мне показалось в первую секунду: у стены стоит кровать,
или, вернее, койка, покрытая простым темным одеялом;
на другой стене висит зеркало в старинной золоченой раме.
Рядом, не то на полочке, не то на этажерке, не помню,—
что-то фарфоровое, не бог весть что, но тоже старинное.
В углу — икона, складень. У стены рядом с входной дверью
стоит маленький прямоугольный стол, с простой чернильницей,
с пресс-папье — значит, письменный; не то один,
не то два старых стула, просиженное кресло. Ни шкафов,
ни стеллажей. Книги — на столе, на стуле, на подоконнике.
(Так и хочется сказать: а в окно смотрит в комнату старый
клен, тот самый, свидетель всего на свете, на закате
и на рассвете, воспетый в Поэме без героя, но, увы,
я его и тогда не увидел и позднее почему-то не замечал.)
Даже по сравнению со скромнейшим кабинетом
М. А Булгакова — единственным кабинетом писателя, который
я тогда знал,— все это казалось почти нищенским.
Но не только не вызывало жалости, а, наоборот, усугубляло
уважение. О Булгакове я тогда подумал, наверно, еще
и потому, что запомнил его слова: Имейте в виду, что
настоящие вещи пишутся на краешке кухонного стола,
а не в кабинете.
Поначалу беседа не клеилась совсем — с моей стороны
от полной, как говорят актеры, зажатости, от непреодолимого
стеснения, а с ее — очевидно, за неимением никакой
дежурной пластинки с заранее приготовленными на сегодня
разговорами (такие пластинки, как известно,
водятся у многих писателей, даже очень талантливых;
в наших разговорах у нее их никогда не было, хотя кое-что
иногда и повторялось невольно).
Помнится, Немирович-Данченко, Станиславский, даже
молчаливый Качалов с первой же встречи начинали меня
расспрашивать, кто я и что я, чем живу, где учился и т. д.
и т. п. Скажем, Пастернака или, совсем по-другому, Булгакова
можно было просто молча слушать, глядя им в рот,
хоть часами А здесь, с Анной Андреевной, которая, вернувшись
из кухни, налила мне и себе по чашке черного
кофе и вот опять замолчала надолго, я просто не знаю, как
себя вести. И вдруг она мне говорит, причем даже не улыбнувшись:
А знаете, с вами сразу легко. С вами можно
молчать. Вот тут-то и начался разговор.

О чем? Сейчас уже не все помню. Вероятно, началось
с Пастернака, с Булгакова, с Качалова, с того, что мне
было тогда дороже всего и в искусстве, и в личных отношениях,
что не могло быть безразлично и ей, и это сразу
почувствовалось.
В свои миры Анна Андреевна впускала с большой осторожностью,
только на мгновение что-то приоткрывая, ни
на чем не останавливаясь надолго. Помню, что сразу както
пришибли меня некоторые неожиданные признания.
Совсем не любит Чехова, и не только Чехонте, но вообще
Чехова, ни рассказов, ни пьес1. Макбет для нее сейчас,
1 Мое перевернутое лицо при этом ее признании, очевидно, запомнилось.
Много лет спустя, рассказывая обо мне Надежде Яковлевне
в данный момент, даже больше значит, чем Гамлет...
Все это — каждый раз в связи с каким-то ходом мысли, без
малейшего подчеркивания, без тени бравады. Еще запомнилось:
У вас один Пушкин, а у меня два: у меня еще
Гораций есть (это показалось мне преувеличением; впоследствии
Анна Андреевна никогда при мне этого не повторяла
и никого с Пушкиным не сравнивала). Гораздо понятнее
показалось то, что Достоевский значит и всегда значил
для нее больше, чем Толстой.
Говорили о Тютчеве, об Иннокентии Анненском (Это
был мой учитель, да и не только мой). Кажется, в этот
же раз — о Блоке, в ответ на мои расспросы. Очень доверчиво,
даже неожиданно для первого разговора — о Гумилеве,
ее первом муже. Стихов на этот раз не было,— я так
и не осмелился попросить ее что-нибудь почитать.
В Фонтанном доме я у нее потом бывал несколько раз,
начиная с зимы 1946—1947 годов,— каждый раз, как
приезжал в Ленинград. Особенно мне запомнился первый
мой приход к ней после катастрофы 1946 года.
Во внутренний двор Шереметевского дворца нужно
было проходить через две двери (тамбур) центрального
подъезда. В основном здании находился Институт Севера.
Чтобы пройти к Анне Андреевне, теперь нужно было не
только сказать вахтеру или дежурному, к кому ты идешь,
но требовалось оставить ему паспорт. Его возвращали
только при выходе обратно, на улицу.
Когда Анна Андреевна открыла мне дверь, я не мог не
заметить сразу, как она осунулась и как изменилось, стало
каким-то неспокойным выражение ее глаз На этот раз были
особые причины, затруднявшие начало разговора. Я боялся
причинить ей какую-нибудь невольную боль.
Среди книг, как всегда повсюду разбросанных, которые
я стал разглядывать, было много библиотечных —
о Моцарте, о его жизни и творчестве, французских, немецких,
английских; были тут и очень редкие старинные издания.
На мой вопрос, почему у нее сейчас такое скопление
моцартианы, Анна Андреевна сказала, что книги эти
Мандельштам перед тем, как нас познакомить, она ее предупредила*
Только не говорите ему, что вы тоже не любите Чехова' Вам он этого не
простит Анна Андреевна, к сожалению, так и не успела потом открыть
для себя Чехова, чеховский мир, как это произошло в начале 40 х гг с
Пастернаком, который ведь тоже раньше оставался к нему холоден (слышал
это от него самого, и не раз)
приносят по ее просьбе из фондов Публичной библиотеки,
что нужны они ей и для ее пушкинских штудий, и потому
что с некоторых пор ее заинтриговал Моцарт как личность,
что она много думает о его судьбе, об истории
создания Реквиема, о тайне, окружающей его смерть
и место погребения. Все больше увлекаясь, она мне рассказывала
о женщинах, которых Моцарт любил, о его жене,
которая оказалась способна не установить тогда же
место захоронения его тела, о легендах, которые распространяли
о нем и о его творчестве Сальери и другие его
друзья-враги.
Все это в устах Анны Андреевны и в той обстановке
было, конечно, очень далеко от желания занять гостя интересным
разговором; я это почувствовал и тогда, но понастоящему
осознал гораздо позже. Она говорила со мной
о том, чем сама в то время жила. К Моцарту ее притягивало
его глухое, безысходное одиночество, его вопиюще незаслуженная
обреченность.

И опять, как семь лет назад, мы пили кофе, только на
этот раз Анна Андреевна извинилась, что придется без сахара.
И так как у меня не оказалось папирос, то курили ее,
какие-то самые дешевые. А одну из книг, лежавших
на подоконнике — альбом старинных литографий Петербурга,—
она меня попросила, если можно, взять с собой
и продать в какой-нибудь букинистический магазин. Позднее
я узнал, что в это время Ирина Николаевна и Борис
Викторович Томашевские, ее старые, верные друзья, ежедневно
посылали ей с кем-нибудь из своих детей горячую
еду, заворачивая кастрюльку в несколько газет, чтобы не
остыла.
Я заговорил о ее стихах,— конечно, не о новых, посмел
ли бы я в тот момент! — а о прежних, о напечатанных;
стал их вспоминать. Почему и зачем — до сих пор не понимаю,
попросил подарить мне на память какое-нибудь стихотворение,
написанное ее рукой (никогда в жизни не был
собирателем рукописей). Реакция на эту просьбу была
такая, какой я меньше всего мог ожидать. Она побледнела,
приложила палец к губам и проговорила шепотом: Ради
бога, ни слова об этом. Ничего нет, я все сожгла. И здесь
всё слушают, каждое слово. При этом она показала глазами
на потолок. Я, конечно, простить себе не мог, что об
этом заговорил.
Анне Андреевне нужно было выйти из дому — куда-то
не то на Литейный, не то на улицу Некрасова, к каким-то
знакомым. Она меня попросила ее проводить, прибавив,
опять шепотом: Только на улице не будем разговаривать.
Когда я уже подавал ей пальто в передней, она
вдруг попросила меня минутку подождать и, вернувшись
из своей комнаты, быстро протянула мне какой-то сложенный
вчетверо лист бумаги, опять приложила палец к губам,
молча показала рукой, чтобы я спрятал его во внутренний
карман. После прочтете,— тихо сказала она уже на
лестнице. Мы шли молча по набережной Фонтанки, по
Пантелеймоновской, простились где-то на Литейном,
В гостинице я, не раздеваясь, зажег лампу и развернул
желтоватый листок старой бумаги с водяными знаками.
Это был ранний автограф известного стихотворения, начинающегося
строкой: А ты теперь тяжелый и унылый...
С левого края листок обгорел, как будто в последний
момент был выхвачен из огня. Стихотворение написано
карандашом, уже вполне ахматовским почерком и наискосок
— строчки лезут вправо кверху. Есть слова вычеркнутые,
есть вписанные: следы работы. Вместо знакомой
строки Кляня медлительность судьбы здесь: Кляня
величие своей судьбы (хуже, конечно). И дальше вместо
Твои упреки и твои мольбы — Твои угрозы и твои
мольбы (как она умела со временем расслышать у себя
неточность!). Справа наверху чернилами выведены две печатные
буквы: Б. А., которые я сразу разгадал как посвящение
Борису Анрепу, в книгах отсутствующее. Дата,
обозначенная в нижнем левом углу,— 22 июля 1917,
Слепнево (в Беге времени— 1916).
Кстати, о Борисе Анрепе. Много лет спустя, как-то
в Комарове, Анна Андреевна, улыбнувшись чему-то, без
всякой связи с предшествующим разговором, сказала:
Вот вы хорошо знаете мои стихи, а на одну вещь, наверно,
никогда не обращали внимания. У меня есть один акростих.
Я этого действительно не знал и никак не мог догадаться,
что же это может быть. Оказалось — известнейшее
стихотворение 1916 года, неизменно отбиравшееся
автором для переиздания:
Бывало, я с утра молчу
О том, что сон мне пел.
Румяной розе, и лучу,
И мне — один удел.
С покатых гор ползут снега,
А я белей, чем снег,
Но сладко снятся берега
Разливных мутных рек.
Еловой рощи свежий шум
Покойнее рассветных дум.

То, что я в данном случае оказался отнюдь не на высоте,
не помешало, однако, Анне Андреевне еще через несколько
лет сделать на одной из книг надпись, которой я
горжусь, как никакой другой: Виталию Яковлевичу Виленкину,
который лучше всех знает мои стихи. Увидев,
что меня буквально зашатало от такой надписи, она ее еще
как бы припечатала, почти сердито: Не беспокойтесь.
Я знаю, что пишу.
Ну и еще один постскриптум о Борисе Анрепе. Ему
посвящено, или, точнее, с ним, как ни с кем другим, связано
много стихотворений (судя по разновременным указаниям
самой Анны Андреевны, не менее тридцати пяти) — в Белой
стае, Подорожнике и позже — с 1915 по 1961 год.
К нему, в частности, обращены знаменитые стихи 1917 года,
равнодушно и спокойно отвергающие возможность
покинуть родную землю в годину великих испытаний
(Мне голос был. Он звал утешно...). Встреча
с ним оставила навсегда след в жизни Анны Андреевны.
В последнем ее сборнике Бег времени перед небольшим
циклом Эпические мотивы, в который вошли всем известные
белые стихи 1913—1916 годов, впервые появилась
строчка эпиграфа с инициалами Б. А.: Я пою, и лес
зеленеет. Свою творческую жизнь Б. В. Анреп начинал
одновременно как поэт и художник. (Кроме того, он
много писал о живописи, печатался в Аполлоне.) Строчка
эта — лейтмотив одной из глав его поэмы Человек'.
В последние годы Анна Андреевна вспоминала Бориса
Анрепа нередко и всегда неравнодушно, как мне казалось.
Ей было явно приятно, когда я ей рассказал, что видел
в одном из залов ленинградского Русского музея среди недавно
выставленных произведений начала XX века небольшую
бронзовую голову — мужской портрет отличной работы
скульптора Д. С. Стеллецкого, который меня поразил
1 См. Альманах Муз (Петроград, 1916); в том же альманахе —
четыре стихотворения Анны Ахматовой.
каким-то особенным отпечатком иронии и воли. На дощечке
было написано: Портрет Б. Анрепа.
Уехав за границу совсем молодым, он давно уже стал
там известным мозаичистом, как говорила Анна Андреевна.
Когда она вернулась из Англии в 1965 году, я ее
как-то спросил, не встретились ли они в Лондоне, на что
она, помолчав, ответила: Встретились. И это было очень
страшно. Ведь прошло пятьдесят лет!..
Наши свидания с Анной Андреевной в некоторые периоды
бывали частыми, в другие — очень редкими, так складывалась
жизнь. Но, очевидно, потому, что эти перерывы
ни малейшего отношения не имели к каким бы то ни было
изменениям окружавшей ее имя атмосферы, нам обоим
было не трудно даже по прошествии двух-трех лет продолжать
как бы только что прерванный разговор. У нас
с вами ведь совсем особенные отношения, правда? —
сказала она однажды именно по этому поводу.-позвонив
мне по телефону, помнится, рано утром, только что приехав
с Ленинградского вокзала.
На книге стихотворений издания 1961 года она мне написала:
В память московских и ленинградских бесед
наших. Их было много, этих бесед. И в Фонтанном доме,
и в той тесной, темноватой квартире на улице Красной конницы
возле нарядно-холодного Смольного собора, куда
ее переселили вместе с дочерью Н. Н. Пунина Ириной и ее
семьей (Я теперь живу не там,— цитировала она по
этому поводу пушкинскую строчку), и в ее так называемой
будке в Комарове, и в комаровском писательском Доме1
творчества — под сенью заветнейшего кедра перед запретнейшим
окном, и на Большой Ордынке у Ардовых —
в ее многолетнем московском пристанище, и еще у некоторых
ее московских друзей, где она иногда подолгу гостила
в последние годы, и, наконец, у меня, в Курсовом переулке.
Хочется вспомнить эти беседы и рассказать о них, хотя
бы отрывочно, хотя бы с той невольной неполнотой,
которая объясняется ограниченностью памяти, и с тем необходимым
отбором, к которому обязывает когда-то оказанное
тебе доверие.
Конечно, глупо было бы и пытаться связывать каждую
из этих бесед с каким-нибудь из вышеназванных последних
адресов Анны Андреевны, чтобы придать своим воспоминаниям
тот или иной couleur locale. И все-таки
некоторые темы, какие-то наши разговоры живут в памяти
неотделимо от обстоятельств места, времени, даже погоды.

Вот пример. Много у нас было с Анной Андреевной
разговоров о Пастернаке, в разные годы, в разных местах,—
не помню ни одной встречи без присутствия хотя бы
его имени,— но с улицей Красной конницы, с 1959 годом
связан у меня в памяти какой-то особенно мучительный
разговор о нем, какой-то узел нашего взаимного непонимания,
который завязался тогда в споре о романе Пастернака
Доктор Живаго и так никогда потом и не распутывался.
Помню, было это в феврале, сгущались сумерки, и растреллиевский
собор казался сумрачным на исходе короткого
зимнего дня. Через неуютную безликую столовую
Анна Андреевна провела меня к себе в комнату, где все
показалось мне тесным, бивуачным, неспокойным, хотя в
глубине стояла та же койка, а сидели мы в тех же просиженных
креслах за тем же маленьким столом, и старинный
складень висел на своем месте. Анна Андреевна давно уже
заметно постарела внешне, стала грузной, медлительной,
почти совсем седой. И лицо ее в тени абажура показалось
мне в тот вечер отекшим, нездоровым, таким усталым...
Разговор о Пастернаке начался, кажется, сразу после
чтения ее новых стихов (это были четыре страшноватые
Песенки, из которых две тогда не знали бумаги, как
сказала мне Анна Андреевна, то есть не могли быть не
только напечатаны, но даже записаны автором, еще что-то
из Сожженной тетради и посвященная Шостаковичу
Музыка).
О Докторе Живаго мы заговорили, вероятно, потому
же, почему все тогда о нем говорили в нашем кругу:
еще у всех были в памяти пастернаковские дни (выражение
Ахматовой), события, связанные с Нобелевской премией.
Естественно, что отношение к событиям было у нас
одним и тем же, и не об этом шла речь. Анна Андреевна
высказывала свое отношение к роману, которое у нее сложилось
задолго до этих событий и о котором она теперь
могла говорить только доверительно. Было больно слышать,
как резко она отвергала роман, что называется, с
порога, даже не критикуя, не анализируя, обходя молчанием
все самое главное в нем, всю его философскую сущность,
все социальные мотивы, всю нравственную программу,
весь его стилевой строй. Ее неприятие было почти
голословным. Нападала она, собственно, главным образом
на психологическую сторону произведения, которая ее
раздражала и казалась ей беспомощной, выдуманной:
Зачем ему это понадобилось? (это было страшно слышать
из ее уст,— она ведь не могла не знать, что значила
для Пастернака его последняя проза, какое огромное место
она заняла в его жизни). Все, все выдумано и плохо написано,
кроме пейзажей. Уральские пейзажи великолепны —
еще бы!.. А женщин никогда таких не было. На это она
особенно упирала. Ее одинаково возмущали обе героини —
и Лара, и Тоня. Стихи из романа она находила прекрасными,
правда, тут же добавляя: Но не все.
Вообще критиковала она Бориса Леонидовича в последние
годы и часто и ожесточенно. Могла с удовольствием,
например, повторить кем-то выданную сентенцию:
Пастернак всегда бросается вплавь: выплывет —
хорошо; нет — значит, тонет. Мне казалось, что повторять
это ей бы не следовало, не пристало, и я даже решался
ей об этом говорить. Могла вдруг, ни с того ни
с сего, рассердиться: Как может поэт сказать: Вошла
со стулом...?!' На что я, не выдержав, завопил: А как
может поэт сказать: Я надела узкую юбку?! — Но
ведь я же девчонкой была, когда это писала, надо понимать,—
парировала Анна Андреевна, сердясь уже больше
на меня, чем на Пастернака.
Впрочем, обычно всякое несогласие с ней она принимала
терпимо, конечно, за исключением принципиальных
разногласий. Она не спешила признавать свою неправоту
или ошибку, но умела уважать и даже как-то внутренне
принимать возможность иного мнения, другой точки зрения
— качество вообще редкое. Очень умела терпеливо и
внимательно выслушивать всякую более или менее серьезную
критику. (Как я теперь краснею, перечитывая ее
статью о Каменном госте и вспоминая, как кротко она
выслушала однажды все мои скороспелые благоглупости
1 У Пастернака есть раннее — и превосходное — стихотворение, кончающееся
строфой:
Грех думать, ты не из весталок!

Вошла со стулом,
Как с полки, жизнь мою достала
И пыль обдула.
по поводу этого необычайно глубокого, проникновенного
исследования. И не только выслушала, не обидевшись, не
возмутившись, но еще после этого прочитала мне несколько
вставок, которые предполагала включить в расширенную
редакцию, когда будет ее книга о Пушкине!) На какое-нибудь
замечание по поводу ее нового стихотворения,
или отдельного стиха, или слова никогда не возражала,
но, помолчав, обычно говорила: Подумаю, а иногда
просто молча кивала в ответ головой. Бывало, проверяла
себя, заранее требуя от слушателя полной откровенности.
Несколько раз я от нее слыхал: Я знаю, вы мне скажете
всю правду, Только скажите мне совершенно откровенно,
хорошо? и т. д.
Но я хочу еще вернуться к Пастернаку в ее восприятии.
Да, Анна Андреевна нередко говорила о нем зло —
не злобно, нет, а именно зло, но так зло, как все мы иной
раз почему-то способны говорить о самых любимых, о самых
дорогих нам людях.
А потом, когда остывали злые гиперболы и утихал поток
несправедливых обвинений, уже даже не вне всего
этого, а где-то высоко над этим всем, вдруг выплывала
такая ахматовская строфа, обращенная к Пастернаку:
Здесь все тебе принадлежит по праву,
Стеной стоят дремучие дожди.
Отдай другим игрушку мира — славу,
Иди домой и ничего не жди1.
Некоторые резкие высказывания Анны Андреевны,
по-видимому, как-то доходили до Бориса Леонидовича,—
находились люди, которые об этом заботились, как всегда
бывает. Их отношения ухудшились; последнее время они
совсем не виделись.
Где-то в подпочве теперешних резкостей Анны Андреевны
по адресу Пастернака мне иногда чудилась какая-то
ее давняя обида, может быть, даже больше — незаживающая
старая рана. Думаю, что она ему не прощала, вернее,
не могла простить равнодушия к своим стихам. Я ни
разу от нее не слыхал ни слова об этом. Но твердо уверен
1 Строфа эта, первоначально предназначавшаяся для стихотворения
И снова осень валит Тамерланом... (1947), впоследствии как будто
приобрела право на отдельное существование. Именно так мне ее
Анна Андреевна и продиктовала.
в том, что больше всего ее волновало отношение Пастернака
к ее стихам, особенно к новым. Ведь она знала его
автобиографию (Вступительный очерк к Собранию стихов),
где так много говорится о значении в его жизни
поэзии Цветаевой, а Ахматовой уделено несколько строк,
почти вскользь, да еще как-то странно смещены названия
ее книг (речь идет, по-видимому, о Вечере или о Четках,
а назван Подорожник).
Она не могла, конечно, не помнить прекрасного стихотворения
Анне Ахматовой 1928 года, но почему-то никогда
о нем теперь не говорила. Не потому ли, что пастернаковский
набросок ее облика (бессонная швея в призрачном
свете белой ночи) был скорее изящным, чем вещим,
а определение ее лирики (...где крепли прозы пристальной
крупицы) исходило из самых ранних ее признаков и как
будто ими ограничивалось^1
Две небольшие, теперь такие для нас драгоценные
статьи, написанные Пастернаком в связи с выходом в свет
ташкентской книжки Избранных стихов Ахматовой
в 1943 году, оставались неопубликованными. Анна Андреевна
дала мне переписанный на машинке экземпляр, но,
насколько помню, ничего по существу этих статей тогда
не сказала. В приписке, сделанной им годом позже, 1 ноября
1944 года, очевидно при посылке статей Анне Андреевне,
Борис Леонидович считал необходимым пояснить:
Предназначалось для Литературы и искусства осенью
1943 года, откуда и трезвость и объективность тона!
Может быть, Анна Андреевна ждала от него чего-то
другого. Не из тщеславия, конечно, но потому, что слишком
важен был для нее непосредственный отклик Пастернака-поэта
на стихи, которыми она дорожила. Как дорого
ей было, например, то, что и Пастернак и Мандельштам
считали стихотворение Привольем пахнет дикий мед...
одним из лучших ее стихотворений:
Привольем пахнет дикий мед,
Пыль — солнечным лучом,
Фиалкою — девичий рот,
А золото — ничем.

Водою пахнет резеда,
И яблоком — любовь.
Но мы узнали навсегда,
Что кровью пахнег только кровь...
И напрасно наместник Рима
Мыл руки пред всем народом,
Под зловещие крики черни;
И шотландская королева
Напрасно с узких ладоней
Стирала красные брызги
В душном мраке царского дома...

1933

А от Пастернака подобные отклики, по-видимому, доносились
нечасто.
В одном из писем к Ахматовой он с особой похвалой
перечисляет целый ряд стихотворений в сборнике Из
шести книг, ссылаясь на номера страниц. Несмотря на
панегирический тон письма, в этом размашистом и как
будто поспешном подборе можно заподозрить какую-то
скрытую холодность. А между тем эпиграфом к циклу
Ива, которым открывается этот сборник, Ахматова выбрала
строку из Импровизации Пастернака:
И было темно. И это был пруд
И волны...
По отношению к поэту-современнику это могло быть
только знаком духовной близости.
Позднее, в откликах Пастернака на Поэму без героя,
Анна Андреевна помнила и ценила каждое слово. Но помнила
она и другое: прежде всего его стихи, многие —
наизусть. Они в ней жили какой-то особой своей жизнью,
как будто таились до времени и вдруг выплывали на поверхность
цитат, эпиграфов, писем.
Эпиграф из Импровизации она в последней своей
книге Бег времени заменила другой строкой Пастернака
— из ранней редакции стихотворения Гамлет:
Я играю в них во всех пяти, строкой, очевидно гораздо
более для нее многозначительной. А с Импровизацией
связано еще нечто, по-моему, очень существенное для их
творческих взаимоотношений. В один из моих приездов
в Комарове в 1961 году я ей прочитал это стихотворение
в новой редакции (1946) и рассказал, с чьих-то слов, что
Борис Леонидович почему-то торопился непременно дописать
этот новый вариант, пока Ахматова в Москве. Анна
Андреевна не знала ни нового текста, ни этой детали;
прячет
ее явно взволновало и то и другое,— не знаю, что больше.
Она тут же усадила гостившую у нее Любовь Давыдовну
Стенич-Большинцову за машинку, чтобы я ей это продиктовал.
В одном из ее ленинградских писем 1927 года я недавно
прочитал такие строки: Я одна дома. День студеный
и ненастный, льет дождь. Липы, что перед окном, еще
совсем черны, клены чуть зазеленели, и весь сад мечется
под ветром, как в стихах Пастернака.
Всего Пастернака, всю его поэзию в целом она и позже
воспринимала как явление стихийно могучее и неповторимое.
Это ведь даже в юморе у нее однажды сказалось,
прорвалось неожиданно:
А в зеркале двойник бурбонский профиль
И думает, что он незаменим,
Что всё на свете он переиначит,
Что Пастернака перепастерначит,
А я не знаю, что мне делать с ним.
Помнила она с благодарностью, как Борис Леонидович
тревожился о ней, как приезжал к ней в Ленинград, как
помогал ей деньгами в самые тяжелые для нее времена.
Очень помнила и те времена, когда он был в нее влюблен,
и очень бурно, хотя и безответно.
Вспоминала она и их встречу в Боткинской больнице
куда она пришла его навестить весной 1952 года, особенно
один какой-то их разговор на площадке лестницы, у окна,
когда он ей сказал что-то самое важное о себе, почему
он теперь не боится смерти. Она мне об этом рассказала
ровно через восемь лет, в палате той же Боткинской больницы,
когда я пришел к ней на другой день после смерти
Бориса Леонидовича, чтобы подготовить ее к этому удару
(самое сообщение взяла на себя пришедшая к ней вслед
за мной М. С. Петровых). К своему рассказу Анна Андреевна
прибавила, что недавно перед тем самым окном
в больничном дворе совершенно незаконно, раньше времени
зацвела липа. Через несколько месяцев я записал под
ее диктовку:
Словно дочка слепого Эдипа,
Муза к смерти провидца вела.

И одна сумасшедшая липа
В этом траурном мае цвела —
Прямо против окна, где когда-то
Он поведал мне, что перед ним
Вьется путь золотой и крылатый,
Где он вышнею волей храним.
Листок этот подписан: Анна Ахматова. 1960. Москва.
Незадолго до смерти Бориса Леонидовича Анна Андреевна
была у него в Переделкине. Решила поехать, кажется,
не без колебаний: они уже давно не виделись. Я не знал,
что она туда поехала. Вдруг в час ночи звонок по телефону
— голос Анны Андреевны, которая никогда мне так
поздно не звонила. Мне именно вам захотелось позвонить,—
я была в Переделкине. У нее было, по ее словам,
такое чувство, что они помирились, хотя ее к нему в комнату
уже не могли пустить, только сказали ему, что она
здесь, рядом. Запомнились ее слова: Я так рада, что у него
побывала. Плохо совсем. Мучается. Бедненький наш
Борисик...
Борисик... Это слово и прежде изредка мелькало
среди разных разностей, которые она о нем говорила.
Давно уже знала она тяжесть невыплаканных слез,
которые внутри скипелись сами, давно научилась завидовать
тем, кто плачет, кто может плакать... Она и в
этом не побоялась признаться в своих стихах. Но когда
ей сказали о смерти Бориса Леонидовича, ее глаза были
полны слез, и, увидев это, невозможно было этого не запомнить
(это — со слов М. С. Петровых).
И все же не это самое важное в отношении Ахматовой
к Пастернаку. Гораздо важнее другое. Анна Андреевна
могла с оговоркой (не все) называть превосходными
стихи из романа, но в стихах, посвященных поэту Борису
Пастернаку, она отзывалась на них по-иному, безоговорочно:
Могучая евангельская старость
И тот горчайший гефсиманский вздох.
Она могла не без женской мстительности упрекать его
в каких-то там прегрешениях и быть к нему в чем-то несправедливой,
но никто из поэтов не проводил его в последний
путь таким горчайшим вздохом, как тот, который
вырвался у нее:
Но сразу стало тихо на планете,
Носящей имя скромное... Земли.
И никто из писавших или говоривших о Пастернаке при
жизни не сказал о нем так проникновенно и поэтически
исчерпывающе:
...Он награжден каким-то вечным детством,
Той щедростью и зоркостью светил,
И вся земля была его наследством,
А он ее со всеми разделил.

4

Будка и Ордынка
С лета 1961 года начались мои не очень регулярные,
редкие, в общем, поездки в Комарове, чтобы повидаться
с Анной Андреевной — либо у нее на даче, в будке, как
она называла этот домик, предоставленный ей ленинградским
Литфондом во временное пользование, либо зимой
в литфондовском Доме творчества.
Комарове Анна Андреевна, по-моему, не любила, с
этим чуждым ей пейзажем скорее примирилась, чем сжилась,
и эта земля навсегда осталась для нее холодной,
железной, с черными, приземистыми елками и чужим,
не ее поля, вереском.
На каком-то листке из дневника у нее так тоскливо
на своем языке говорят комаровские сосенки, которые
сейчас сердито качаются на фоне белой ночи.... По-моему,
она здесь острее, чем где-либо, ощущала старость и одиночество.
Есть и такой листок из дневника: Теперь, когда
все позади — даже старость, и остались только дряхлость
и смерть, оказывается, все как-то, почти мучительно проясняется
(как в первые осенние дни) — люди, события,
собственные поступки, целые периоды жизни. И столько
горьких и даже страшных чувств...'
Это ведь ясно сказалось и в стихах, особенно в тех, где
появляется как бы призрак былого царскосельского парка,
например в Приморском сонете: Здесь все меня переживет...
— или в незаконченных Соснах:
Не здороваются, не рады,
А всю зиму стояли тут,
Охраняли снежные клады,
Опубликовано Л. А Мандрыкинои в сб Книги, архивы, автографы
(М , 1973, с. 74)

Вьюг подслушивали рулады,
Создавая смертный уют
Она здесь чаще томилась, чем чувствовала себя у себя,
хотя именно здесь в последние годы протекала главным
образом ее творческая работа. И оживала она, только
когда кто-нибудь к ней сюда приезжал. Я однажды, уходя
от нее, видел, как по саду шли приехавшие к ней из города
молодые поэты и с какой радостной улыбкой, как будто
сразу помолодев, она их встречала на крыльце. Об этом
должны вспоминать они сами. Но и у меня чудом сохранились
как раз наиболее подробные записи в дневнике,
связанные с первыми моими приездами в Комарове. Так
вот — Из дневника — запись, охватывающая три наши
встречи.
22 июня 1961. У Анны Андреевны в Комарове, в ее
будке, два раза. Первый раз — 13 мая. В Ленинграде
было холодно и слякотно, серый день, моросило. Адрес
узнал в Комарове на почте: по Озерной улице, третий
поворот налево, улица Осипенко. Четыре финских домика
на участке, одинаковых, темно-зеленых. Ткнулся сразу
правильно. Пожилая женщина с густо накрашенными
губами и добрыми глазами, приветливая, сказала, что А. А.
спит, и сейчас же пошла будить: Ничего, ничего, мы тут
и так слишком много спим1. Я остался ждать на крыльце,
но меня тут же позвали в дом. Страшно жарко натопленная
комната, большая, с зашторенным окном — почти
совсем темно. В правом углу кровать, около печки. Лежит,
чем-то тяжелым укрытая, показалось, что очень красная,
больная. И такая какая-то заброшенная, одинокая.... Оказывается,
натопили печь и укрыли потому, что был сильный
озноб утром.
Мне обрадовалась (первый человек, который туда
к ней приехал2): Садитесь поближе. Потом, пока я курил
в кухне, встала, оделась очень быстро, с окна убрали
1 Это была ныне покойная Хана Вульфовна Горенко, бывшая
жена младшего брата Анны Андреевны, которая постоянно жила в Риге
и приезжала к Анне Андреевне в Комарове, когда та жила там
одна.
2 То есть в то лето первый.
занавеску, в комнате стало светло. Полка с книгами;
икона. У окна стол. Мебель вся — рухлядь; кровать —
подобие: просто пружинный матрац на подложенных под
углы кирпичах.
Сразу начала читать. Мелхола, Конец Демона,
Сожженная тетрадь, Смерть Софокла. Новая строфа
из поэмы'.
Стихи о копейке (странное совпадение с каким-то читательским
письмом, как будто заранее отвечавшим на это
стихотворение)2.

Глава из Пушкина — об Александрине Гончаровой

(Убедительно ли это? Я знаю, вы мне скажете правду).
Ей бы хотелось поскорей кончить эту работу3, перестать
' Это была не строфа, а целая часть Эпилога Поэмы без героя,
один из ее курсивов:
А за проволокой колючей,
В самом сердце тайги дремучей,
Я не знаю, который год,
Ставший горстью лагерной пыли,
Ставший сказкой из страшной были,
Мой двойник на допрос идет.
А потом он идет с допроса,
Двум посланцам Девки Безносой
Суждено охранять его.
И я слышу даже отсюда —
Неужели это не чудо! —
Звуки голоса своего...
Меня, конечно, поразил образ горсти лагерной пыли. Анна
Андреевна сказала, что это, собственно, цитата; она слыхала, что
Берия кому-то грозил: я тебя в лагерную пыль превращу!
2 Если б все, кто помощи душевной
У меня просил на этом свете,
Все юродивые и немые,
Брошенные жены и калеки,
Каторжники и самоубийцы
Мне прислали по одной копейке,—
Стала б я богаче всех в Египте,
Как говаривал Кузмин покойный.

Но они не слали мне копейки,
А со мной своей делились силой
И я стала всех сильней на свете.
Так что даже это мне не трудно.
.. Богаче всех в Египте — цитата из Александрийских песен
М. Кузмина.
3То есть свое исследование об обстоятельствах и причине гибели
поэта Статья Александрина впервые напечатана в журнале Звезда,
№ 2 за 1973 г.; Гибель Пушкина — в журнале Вопросы литературы.
№ 3 за 1973 г. Обе публикации принадлежат Э. Г. Герштейн
во всем этом копаться (очевидно, как какой-то ее долг
перед Пушкиным, но в переплетении с чем-то своим, личным
).
Обед втроем (перловый суп и котлеты). Попросил
какую-нибудь ее фотографию — подарила десять по моему
выбору и все сама (не просил) надписала. Несколько раз
хотел уже уходить, она не пускала: Вы же видите, как я
на вас набросилась.
Чем больше слабею, тем ясней работает голова.
О Мандельштаме. Лучшее у него — Стихи о неизвестном
солдате. Достаньте и прочтите непременно.
Второй раз у А. А.— 11 июня (приехал в Ленинград
на горьковское заседание ВТО). Жара адовая, в
Комарове тоже. Пришел к А. А. часов в шесть. Не
удивилась особенно моему приезду. Порозовее, пободрее.
Опять сразу — стихи. Бег времени — два коротких стихотворения
под этим названием, но так должна называться
и вся книга, последняя, седьмая, которой никогда
не будет'.
Еще одно — Прав, что не взял меня с собой.... О том,
что хорошо, что не уехала тогда,— зато здесь стала вьюгой,
еще чем-то, еще чем-то (природа русская и поэзия),
а то бы вернулась, увы, постаревшей парижанкой2.
И последнее, потрясающее, которого не могло не быть
после Огонька3, со строками:
Не за то, что я чиста осталась,
Словно перед Господом свеча,—
г (последнее прижизненное
1 Книга Бег времени вышла в 1965
издание стихотворений Анны Ахматовой)
2 Оставляю неточный пересказ, чтобы сохранить достоверность дневника.
У Ахматовой — Из черных песен:
Прав, что не взял меня с собой
И не назвал своей подругой
Я стала песней и судьбой,
Ночной бессонницей и вьюгой
Меня бы не узнали вы
На пригородном полустанке
В той молодящейся, увы,
И деловитой парижанке
3 В журнале Огонек за 1950 год был опубликован цикл стихотворений
Слава миру, которым Анна Андреевна пыталась спасти
сына, находившегося в лагере.
Вместе с вами я в ногах валялась
У кровавой куклы-палача,
Нет, и не под чуждым небосводом,
И не под защитой чуждых крыл,—
Я была тогда с моим народом,
Там, где мой народ, к несчастью, был.
Все прочитала, по моей просьбе, второй раз. И без
перехода: Ну, что же произошло за отчетный период?
У нее стол передвинут по-летнему, перпендикулярно к
окну. На столе тяжелая чернильница и пара старинных
голубых фарфоровых подсвечников. За стеной молодые
голоса: Аня' со своими друзьями. Потом Аня пришла
угощать ее мороженым.
Из разговоров интересных, но неприятных — о Цветаевой,
в связи с посмертным сборником Проза. В главе
Нездешний вечер видно, как я ей мешала. Вообще недружественно,
даже с раздражением (может быть, потому,
что я возражал, спорил, напоминал). Что Цветаева сама
себя придумала в своем эмигрантском облике, что там
печатали каждую ее строчку, относились почтительно
и проч. Возмущалась описанием открытия Музея изящных
искусств в присутствии их величеств2. И все это было,
по-моему, несправедливо.

Но весь тон переменился, и совсем по-другому заговорила
— о ее страшном конце в Елабуге. Со слов Мура,
сына Марины Ивановны, описывала, как будто сама видела,
унизительное ожидание решения братьев-писателей
в Чистополе: как Марина ходила по двору, теребя
сумочку, пока те заседали и решали вопрос, можно ли
перевести ее в Чистополь, хотя бы судомойкой, как она
просила (Пастернака в это время там не было). Поехала
в Елабугу за вещами — и не выдержала.
Было понятно, почему вскоре Анна Андреевна заговорила
и о своей биографии.. Так и сказала, между
прочим: Для моей биографии очень важна статья Чу1
Аня Каминская, дочь Ирины Николаевны Пуниной. Анна Андреевна
называла ее своей внучкой.
1 У Цветаевой это несколько страниц воспоминаний о том, как осуществилась
наконец мечта ее отца И. В. Цветаева и в Москве на Волхонке,
в новом отличном здании музея, торжественно открылась в 1912 г
экспозиция собранных им скульптур.
ковского Две России в журнале Дом искусства за
1921 год...
Ахматова до конца жизни, и вряд ли справедливо,
продолжала считать именно эту статью чуть ли не началом
всех своих дальнейших бедствий (С этого все началось),
хотя написана она была с явной любовью к
ней и с безоговорочно высокой оценкой ее поэтического
дара. Она видела в самом названии Две России если не
прямой повод, то во всяком случае стимул к дальнейшей,
уже политической своей изоляции, тем более что Чуковский,
на основании весьма субъективного анализа поэтической
лексики Белой стаи, называл в своей статье
Ахматову последним и единственным поэтом православия.
Противопоставление ее поэзии революционному
бунтарству Маяковского усугубляло тезис о чуждости ее
поэзии современной жизни.
Изничтожал Брюсов. На вечере поэтесс в Политехническом
музее, описанном у Цветаевой, он не забыл
фамилию Ахматовой, а играл, что забыл, нарочно тянул
паузу, чтобы зал ему эту фамилию подсказал, как бы
приняв участие в ее изничтожении1.
О старых статьях о ней Жирмунского, Тынянова, о
книжке Эйхенбаума — но это все больше я, хотя Анна
Андреевна все это вспоминала благожелательно. Что-то
я сказал о близости ее к Маяковскому, в смысле раскрепощения
не-песенного стиха (известная теория). Она: Не
в этом сходство, а совсем в другом: в одиночестве, в
несчастной любви.
Опять о Н. В. Недоброво, о его статье о ней после
' В главе третьей II части своих Записей о Валерии Брюсове/" (Вечер
поэтесс) Марина Цветаева почти дословно передает эту часть
его вступительного слова, посвященного отсутствующей Ахматовой'
Итак: женщина: любовь, страсть... Лучший пример такой односторонности
женского творчества являет собой.. — Пауза.— Являет собой .
товарищи, вы все знаете .. являет собой известная поэтесса., (с раздраженной
мольбой): — Товарищи, самая известная поэтесса наших дней .
Являет собой поэтесса. .
Я, за его спиной, вполголоса, явственно: Львова?
Передерг плечей и — почти что выкриком Ахматова! Являет собой
поэтесса Анна Ахматова...
Будем надеяться, что совершающийся по всему миру и уже совершившийся
в России социальный переворот отразится и на женском
творчестве. Но пока, утверждаю, он еще не отразился, и женщины все еще
пишут о любви и страсти.
Четок и накануне Белой стаи, которую она до сих пор
считае! лучшим из всего, что о ней было когда-либо
написано.
Много о Мандельштаме. О том, что Цветаевой посвящены
крымские стихи о браслете и еще несколько. Что
был роман. Но что Мандельштам всегда говорил о себе,
что он антицветаевец'. Вообще был слишком всегда самим
собой, чтобы быть чьим-либо.
По другому поводу Ахматова вспоминала: Душа его
была полна всем, что свершилось. Мандельштам одним
из первых стал писать стихи на гражданские темы. Революция
была для него огромным событием, и слово
народ не случайно фигурирует в его стихах (ГПБ).

Возвращаюсь к дневнику.
Совсем без всякой связи с этими разговорами, потом,
когда я уже уходил, вдруг: Сядьте, не пожалеете. И, вопервых,
продиктовала и подписала Мелхолу, а во-вторых
(припоминая строфу за строфой), стихотворение Мандельштама,
которое он ей посвятил в 1917 году-—Я не
искал в цветущие мгновенья .. (оно было напечатано
тогда в какой-то однодневной газете, а потом одна из
строф — в книге Стихотворения 1928 года):
Я не искал в цветущие мгновенья
Твоих, Кассандра, губ, твоих, Кассандра, глаз.
Но в декабре торжественные бденья —
Воспоминанья мучат нас.
И в декабре семнадцатого года
Всего лишились мы, любя,—
Один ограблен волею народа,
Другой ограбил сам себя.
Когда-нибудь в столице шалой
На скифском празднике на берегу Невы
Под звуки омерзительного бала
Сорвут платок с прекрасной головы.
Но если эта жизнь —• необходимость бреда
И корабельный лес — высокие дома,
Лети, безрукая победа —
Гиперборейская чума.
На площади с броневиками
Я вижу человека — он
Волков горящими пугает головнями:
Свобода, равенство, закон.
Касатка милая, Кассандра!
Ты стонешь, ты горишь — зачем
Сияло солнце Александра
Сто лет тому назад, сияло всем?1
Помню ее фразу: Александр в конце — это, конечно,
Пушкин.
Приехала в Москву 20-го и утром же позвонила.
Голос слабый и больной: на перроне в Ленинграде ей
было очень плохо.
Сегодня был у нее. Подарила наконец книжку, в белом
переплете (а не в зеленом, который именуется лягушкой):
Ну-с, le grand moment approche2.
Часа два с половиной — на самые разные темы.
О пушкинских вариантах Вновь я посетил.... Предположение
о душевной болезни, которую Пушкин в это время
преодолевал, ей кажется вполне правдоподобным. Невозможность
примириться с несвободой в движении (так любил
ездить, ходить) — отсюда и Не дай мне бог сойти
с ума....
Почему-то я стал расспрашивать о М. А. Кузмине —
какой он был в жизни, правда ли, что умер в нищете,
в полном одиночестве и т. д. Не меня надо о нем
спрашивать, если хотите услышать о нем хорошее. Только
себя любил. Невероятный цинизм. Вовсе не одинокий
Хороший вкус, но узкий, во всем, и в музыке, и в ли1
В одной из черновых рукописей воспоминаний Анны Андреевны
о Мандельштаме я нашел дословно то же самое о его отношении к поэзии
Марины Цветаевой, но с очень существенным добавлением О Марине
я — антицветаевец,— может быть, оттого, что зарубежная Цветаева
осталась ему неизвестной
1 Таким я получил это стихотворение от Анны Андреевны. В зарубежном
Собрании сочинений О Мандельштама (том 1, Вашингтон,
Международное литературное содружество, 1967) оно напечатано под
названием Кассандре. Здесь третья строфа (Когда-нибудь в столице
шалой...) заключает стихотворение. В тексте — несколько незначительных
разночтений.
2 Наступает исторический момент (франц ).
тературе, с предпочтением второму сорту. Свой страшный
дневник он хотел продать Гржебину, издателю (читала
Ольга Судейкина — совала туда свой носик, когда он у
них жил, и секретарша Гржебина — тоже, ex officio1). Но
умер достойно. В Мариинской больнице, в 36-м году.
В больницу попал из-за сердца, но там его еще простудили.
Последние слова Ю. Юркуну: Ну, теперь идите,
главное все кончено, остались детали. Тот не успел выйти
из больницы, как его позвали обратно в палату: Михаил
Алексеевич скончался.

Дружба Кузмина с Гумилевым, потом резко оборвавшаяся
статьей Гумилева О будуарной поэзии, написанной
с позиций акмеизма. Кузмин просил заменить будуарную
хотя бы на салонную — ни за что! Потом
ненавидел нас всех. Роль Анны Радловой в этом отчуждении.
Прочитала отрывки прозы о Поэме без героя. Всеволод
Князев прямо назван в одном из них. Но герой не он,
а другой; аналогия. Поэт С. 3. Галкин советовал заземлить
поэму. Я пробовала,— не дается. Я что-то сказал
о поэме, оговорившись, что это не точно. Попробуйте
сказать точно. Вообще все касающееся поэмы ловит с
жадностью,— раньше этого не бывало. Кое о чем спросил
у нее. Полосатый, верста — не Маяковский, а вообще
поэт (а откуда я взял, что это Маяковский? От нее же.).
Мамврийский дуб — как обозначение древности, извечности
ремесла поэта2.
По телефону сегодня вместо здравствуйте!: Мне
грустно, что я вас не вижу.
Завтра ей — 72 года.
Я рад, что у меня сохранилась хоть эта краткая запись
трех бесед с Анной Андреевной. Нужно только иметь в виду,
что многое мне тогда не приходило в голову записывать
даже в самой краткой форме. Ну, например, записано у меня
где-то, что она ответила на мой вопрос, верит ли она в
Иисуса Христа не только как в историческую личность.
Разумеется,— как и все более или менее интеллигентные
люди. И только. А ведь Анна Андреевна, при
всем своем немногословии в подобных случаях, иногда
(правда, очень редко, но все-таки) допускала и настоящие,
серьезные разговоры о религии, о христианстве, о христи1
По должности (лат.).
2 См. Поэму без героя
главу первую
Петербургской повести
анской философии. Особенно если подобные темы затрагивались
в связи с ее стихами. Так было однажды, когда
она мне прочитала нечто поразительное:
Кого когда-то называли люди
Царем в насмешку, богом в самом деле,
Кто был убит — и чье орудье пытки
Согрето теплотой моей груди...
Вкусили смерть свидетели Христовы,—
И сплетницы-старухи, и солдаты,
И прокуратор Рима — все прошли.
Там, где когда-то возвышалась арка,
Где море билось, где чернел утес,
Их выпили в вине, вдохнули с пылью жаркой
И с запахом бессмертных роз.
Ржавеет золото и истлевает сталь,
Крошится мрамор — к смерти все готово.
Всего прочнее на земле печаль
И долговечней — царственное слово1.
Еще сложнее, еще неуловимее для каких-либо последующих
формулировок на бумаге было в разговорах с
Ахматовой все связанное с тайнами ремесла, с рождением
стихов.
Что же касается вышеприведенной записи, то, сохраняя
достоверность беседы по свежим следам, она, конечно,
требует комментария. Вернее, вызывает еще другие, более
широкие воспоминания и даже толкает на какие-то суждения
или оценки, отнюдь не мемуарные. Не знаю, насколько
такие отступления допустимы, знаю только, что
ни здесь, ни в дальнейшем обойтись без них уже не смогу.
Прежде всего это касается отношения Анны Андреевны
к Цветаевой и Мандельштаму.
Собственно, это не отношение, а отношения, совершенно
разнородные в самом главном, самом основном
критерии: в творческом. По-моему, насколько близок был
' Текст приводится по авторизованной машинописи Отдела рукописей
ГПБ, картон сборника Нечет. Строка 11-я имеет вариант: И с запахом
священных роз,— более соответствующий общему смыслу стихотворения.

ей как поэт Мандельштам, не по сходству, конечно, а по
восприятию, то есть близок-любим, дорог, внятен от начала
до конца, даже в самом сложном, настолько же
далека, чужда была ей поэзия Марины Цветаевой. Достаточно
уже того, что творчество Цветаевой, как это ни
странно, было для нее каким-то производным от Андрея
Белого. Так, по крайней мере, она говорила. Но она не
раз называла ее мощным поэтом и без колебаний
включала ее в короткий список тех поэтов, которых она
больше всего ценит.
Почему-то я никогда не слыхал, чтобы она припомнила,
процитировала хоть строчку Цветаевой, если не считать
эпиграфа к собственному стихотворению Комаровские
наброски и заключающего это стихотворение цветаевского
образа:
...Темная, свежая ветвь бузины...
Это — письмо от Марины.
А между тем эпиграф этот, О муза плача... — начало
одного из тринадцати стихотворений, которые Марина
Цветаева ей посвятила. Это одно из самых страстных
цветаевских признаний в любви и в то же время —
одно из самых пронзительных поэтических определений
Ахматовой:
О муза плача, прекраснейшая из муз!
О ты, шальное исчадие ночи белой!
Ты черную насылаешь метель на Русь,
И вопли твои вонзаются в нас, как стрелы.
И мы шарахаемся, и глухое: ох! —
Стотысячное — тебе присягает.— Анна
Ахматова! — Это имя — огромный вздох,
И в глубь он падает, которая безымянна.
Мы коронованы тем, что одну с тобой
Мы землю топчем, что небо над нами — то же!
И тот, кто ранен смертельной твоей судьбой,
Уже бессмертным на смертное сходит ложе.
В певучем граде моем купола горят,
И Спаса светлого славит слепец бродячий...
— И я дарю тебе свой колокольный град,
Ахматова! — и сердце свое в придачу.
Написанное давно, летом 1916 года, это стихотворение
и сейчас волнует, наверно, всех, кому дороги и Ахматова
и Цветаева.
В статье Нездешний вечер, которую упомянула тогда
в разговоре со мной Анна Андреевна, у Цветаевой черным
по белому сказано: Знаю, что Ахматова... в 1916—17 году
с моими рукописными стихами к ней не расставалась и до
того доносила их в сумочке, что одни складки и трещины
остались. Этот рассказ Осипа Мандельштама — одна из
самых больших моих радостей за жизнь. Правда, в этой
статье 1936 года цветаевское славословие оборачивается
гиперболой, может быть, чрезмерно напряженной, и неизбежность
соревнования, пусть и облагороженного поэтическим
рвением (то есть рвением к ней, к Ахматовой),
как будто подчеркнута. Но все-таки Анна Андреевна восприняла
статью превратно: никогда и ни в чем она Цветаевой,
конечно, не мешала. Но что-то, очевидно, мешало
их настоящему сближению и тогда, и много лет спустя,
после возвращения Цветаевой в СССР, когда они первый
раз в жизни увидели друг друга.
Не могу судить о том, как это было прежде, но в последние
годы мне всегда казалось, что у Анны Андре*
евны на стихи Цветаевой нет отзыва, что она к их
прибою, к их неистовой, горькой страстности остается
глуха. Но равнодушия в ее отношении к Цветаевой не
было никогда — скорее доходила до меня какая-то скрытая
мучительность неприятий, отсюда порой и их страстность.
А иногда она ощущала ее совсем близко к себе,
рядом. Марине Цветаевой посвящено стихотворение 1940
года Поздний ответ:
Невидимка, двойник, пересмешник,
Что ты прячешься в черных кустах,
То забьешься в дырявый скворешник,
То мелькнешь на погибших крестах,
То кричишь из Маринкиной башни:
Я сегодня вернулась домой,
Полюбуйтесь, родимые пашни,
Что за это случилось со мной.

Поглотила любимых пучина
И разрушен родительский дом.
Мы с тобою сегодня, Марина,
По столице полночной идем,
А за нами таких миллионы,
И безмолвнее шествия нет,
А вокруг погребальные звоны,
Да московские дикие стоны
Вьюги, наш заметающей след.
Ну, а как же быть тогда с позднейшими, иной раз
недобрыми и несправедливыми словами, как бы опровергавшими
и эту общность, и эту близость?
Не знаю, как с этим быть. Думаю только, что это
могло быть навеяно чьими-то посторонними усилиями и
что это далеко не самое существенное в отношении Ахматовой
к Цветаевой, при всей их человеческой несхожести
и творческой полярности. И думаю, что гораздо важнее
нам помнить и эти стихи о невидимке, и строки еще
одного ахматовского стихотворения, тоже 40-х, кажется,
годов.
Но близится конец моей гордыни:
Как той, другой — страдалице Марине,
Придется мне напиться пустотой.
И, наконец, те Комаровские наброски 1961 года,
которые так знаменательно были первоначально названы
автором: Нас четверо. Кроме эпиграфа из Цветаевой,
там было еще два эпиграфа — из Пастернака и Мандельштама.
Но и без всяких эпиграфов любящему поэзию
читателю было бы ясно, кто эти четверо и чем они
навеки друг с другом связаны.
К Мандельштаму Анна Андреевна возвращалась не то
лько чаще, чем к Цветаевой, но даже, пожалуй, чаще, чем
к Пастернаку. И всегда, даже в беглом замечании, в какойнибудь
подробности, в эпитете, было что-то новое, еще не
сказанное о нем. Это и понятно. Кажется, из всех своих
современников-поэтов только к одному Мандельштаму
Анна Андреевна относилась как к какому-то чуду поэтической
первозданности, чуду, достойному восхищения.
(Блок в этом смысле стоял у нее на особом месте, вернее,
существовал для нее в каком-то другом измерении, как,
впрочем, и Анненский.)
Она говорила, что у Мандельштама нет учителя, что
он — ниоткуда, совсем ни от кого не зависим, всегда
сам по себе — и ранний, и поздний, и в акмеизме, и далеко
за пределами акмеизма — от Камня до последних стихов.
Позднее я прочитал в рукописи ее воспоминаний
о Мандельштаме: Поразительно, что простор, широта,
глубокое дыхание появились в стихах Мандельштама
именно в Воронеже, когда он был совсем не свободен.
Она мне советовала, чтобы лучше его узнать, прочитать
его письма к жене (Возьмите у Нади, она вам даст,
я ей скажу). И еще: Прочтите непременно его заметки
о Данте,— говорила это задолго до их появления отдельной
книжкой.— Его можно узнать только всего сразу, без
упрощений.
Как она сердилась, когда при ней говорили, что в Стихах
о неизвестном солдате все-таки есть что-то непонятное,
иррациональное! Это в наш-то век? Все понятно,
слишком понятно. Надо уметь читать.
Уже когда Анны Андреевны не стало, до меня дошло
полностью ее стихотворение, посвященное памяти Мандельштама.
Первая строфа, очевидно, связана с его стихами:
Я над ними склонюсь, как над чашей,
В них заветных заметок не счесть —
Окровавленной юности нашей
Это черная нежная весть.
Тем же воздухом, так же над бездной
Я дышала когда-то в ночи,
В той ночи и пустой и железной,
Где напрасно зови и кричи.
О, как пряно дыханье гвоздики,
Мне когда-то приснившейся там,—
Это кружатся Эвридики,
Бык Европу везет по волнам,
Это наши проносятся тени
Над Невой, над Невой, над Невой;
Это плещет Нева о ступени,
Это пропуск в бессмертие твой.

Это ключики от квартиры,
О которой теперь ни гугу...
Это голос таинственной лиры,
На загробном гостящей лугу.
10 мая 1957, Москва
5 июля 1957, Комарова
Эти стихи поразительны во многих отношениях. Они
совершенны по гармонии своей поэтической архитектоники
— по слитности движения образов, мелодики, ритма.
С необыкновенной смелостью и естественностью в строй
высокой и мерной поэтической речи вплетаются сугубо
прозаические слова (пропуск, ключики от квартиры) и
даже совсем уже обиходное междометие (ни гугу...).
А чего стоят хотя бы только эти вольные стяжения одной из
стоп трехстопного анапеста, от которых ритм всего стихотворения,
как бы синкопически пульсируя, становится
еще более ощутимым:
...Это кружатся Эвридики...
...Это ключики от квартиры...
Каким-то пушкинским откровением стихотворчества, неожиданной
музыкой звучит здесь простейший повтор обстоятельства
места — Над Невой, над Невой, над Невой,
// Это плещет Нева о ступени.... И все это дышит,
живет, вздымается в безраздельном слиянии раздумия
с какой-то щемящей остротой скорби. Но еще поразительней
то, как в этих пяти строфах слились воедино
две жизни, две судьбы, и то, как из их слияния, уже сам
собою, неизбежно встает перед нами трагический образ
поэта суровой эпохи (...Меня, как реку, // Суровая
эпоха повернула... — так начинается другое стихотворение
Ахматовой).
Этим общим гулом времени предопределена и, как
мощным камертоном, настроена их поэтическая перекличка
на протяжении многих лет.
Сама Анна Андреевна относила к себе, то есть считала
к ней обращенными, помимо всем известного стихотворения,
которое так и называется в сборнике Камень—
Ахматова (январь 1914 г.), и приведенного
мной выше Я не искал в цветущие мгновенья... (декабрь
1917 г.), еще пять. Это, во-первых, Твое чудесное произношенье...
(1918) с дивной заключительной строфой:
И столько воздуха, и шелка,
И ветра в шепоте твоем,
И, как слепые, ночью долгой
Мы смесь бессолнечную пьем1.
И, во-вторых, четверостишия: Вы хотите быть игрушечной...
(1911), Черты лица искажены... (10-е гг.),
Привыкают к пчеловоду пчелы... (30-е гг.) и Знакомства
нашего на склоне... (30-е гг.)2.
Об одном из этих четверостиший, вернее, о том, при
каких обстоятельствах оно родилось, Анна Андреевна мне
рассказывала, причем несколько подробнее, чем впоследствии
на страницах своих воспоминаний о Мандельштаме.
Дело было так. Они однажды приехали вместе из Петербурга
в Царское (помнится, говорилось о 1915 годе).
Ей необходимо было кому-то позвонить, и она вошла в телефонную
будку на вокзале. Осип Эмильевич ее ждал и,
пока она разговаривала, все время делал ей какие-то
странные знаки через стекло. Когда она вышла из будки,
он ей сказал: Если бы вы знали, какое у вас сейчас
' Анна Андреевна как-то связывала с собой еще два стихотворения
Мандельштама этого времени. Оба обозначены в первых редакциях ее
воспоминаний о нем. Это Что поют часы-кузнечик... и, может быть —
Когда на площадях и в тишине келейной.... По поводу первого —
Что поют часы-кузнечик...— А. А. продиктовала как-то Л. Д. СтеничБольшинцовой:
Это мы вместе топили печку; у меня жар — я мерю
температуру.— Лихорадка шелестит, // И шуршит сухая печка. // Это
красный шелк горит. Н. И. Харджиев пишет в комментарии к этому
стихотворению: По сообщению А. А. Ахматовой, Мандельштам, беседуя
с нею у горящей печки, сказал, что огонь похож на красный шелк.
1 Было еще одно стихотворение (1910 года) про Черного ангела
на снегу. Анна Андреевна его не любила и относилась к нему с какимто
сомнением, считая его еще не очень мандельштамовским, скорее,
кем-то навеянньш, может быть, разговорами о ней с В. К. Шилейко,
который тогда нечто подобное говорил обо мне (Воспоминания об
О. Мандельштаме). Это стихотворение действительно трудно причислить
к лучшим среди ранних стихов Мандельштама, но есть что-то очень
значительное в его начале:
Как черный ангел на снегу,
Ты показалась мне сегодня,
И утаить я не могу,
Что на тебе печать господня.

Такая странная печать —
Как бы дарованная свыше —
Что кажется: в церковной нише
Тебе назначено стоять...
было лицо!.. И прочитал ей только что сочиненные
стихи:
Черты лица искажены
Какой-то старческой улыбкой.
Ужели и гитане гибкой
Все муки Данта суждены...
Никаким провидением эти строки тогда для них обоих не
звучали, а как будто, как я понял, скорее даже юмором.
Теперь же невольно вспоминаются через много лет написанные
ее стихи из Реквиема:
Показать бы тебе, насмешнице
И любимице всех друзей,
Царскосельской веселой грешнице,
Что случится с жизнью твоей...
У меня есть любительская фотография, которую мне
подарила Анна Андреевна, надписав на обороте: Москва,
1933—1934, Нащокинский переулок. А.. Ахматова — в
гостях у Мандельштамов, и едва ли, как она сказала, не
в последний раз перед бедой, уже нависшей над этим домом.
На тахте, прислонясь головой к стене, со спокойным,
задумчивым лицом, в руке потухшая папироса, сидит
Осип Эмильевич; рядом с ним с одной стороны — Анна
Андреевна, в черном платье и какой-то темной накидке,
с челкой, еще совсем как на ранних портретах, а с другой
— Надежда Яковлевна, тоже еще совсем молодая.
Странным кажется, что они обе такие молодые, а Осип
Эмильевич в свои 42 или 43 года уже старик. Чуть левее
на этой же тахте — поэтесса Мария Сергеевна Петровых
(это ей — Мастерица виноватых взоров...). В сборнике
Ахматовой Бег времени стихотворение Воронеж
1936 года (впервые с инициалами посвящения О. М.)
было напечатано полностью, с завершающей его строфой:
А в комнате опального поэта
Дежурят страх и Муза в свой черед.
И ночь идет,
Которая не ведает рассвета.
Она была единственной из поэтов, кто туда приехал
навестить О. Э. Мандельштама. О приезде Пастернака он
только мечтал и писал ему об этом.
Те же инициалы посвящения О. М. проставлены на
листке со стихотворением Немного географии, который
Анна Андреевна дала мне в Комарове летом 1963 года,
сказав, что это последние ее стихи, которые узнал от
нее Осип Эмильевич:
Не столицею европейской
С первым призом за красоту —
Душной ссылкою енисейской,
Пересадкою на Читу,
На Ишим, на Иргиз безводный,
На прославленный Атбасар,
Пересылкою в лагерь Свободный,
В трупный сумрак прогнивших нар —
Показался мне город этот
Этой полночью голубой,
Он, воспетый первым поэтом,
Нами грешными — и тобой.

1937

У Мандельштама есть строчка в варианте одного
стихотворения: Сам себя я за руку по улицам водил... —•
как указано Н. Я. Мандельштам. А в отрывках из трагедии
Пролог, или Сон во сне Ахматовой Песенка слепого
звучит так:
Не бери сама себя за руку...
Не веди сама себя за реку...
На себя пальцем не показывай...
Про себя сказку не рассказывай...
Идешь, идешь — и споткнешься.
Образ облака, сереющего как беличья шкурка, который
мы встречаем у обоих поэтов,— вероятно, не более
чем мимолетное совпадение. Бывает у них перекличка
образов и более глубокого и более неожиданного свойства,
какое-то странное совпадение радаров поэтической чуткости.

Например: конницей бессонниц в воронежском радиоочерке
Мандельштама о Гёте движется искусство народов,
и там, где она протопала, там быть поэзии или войне
(1935). Мы теперь понимаем, что это образ провидческий,
и не можем не думать о том же, перечитывая лирические
строки Ахматовой, возникшие в 1940 году:
Уж я ль не знала бессонницы
Все пропасти и тропы,
Но эта как топот конницы
Под вой одичалой трубы.
Вхожу в дома опустелые,
В недавний чей-то уют...1
В другом случае — тоже из области бессонниц, из
которых рождаются стихи,— перед нами уже не совпадение,
а поэтическая реминисценция.
У Мандельштама одно из лучших ранних стихотворений
начинается строчкой:
Бессонница. Гомер. Тугие паруса...
У Ахматовой в стихотворении 1940 года Тень, которое
первоначально называлось Современница, под эпиграфом
из Мандельштама (Что знает женщина одна о
смертном часе...):
О тень! Прости меня, но ясная погода,
Флобер, бессонница и поздняя сирень
Тебя — красавицу тринадцатого года —
И твой безоблачный и равнодушный день
Напомнили...
Стихотворение это обращено к женщине, которую Мандельштам
когда-то любил.
Но вот кое-что и еще позначительней.
В воспоминаниях Анны Андреевны читаем: Мы шли по
Пречистенке (февраль 1934 года), о чем говорили — не помню.
Свернули на Гоголевский бульвар, и Осип сказал:
Я к смерти готов. Вот уже 28 лет я вспоминаю эту минуту,
когда проезжаю мимо этого места. А в первой
части Поэмы без героя, в одном из отступлений, таинственно
соединяющих видение Петербурга 1913 года с
' На это, по-видимому одновременно со мной, обратили внимание
А. Морозов и В. Борисов (см. примечания к Записям разных лет
О Мандельштама.— Вопросы литературы, 1968, № 4, с. 204).
образами и судьбами далекого будущего, среди выделенных
курсивом строк есть такие:
После — лестницы плоской ступени,
Вопль: Не надо! и в отдаленьи
Чистый голос:
Я к смерти готов.
Тут уже ни случайного совпадения, ни литературной
реминисценции быть не может. Тут бьет один из тех скрытых
ключей, которые питают подводное течение поэмы
и постепенно делают таким широким ее разлив.
Все внимательно читавшие Поэму без героя помнят,
конечно, в эпиграфе одной из глав первой части две
строчки О. Мандельштама:
В Петербурге мы сойдемся снова,
Словно солнце мы похоронили в нем.
А рядом еще два эпиграфа:
И под аркой на Галерной...
А. Ахматова
То был последний год...
М. Лозинский
В совокупности — смысл всех трех этих эпиграфов, вероятно,
прощание с прошлым, незабываемым и невозвратимым.
Это важно не только для открываемой ими главы,
а для всей первой части, которую автор в подзаголовке
называет Петербургской повестью. Но есть определенные
основания полагать, что первоначально с памятью об
Осипе Эмильевиче Мандельштаме был как-то связан замысел
всей поэмы.
Когда Анна Андреевна дала мне экземпляр последней
редакции поэмы (1962), я ее спросил, что значит
дата Посвящения — 27 декабря 1940,— так необычно
вынесенная ею наверх, в первую строку? Она ответила:
Это годовщина смерти Мандельштама,— мы только через
два года узнали, когда это случилось. На том же особом
месте, над Посвящением (...а так как мне бумаги не

хватило, // Я на твоем пишу черновике...), открывая первую
страницу поэмы, стояла дата 27 декабря 1940
и в окончательной ее редакции, которую я получил в январе
1963 года. И только в книге Бег времени дата переместилась
вниз, на обычное в таких случаях скромное
место под текстом. А наверху справа впервые появились
инициалы: Вс. К. (то есть Всеволоду Князеву, безвременно
погибшему в 1913 году молодому петербургскому поэту,—
так сказать, псевдогерою Поэмы без героя Ахматовой).
Как и почему это произошло, я так и не знаю.
Весной 1960 года, приехав в Москву, Анна Андреевна
рассказала мне, что у нее недавно была в Ленинграде
беседа с английским журналистом. Два заданных ей вопроса
и ее ответы на них я, придя домой, записал.
Первый: Думаете ли вы, что после революции люди
стали счастливее? — Я не очень компетентна в том, что
касается счастья, об этом надо еще кого-нибудь спросить.
Но одно знаю: у нас люди теперь научились гораздо
больше помогать друг другу, чем прежде.
Второй: Кого из ваших современников вы больше
всего любите или цените как поэтов? — Блока, Маяковского,
Есенина, Пастернака, Мандельштама и Цветаеву.
И примечание, так сказать, к моему сведению: Один там
лишний,— это неправда. Есенина я вовсе не люблю...
Мне показалось знаменательным, что по поводу Маяковского
ни малейшей оговорки не последовало. Есенина
Анна Андреевна не любила; считала, что хорошие стихи
у него, конечно, есть, но они наперечет. Мне всегда казалось,
что стихи Есенина она не принимает потому, что
не принимает его как личность. Никогда не слыхал, чтоб
она критиковала какое-нибудь отдельное его стихотворение.
Он был для нее весь — чужой. Но она никому этого
своего отношения к нему не навязывала. Знаю это и по
себе, как один из тех, кто любит Есенина неизменно.
Итак, в ахматовском списке имя Есенина если не случайно,
то, во всяком случае, непрочно, в то время как имя
Блока этот список закономерно открывает и возглавляет.
Ведь еще в 1914 году Анна Андреевна так надписала ему
свои Четки:
От тебя приходила ко мне тревога
И уменье писать стихи.
К проблеме Ахматова и Блок мне еще предстоит
попробовать подойти близко в связи с Поэмой без героя'.
Здесь же ограничусь только тем, что запомнил
или даже записал из наших разговоров о Блоке. Их было
не так уж много, но начались они с первого моего
прихода к Анне Андреевне в Фонтанный дом. Речь шла, помнится,
о том, каким Блок бывал в общении с другими
поэтами, в частности с ней. Ее ответ помню точно: Как
вы думаете, это приятно, когда человек смотрит сквозь
вас на что-то свое? (В. М. Жирмунским опубликовано
стихотворение Ахматовой, посвященное Блоку в начале
10-х годов Оно начинается так'
Ты первый, ставший у источника
С улыбкой мертвой и сухой,
Как нас измучил взор пустой,
Твой взор тяжелый — полунощника. .
Отпечаток блоковского Страшного мира здесь очевиден.
Но, прочитав эти строки, нельзя было не подумать и о том,
что она мне тогда сказала о его взгляде )
Общее впечатление от позднейших наших возвращений
к теме Блока у меня почти совпадает с выводом
Д. Е. Максимова. Отвергая прямую преемственность,
Максимов предлагает формулу зависимости, проявляющейся
в отталкивании и преодолении. Может быть, определение
зависимость в данном случае не совсем точно,
как бы его ни мотивировать,— потому и говорю почти
совпадает. Но под знаком отталкивания от чего-то огромного,
могучего, близкого и вместе с тем чуждого
я тоже воспринимал ахматовского Блока Под тем же знаком
одновременного отталкивания и влечения, мне кажется,
возникли и три стихотворения о Блоке (1944—1960),
которым, по-моему, так и не суждено сложиться в стройный
триптих, сколько бы раз сама Анна Андреевна ни
печатала их подряд, под общим заголовком (она сделала
1 По существу этой проблемы можно найти много ценного в исследованиях
В М Жирмунского в его книгах Вопросы теории литературы
(Л , 1928), Теория литературы Поэтика Стилистика (Л , 1977 — в это
издание вошла и позднейшая его работа Анна Ахматова и Александр
Блок, впервые напечатанная в журнале Русская литература, 1970,
№ 3), а также в статье Д Е Максимова Ахматова о Блоке (Звезда,
1967, № 12)

это дважды). Слишком они разные. Никогда не забуду, как
она расстроилась, рассердилась, разгневалась, даже щеки
запылали, когда я ей сказал — и, очевидно, не первый,—
что строчка трагический тенор эпохи применительно
к Блоку вызывает у многих недоумение. Но ведь я же
говорю — трагический, а не лирический, я же говорю
— эпохи!.. (у меня не хватило духу замахнуться на
нее соседней изысканно-колоритной строчкой: до самого
локтя перчатки, да и все равно она сказала бы, что это
тоже эпоха.)
Зато когда в другом ее стихотворении, Пора забыть
верблюжий этот гам..., доходишь до строк о Рогачевском
шоссе, которое помнит разбойный посвист молодого
Блока,— сколько бы раз ты это ни читал, всякий раз
испытываешь шок неожиданности и какой-то сверхметкости
образа (здесь он, конечно, не автор Стихов о
Прекрасной Даме, а просто юный Блок, может быть,
верхом на коне).
А в третьем стихотворении, которое начинается рискованной
для любого поэта парафразой блоковского шедевра
Ночь. Улица. Фонарь. Аптека... — Он прав: опять
фонарь, аптека..., каким чутким слухом расслышанный,
достойный предсмертной трагедии Блока конец:
Когда он Пушкинскому Дому,
Прощаясь, помахал рукой
И принял смертную истому
Как незаслуженный покой.
В обывательском представлении почему-то Ахматовой
всегда что-то приписывается, как будто того, чем была
в действительности ее жизнь,— мало. Может быть, отчасти
это происходит потому, что личная жизнь ее всегда протекала
очень замкнуто, совсем не на виду. Так склубилась,
по ее выражению, и легенда о ее романе с Блоком,
легенда с вариацией на тему о ее безответной влюбленности.
Раз уж ею было написано в 1914 году стихотворение
Я пришла к поэту в гости..., раз уж Блок, как всем
известно, посвятил ей стихотворение Красота страшна,—
Вам скажут... — так неужели же не было романа?
Ну, а если и не было, то...
Как памятно, вероятно, не мне одному, Анна Андреевна
версию о своей влюбленности отрицала весьма
спокойно и категорически, хотя в самой этой версии ничего
зазорного для нее не было. Иногда — и не очень
даже в шутку, а сердито — говорила, что напишет воспоминания
о том, как у меня не было ро ана с Блоком.
Чувствую, что еще что-то надо бы сказать об отношении
Анны Андреевны к Блоку, даже только касаясь этой
темы, но не знаю, как это выразить... Мне всегда казалось,
что Блок значит для нее больше, гораздо больше,
чем то, что она о нем говорит; что она все время к нему
возвращается, продолжает думать о нем, не вспоминать,
а именно думать о нем как о поэте и как поэта —
любить.
Несколько слов о блоковском стихотворении, посвященном
Ахматовой (опять — отступление). Во-первых, напомню
его:
Красота страшна,— Вам скажут —
Вы накинете лениво
Шаль испанскую на плечи,
Красный розан — в волосах.
Красота проста,—• Вам скажут —
Пестрой шалью неумело
Вы укроете ребенка,
Красный розан — на полу.
Но, рассеянно внимая
Всем словам, кругом звучащим,
Вы задумаетесь грустно
И твердите про себя:
Не страшна и не проста я;
Я не так страшна, чтоб просто
Убивать; не так проста я,
Чтоб не знать, как жизнь страшна.
Стихи эти датированы точно — 16 декабря 1913 года —
и, значит, предшествовали ее стихам с посвящением Александру
Блоку, под которыми во всех изданиях значится
1914 год. Анна Андреевна считала стихотворение Блока
мадригалом, стилизованным в испанском духе. Она говорила
об этом в своих воспоминаниях о Блоке: У меня
никогда не было испанской шали, в которой я там изображена,
но в это время Блок бредил Кармен и испанизировал
и меня. Я и красной розы, разумеется, в волосах не
носила. Не случайно это стихотворение написано испанской
строфой романсеро1.

Смешно было бы спорить по этому поводу с самой Ахматовой,
а спорить посмертно — даже как-то и кощунственно.
Да, собственно, и никакого спора нет: конечно,
мадригал; очевидно — романсеро; образ испанизирован,
то есть стилизован и чем-то близок к блоковскому
циклу Кармен. Все так. Но почему, когда теперь читаешь
это стихотворение, что-то еще в нем неотступно слышится,
особенно в самом конце:
...не так проста я,
Чтоб не знать, как жизнь страшна.
Что же касается блоковской стилизации, то невольно
приходит в голову, что у Ахматовой в молодости,
очевидно, было какое-то тайное свойство: подсказывать
тем, кто хотел ее запечатлеть, не прямое сходство портрета,
а новый поворот давно владеющей самим художником
темы. Так, Мандельштам облек свою Ахматову в совсем
иную шаль, в трагедийную шаль героини Расина:
Вполоборота, о печаль,
На равнодушных поглядела.
Спадая с плеч, окаменела
Ложноклассическая шаль.
Зловещий голос — горький хмель —
Души расковывает недра:
Так — негодующая Федра —
Стояла некогда Рашель.
Эти стихи были написаны в 1914 году. А совсем незадолго
до этого, в далеком Париже, Амедео Модильяни, который
тогда, по словам Анны Андреевны, бредил Египтом,
упорно рисовал ее голову в убранстве египетских цариц
и танцовщиц.
Молодой Хлебников, Велимир I, как он себя называл,
который любил ее стихи и, при всей своей нелюЗвезда,
1967, № 12.
1910-е гг
димости, бывал у нее в доме в самый разгар вражды
между футуризмом и акмеизмом, посвятил ей нечто совсем
не портретное, но зато характерно хлебниковское:
ПЕСНЬ СМУЩЕННОГО
На полотне из камней
Я черную хвою увидел.
Руки ее нет костяней,
Стучится в мой жизненный выдел
Так рано? А странно: костяком
Прийти к вам вечерком
И, руку простирая длинную,
Наполнить созвездьем гостиную.
(1913)
Не то же ли самое можно сказать про облик молодой
Ахматовой в стихах Кузмина (Залетною голубкой к нам
слетела, // В кустах запела томно филомела...) да и Гумилева
(Из логова змиева, // Из города Киева, // Я взял
не жену, а колдунью...)!*
Но отступление мое затянулось.
Если честь быть так или иначе приобщенной к сонму
блоковских женщин Анна Андреевна с ироническим недоумением
отвергала, то совсем другой своей близостью
Блоку, им самим засвидетельствованной, она явно гордилась.
Она была по-настоящему рада, когда в воспоминаниях
К- И. Чуковского вновь подтвердилось, что Блок
запомнил ее стихи 1917 года:
Мне голос был. Он звал утешно,
Он говорил: Иди сюда,
Оставь свой край глухой и грешный,
Оставь Россию навсегда.
Я кровь от рук твоих отмою,
Из сердца выну черный стыд,
Я новым именем покрою
Боль поражений и обид.
Но равнодушно и спокойно
Руками я замкнула слух,
Чтоб этой речью недостойной
Не осквернился скорбный дух.
Повторяя эти стихи, Блок говорил: Ахматова права.

Она об этом слышала уже давно, но теперь это ее заволновало,
словно только что услышанное. Когда мы с ней об
этом говорили, она стала вспоминать вообще Блока последних
лет. В тот раз я ничего не записал, но более ранняя
запись в дневнике на ту же тему у меня сохранилась:
16 июля 1961. В воскресенье, 2-го, у меня: Ахматова,
Елена Сергеевна Булгакова, Нина Дорлиак и Д. Н. Журавлев.
Обед.
По какому-то поводу Анна Андреевна заговорила о
вечере Блока в Большом драматическом театре весной
1921 года. На этот вечер собралась вся петроградская
литературно-артистическая публика. Шли пешком, кто откуда,—
трамваев не было. Одеты все плохо, голодные.
Анна Андреевна сидела с Ходасевичем в ложе. Блока
все просили еще читать. Было видно, как он устал. Хоть
бы они его отпустили! — на ухо Ходасевичу. Встретились
за кулисами. Блок поднял на нее глаза, поздоровался.
А где же испанская шаль? Больше они уже не виделись.
После этого было уже только ...Наше солнце, в муке
погасшее1.
А. А. читала: стихи, посвященные М. Цветаевой (где
про Маринкину башню), Мелхолу, В прошлое давно
пути закрыты..., Бег времени (теперь это четыре строчки)2,
еще что-то.
Потом я еще два раза был у нее на Ордынке.
...Ордынка. Это место наших встреч у меня в дневнике
мелькает чаще, чем какое-либо другое. Иначе и быть не
могло: на Большой Ордынке, у Ардовых, Анна Андреевна
в течение многих, многих лет подолгу жила, приезжая
из Ленинграда. Сюда приходили к ней все близкие друзья.
Здесь назначались важнейшие для нее московские деловые
встречи, связанные с надеждами на издание стихов.
Из стихотворения Ахматовой 1921 г., посвященного памяти Блока,
А Смоленская нынче именинница .
2 Что войны, что чума? — конец им виден скорый,
Их приговор почти произнесен.
Но кто нас защитит от ужаса, который
Был бегом времени когда-то наречен?
(В издании Библиотеки поэта ошибочно датировано 1962 г )
Когда она здесь гостила, ардовский телефон работал
вовсю (хотя Анна Андреевна телефонных разговоров вообще
не признавала и вела их лаконично, только по
необходимости); поток посетителей с трудом поддавался
какой-либо регламентации: помимо друзей и давних знакомых
побывать у Ахматовой — в последние годы — стремились
еще очень и очень многие. Да она и сама, если
позволяло здоровье, много выезжала. Иногда расписание
приемов и выездов путалось, одни налезали на другие,
и начиналось то, что Пастернак очень образно называл
ахматовкой, имея в виду, очевидно, все вместе — и
встречи, и проводы, и беспрерывный поток посетителей, и
телефон, и хаос в комнатах, и общую приподнятую атмосферу
дома, взбудораженного приездом Анны Андреевны.
Все это приходилось не раз заставать здесь и мне.
Но еще больше Ордынка помнится мне другой, тихой, без
всякой ахматовки. Может быть, потому, что я часто заставал
здесь Анну Андреевну больной, или в периоды
после тяжелой болезни, или просто очень усталой. Обычно
мы сидели с ней у нее, то есть в крошечной комнатке
Алеши Баталова (старшего сына жены Ардова, Н. А. Ольшевской),
которую Алеша неизменно, при любых своих
личных обстоятельствах, с радостью уступал Анне Андреевне,
когда бы ей ни вздумалось приехать.
В этой комнатке было тесно и от того немногого, что
там находилось обычно,— в нее еле вмещалась тахта, маленький
письменный стол, стул и, кажется, еще столик
с зеркалом. А когда с приездом Анны Андреевны все это
еще заваливалось книгами, папками, раскрытыми чемоданами
и т. п., закуток становился еще теснее. Стул стоял
прямо против ее тахты и очень к ней близко. Уже от одного
этого общение с ней поневоле приобретало здесь особую
остроту, особенно когда она начинала читать своему гостю
новые стихи. А без новых стихов она в Москву не приезжала,—
я, по крайней мере, такого случая не помню.

Читать она начинала почти сразу, почти непосредственно
после какого-нибудь полуиронического вступления,
вроде ну, что мы имеем на сегодняшний день?
или что произошло за отчетный период? — как будто заранее
ждала этого и вот теперь без всяких отлагательств
исполняла свое намерение. Читала почти всегда наизусть,
только в редких случаях просила достать из чемодана или
из груды папок на окне одну из своих записных книжек.
И какой бы она ни была в этот день бесконечно усталой,
как бы пугающе ни сказывался недавний сердечный приступ
в неровном дыхании и иссиня-черном цвете г"б, она
непременно читала стихи. И ничто не могло помешать ее
внутреннему преображению: ни случайность того, что было
на ней надето, ни грузная непоэтичность ее позы на
тахте, ни квартирный шум за стеной, ни духота этой тесной
клетушки, в которой она еще предлагала своим посетителям
не стесняться курить.
Бывало иногда, что Анна Андреевна ждала у себя на
Ордынке не просто слушателя, которому могла доверить
свои новые стихи, но кого-нибудь, чье впечатление могло
бы ей как-то помочь в еще не оконченной работе. Однажды
она меня встретила в передней совсем не по-обычному, я
сразу заметил, что с:;а чем-то не то взволнована, не то смущена,
и подумал, что, наверно, не вовремя пришел. Оказалось,
что это волнение, эта немножко напряженная улыбка
относятся ко мне непосредственно. Она решила прочитать
мне несколько сцен из трагедии Гюго Марион Делорм,
которую в то время переводила по заказу Гослитиздата:
Не бойтесь, я не очень долго буду вас душить трагедией
в углу, но вы — театральный, понимающий и должны
мне честно сказать, как это выходит сценически. Прочитала
она мне почти два акта, стесняясь, что утомляет.
Но было видно, как она этим переводом увлечена
(вспоминают, что она им тяготилась,— я видел другое).
Никогда не думал, что меня ждет такое наслаждение
от всегда мне чуждой пышной драматургии Гюго. Но
это был Гюго Ахматовой: чувства героев казались поживому
страстными и в то же время прозрачными,
осветленными; они словно требовали вот именно такой
чистой, строгой декламации, такой естественной мерности,
которая звучала сейчас в этом поразительном чтении.
Никаких других переводов Анна Андреевна мне никогда
не читала. Всегда только свое, последнее.
Не знаю, где стихи Ахматовой звучали в ее чтении
с наибольшей неотразимостью: на эстраде, или в какомнибудь
многолюдном обществе, за столом, или вот так,
с глазу на глаз. Могу только сказать, что уходил я от нее
после таких чтений, после Поэмы без героя, после
Полночных стихов, стихов Из сожженной тетради
и многого другого с каким-то особенным чувством, которое
определить трудно, но которое, наверно, и есть
счастье.
Что же сказать о потрясении, которое я испытал,только
что прослушав, вот так, между четырех глаз, еще не
знавший бумаги Реквием — с обещанием ничего из запомненного
не записывать и никому, никогда.. ? Это
было еще задолго до того, как она рассекретила это великое
свое создание, которое многие потом назовут народным.
Встречи последних лет
. Свою меж вас еще оставив тень
Анна Ахматова
На бумаге воспоминания о любом человеке — это
всегда все-таки некая искусственная штриховка его облика,
а главное — невольная концентрация его высказываний.
Вот и я, перечитывая написанное, боюсь, как бы Ахматова
не стала на этих страницах речистой, с готовыми
к случаю рассказами, суждениями, характеристиками.
А ведь она была молчаливой. Правда, это вовсе не противоречило
ее способности вдруг чем-то загореться, разговориться,
вести горячую, увлекательную беседу. Естественно,
что такие моменты особенно и запоминались. Но
все-таки фон ее обычного немногословия, даже на людях,
даже в гостях, нужно иметь в виду.

Ко мне она первый раз приехала в конце 50-х годов,
в 58-м, кажется. С трудом, с одышкой поднялась на
второй этаж, но, войдя ко мне в комнату, в предложенное
кресло не села, а сразу стала внимательно рассматривать,
что висит на стенах. Остановилась у письменного стола
перед акварельным эскизом В. В. Дмитриева к Пиковой
даме. Это не эскиз декорации, а всего лишь предварительный
набросок, мотив, как бы намек на возможную
атмосферу какого-то будущего спектакля: в холодных
блеклых предутренних полутонах угадывается вестибюль
старинного барского дома с барочными скатами боковых
лестниц и балюстрадой наверху, на которой чуть виден
мужской силуэт в плаще и треуголке. Я только было открыл
рот, чтобы объяснить, что это такое, но Анна Андреевна
меня опередила, все еще не отрываясь от картинки:
От меня, как от той графини,
Шел по лестнице винтовой,
Чтоб увидеть холодный, синий,
Строгий час над снежной Невой.
И добавила, взглянув на меня лукаво сбоку: Не удивляйтесь.
Со мной это бывает. (Потом я совершенно
неожиданно нашел это четверостишие в примечаниях автора
к Поэме без героя в качестве одной из не вошедших
в окончательный текст, но тем не менее и незачеркнутых
дописок. Оно находилось среди Dubia, т. е. вызывающего
сомнения, и было представлено автором так: И уже
просто клеветническое добавление1.)
Я показал ей кое-что из своих книг, в том числе и предмет
моей библиофильской гордости — Образ Ахматовой,
антологию посвященных ей стихов, изданную в 1925 году
Э. Голлербахом в 50 нумерованных экземплярах. Но она
ее даже не перелистала, только сказала, что давно ее не
видела, да и ни к чему это.
Вскоре в комнату вошла моя сестра. Анна Андреевна
поднялась ей навстречу, пошел общий разговор, и мы перешли
в столовую обедать.
О царственности облика Ахматовой в старости говорят
и пишут, кажется, все, кто ее знал,— это уже трюизм. Но
без него действительно трудно обойтись, когда вспоминаешь
ту совершенно естественную, ненаигранную, спокойную
величавость, которая в последние годы стала ей
свойственна и в походке, и в жесте, и в повороте головы
иногда, например, когда она что-нибудь внимательно
слушала. Когда Анна Андреевна замедляла шаг перед
закрытой дверью, казалось, что дверь должна перед ней
сама отвориться, кресло — придвинуться, белая шаль —
лечь на ее плечи, и даже непочтительная приставучая
наша собака Изора — отстать. Я не любил только, когда
к этой естественной царственности примешивалось в ее
тоне еще что-то совсем другое, что-то петербургское,
светское, чопорное, подмораживающее окружающих. Но
это случалось редко и только при других гостях. Впрочем,
Анна Андреевна могла сама тут же и снять этот тон
1 В издании Стихотворений и поэм Анны Ахматовой (Библиотека
поэта, 1976) эти строки напечатаны в виде самостоятельного стихотворения,
по автографу (ЦГАЛИ), со значительными разночтениями:
От меня, как от той графини,
Шел по лесенке винтовой,
Чтоб увидеть рассветный, синий.
Страшный час над страшной Невой.
1958 (?)
какой-нибудь неожиданной и отнюдь не светской фразочкой
— о величайшей уместности раков, когда люди пьют
пиво, например. Оторвавшись от общего разговора при
виде кого-нибудь из ардовских мальчиков в полном параде
и с элегантно торчащей из верхнего кармашка расческой,
могла как бы вскользь заметить: Ты бы уж лучше зубную
щетку туда. Когда мы сидели за нашим круглым столом
втроем (она очень тепло относилась к моей сестре Анне
Яковлевне, уважала ее и с особым доверием относилась к
ней как к врачу), визитной чопорностью и не пахло. От
светскости ее вообще обычно спасал и уводил юмор. А
юмор у Анны Андреевны был отличный, острое словцо
она всегда любила. Недаром в одном из ранних ее стихотворений
уже мелькнула в лирическом контексте веселость
едкая литературной шутки.

Помня о запретах врачей, я, бывало, не ставил на
стол заранее никаких графинов и не без страха спрашивал
у нее, что она будет пить, в надежде, что она скажет:
вино или ничего. Но ответ бывал всегда один и тот же:
Рюмку водки, если она у вас есть. И таким же неизменным
был ее первый тост, которым она перебивала мой
за нее: Выпьем за то, что мы опять сидим вместе,
что мы опять встретились. От этого тоста становилось
уютно. Больше двух-трех рюмок она никогда не пила.
Нередко бывало, что тут же за обеденным, еще не убранным
столом она начинала читать новые стихи. Потом переходили
опять ко мне в комнату. В каждый свой
приезд она теперь непременно бывала у нас раз или два,
один раз даже осталась ночевать.
Почти не бывало случая, чтобы, придя ко мне, Анна
Андреевна не попросила музыки (так и слышу ее: А музыка
будет?). Ей достаточно было нашего убогого
проигрывателя и заигранных пластинок. На вопрос, что
она хотела бы послушать, чаще всего отвечала: Выберите
сами (что это будет классическая музыка, а если
современная, то либо Прокофьев, либо Стравинский,—
разумелось само собой). Но иной раз заказывала совершенно
определенно: Бетховена, Моцарта, Баха, Шумана,
Шопена. И почти как правило, чтобы играл Рихтер.
Он ее не только восхищал как музыкант, но и как личность
интересовал ее чрезвычайно; она меня часто о нем расспрашивала,
зная о нашей давней дружбе.
Я любил незаметно смотреть на нее, когда она слушала
музыку. Внешне как будто ничего в ней не менялось, а
вместе с тем в чем-то неуловимом она становилась иной:
так же просто сидела в кресле, может быть, только чутьчуть
прямее, чуть-чуть напряженнее, чем обычно, и что-то
еще появлялось незнакомое в глазах, в том, как сосредоточенно
смотрела куда-то прямо перед собой. А один раз,
когда мы с ней слушали в исполнении Рихтера шумановскую
пьесу с обманчивым названием Юмореска (кажется,
один из самых бурных полетов немецкой романтики),
я вдруг увидел, что она придвигает к себе мой блокнот,
берет карандаш и довольно долго что-то записывает; потом
отрывает листок и спокойно прячет его к себе в сумку.
Когда музыка кончилась, она сказала: А я пока стишок
сочинила. Но так тогда и не показала и не прочла, а я
не осмелился попросить. Но потом несколько раз читала
это стихотворение у меня, и у себя, и всегда с предисловием:
Вот стихи, которые я написала под музыку Шумана:
...И мне показалось, что это огни
Со мною летят до рассвета,
И я не дозналась — какого они,
Глаза эти странные, цвета.
И всё трепетало и пело вокруг,
И я не узнала — ты враг или друг,
Зима это или лето.
В книге Бег времени эти стихи под названием Отрывок
вошли в цикл Нечет и следуют непосредственно
за Музыкой, посвященной Шостаковичу. Юмореску
Шумана я потом по ее просьбе заводил ей часто. С музыкой,
которая однажды попадала в ее стихи, Анна Андреевна
вообще потом уже не расставалась. За пластинкой
с записью предпоследней фортепьянной сонаты Бетховена
ор. 110 она как-то заехала ко мне в час ночи, по дороге
домой откуда-то из гостей (И в предпоследней из сонат//Тебя
я спрячу осторожно...)1. Это было после ее
встречи с Г. Г. Нейгаузом, который рассказал ей все об
этой сонате и произвел на нее большое впечатление
своей игрой.
' Это первоначальная редакция начала пятого стихотворения —
Зов —из цикла Полночные стихи. В окончательной редакции:
В которую-то из сонат // Тебя я спрячу осторожно.
А любимым ее произведением Стравинского, творчество
которого она хорошо знала, начиная с Петрушки
и Весны священной, была Симфония псалмов.
Никаких особых разговоров о живописи, вообще об
изобразительном искусстве у нас не было. Но как-то повелось,
что, приходя ко мне, Анна Андреевна просила достать
с полки какую-нибудь хорошую монографию или репродукции
картин какого-нибудь музея и с удовольствием, не
торопясь их перелистывала. При этом иногда обнаруживались
ее пристрастия: например, европейскую готику,
Джотто и итальянское кватроченто она явно предпочитала
Рафаэлю и Леонардо, а Эль Греко — всем другим
испанцам. Сезанна и Дега любила больше, чем последовательных
импрессионистов, а Гогена ей было просто
не нужно. Мне казалось, что не очень нужен ей и
Пикассо, и я всегда удивлялся, что, прожив столько лет
рядом с Н. Н. Луниным, с таким талантливым и влиятельным
знатоком новейшего искусства, Анна Андреевна сохранила
полную самостоятельность своих вкусов. А вот о
Шагале она никогда не говорила равнодушно и всегда
готова была еще раз его посмотреть, хотя бы в репродукции.

Недаром Витебск Шагала попал в ее Царскосельскую
оду, да еще в каком качестве — как параллель
к собственному поэтическому замыслу: Но тебя опишу
я, // Как свой Витебск — Шагал. Кстати сказать, у этой
оды, в которую так неожиданно для Ахматовой вплелась
ирония и нарочито сгущенная проза, было первоначально
два эпиграфа: один из Заблудившегося трамвая Гумилева:
...А в переулке забор дощатый..., а второй —
горько запомнившаяся ей фраза Н. П. (Лунина, конечно,—
может быть, в момент ссоры): Ты поэт местного,
царскосельского значения. В Беге времени остался
только первый.
Фраза эта была брошена, надо полагать, случайно.
Через много лет, когда они давно уже расстались,
Н. Н. Лунин писал ей: Мне кажется, я в первый раз так
всеобъемлюще и широко понял Вас... И мне показалось
тогда, что нет другого человека, жизнь которого была бы
так цельна и потому совершенна, как Ваша; от первых,
детских стихов (перчатка с левой руки) до пророческого
бормотания и вместе с тем гула поэмы... В Вашей жизни
есть крепость, как будто она высечена в камне и одним
приемом очень опытной руки... Вы казались мне тогда —
и сейчас тоже — высшим выражением Бессмертного, какое
я только встречал в жизни. Это письмо1 невольно
вспоминается мне за скорбными строками короткого стихотворения
1953 года с инициалами посвящения: Н. П.
И сердце то уже не отзовется
На голос мой, ликуя и скорбя.
Всё кончено... И песнь моя несется
В пустую ночь, где больше нет тебя.
В конце 50-х годов, когда у нас впервые разгорался
интерес к творчеству Модильяни в связи с появлением
французских и американских монографий в букинистических
магазинах и с выходом на экран фильма Ж. Беккера
Монпарнас, 19, Анна Андреевна говорила о нем
так, как будто продолжала случайно прерванный разговор
о человеке ее круга, всегда ей близком. У нас за
столом она рассказывала отдельные эпизоды своих встреч
с Модильяни в Париже в 1910 и 1911 годах, которые
потом вошли в ее воспоминания, опубликованные в Дне
поэзии, 1967. О рисунке Модильяни, сделанном по памяти,
а не с натуры, но тогда же в Париже, Анна Андреевна
говорила, что это, конечно, никак не портрет и что он —
один из шестнадцати, единственный уцелевший. Остальные,
как она однажды выразилась, скурили солдаты
в Царском.
Среди бродивших вокруг Поэмы без героя, но
так и не вошедших в нее строф в архиве сохранились
две, навеянные воспоминаниями о встрече с Модильяни.
Они записаны карандашом на полях второй части,
Решки, после строфы 7-й, кончающейся словами: Кто
над мертвым со мной не плачет, // Кто не знает, что
совесть значит // И зачем существует она:
В черноватом Париж тумане,
И наверно, опять Модильяни
Незаметно бродил за мной.
У него печальное свойство
Даже в сон мой вносить расстройство
И быть многих бедствий виной.
ГПБ, ф. 1088, № 297.
Но он мне — своей Египтянке...
Что играет старик на шарманке
А под ней весь парижский гул,
Словно гул подземного моря,—
Этот тоже довольно горя
И стыда и лиха хлебнул.
Модильяни она упорно называла Амедей, а не
Амедео, как все, и сердилась на то, что тупик Фальгьер,
где она бывала в его нищенской мастерской, почему-то
мемуаристы упорно называют улицей. Вообще чувствовалось,
что в воспоминаниях о Модильяни ее заботит
предельная точность. Несколько раз она мне звонила с
просьбой выяснить какие-то детали: то даты постановок
балетов Стравинского во время русских сезонов Дягилева,
то дату выхода Песен Мальдорора Лотреамона,
которыми увлекался Модильяни, и как пишется фамилия
автора по-французски.

Как-то, позвав меня к себе на Ордынку, Анна Андреевна
дала мне разрозненные листки рукописи своих воспоминаний
о Модильяни, с помарками и вставками карандашом,
с дополнениями, место которых не было твердо
определено. Она попросила меня связать все это воедино,
как мне покажется лучше, а потом перепечатать на машинке.
Когда я это сделал и принес ей все четыре экземпляра
вместе с ее листками, она при мне прочитала машинопись
и один экземпляр подарила мне с подписью и
датой — за труды. Она тогда еще сомневалась, можно
ли оставить в тексте французские слова и целые фразы
без перевода, который казался ей в данном случае нелепостью,
или лучше сразу написать все по-русски. Почемуто
так и не исправила свою ошибку насчет места рождения
Модильяни — он родом из Ливорно, а не из-под
Ливорно, как у нее сказано,— наверно, просто потом забыла
об этом. И категорически отказалась хотя бы смягчить
резко уничижительную оценку фильма Монпарнас,
19, которой заканчиваются ее воспоминания (я ей это
предлагал — в память Жерара Филипа, но аргумент не
подействовал)1. На несправедливость и рискованную не1
У меня есть любительская фотография: Жерар Филип — у
дочери Модильяни Жанны; по ее словам, он пришел к ней просить
прощения за то, что так плохо сыграл эту роль. Она смотрит на него с
нежностью.
полноту ее характеристики близкой Модильяни женщины,
Беатрисы Хестингс, талантливой английской поэтессы и
критика, я ей в то время, к сожалению, указать не мог,
потому что только еще начинал тогда всерьез заниматься
биографией этого художника.
У меня Анна Андреевна иногда встречалась с актерской
молодежью и кое с кем из старшего поколения
МХАТа. Театральные разговоры она слушала с интересом,
тем более что в ее присутствии они как-то невольно очищались
от будничной шелухи. Несмотря на то что она давно
уже не ходила в театр, некоторые ее замечания о современном
театральном искусстве попадали, что называется,
не в бровь, а в глаз. Помню, как однажды она удивительно
к месту вмешалась в какой-то наш спор, просто напомнив
слова Пушкина: Что, если докажут нам, что самая
сущность драматического искусства именно исключает
правдоподобие?
У нее был, очевидно, какой-то свой театр — вернее,
своя мечта о театре. Какая именно, сказать трудно, но
можно было в ином разговоре почувствовать ее тяготение
к остраненной сценической обстановке, к смело выдвинутым
из привычного быта предполагаемым обстоятельствам,
к сгущенности и остроте психологии, даже к гротеску.
Как-то раз она мне сказала, что собирается написать
пьесу. Я спросил: О чем? — на что последовал
лаконичный и загадочный ответ: О летчиках. И больше
она никогда к этой теме не возвращалась.
О ее театральных вкусах судить было трудно. Знаю,
что Художественный театр прошел как-то мимо нее1.
Поздний Мейерхольд — тоже. Зато петербургского Мейерхольда
она помнила всего — от Балаганчика до Маскарада.
Но ей совершенно не свойственно было останавливаться
на старых впечатлениях, хотя бы даже на
таких для нее неотразимых, как Шаляпин или как мариинский
балет с Анной Павловой, Карсавиной и Нижинским.
' А все-таки помню, как она мне однажды ответила на ламентации
о том, что кому же сейчас нужны все эти мои бесконечные лекции и
семинары по истории МХАТа: Напрасно вы так думаете, вы делаете
большое культурное дело. Различным россказням о ее презрительновраждебном
отношении к Станиславскому я просто не верю,— разве
что к системе, о которой она, конечно, могла знать только понаслышке.
При мне она как-то говорила о Станиславском и Немировиче-Данченко
с сыном Леонида Андреева, Вадимом, очень серьезно и уважительно.
Имена эти только мелькали, упоминались — тут важна
была интонация. А среди драматических актеров, которых
ей довелось видеть на сцене, был только один, о ком она
всегда отзывалась с восхищением, даже больше того, с
преклонением: Михаил Чехов (тоже ведь МХАТ!). Его
она не раз при мне называла гениальным, сверхактером.

Я всегда поражался, как легко и естественно Анна
Андреевна становилась центром любого общества, театрального,
литературного, старого, молодого, какого угодно,—
без малейшего намерения, как теперь говорят, занимать
площадку. Легко и естественно, потому что это
происходило не из почтительности к живому классику
(явление, впрочем, само по себе достаточно редкое), а по
праву таланта, ума, знаний, прозрений — словом, по праву
высшего духовного приоритета.
Как-то раз у меня собралось довольно много народа, и
Анна Андреевна вошла в комнату во время разговора
о Кафке, которого тогда, впрочем, еще мало кто из нас
читал в подлиннике или хотя бы в переводе. Усевшись
в кресло, она без малейшей паузы включилась в этот
разговор и моментально им завладела. Мы все рты разинули,
когда она по общей просьбе стала пересказывать нам
роман Процесс, причем пересказывать так, что было
впечатление, будто мы слушаем самого автора. До сих пор
думаю, что это было какое-то наитие сотворчества: ни одного
лишнего слова в этом потоке подробностей, как бы
перегонявших одна другую, но в то же время поразительно
рельефных. Продолжалось это странное действо чуть ли не
целый час, но Анна Андреевна не устала нисколько,
только щеки у нее разгорелись и глаза необычно блестели.
Я потом только понял, почему ее так волновал и захватывал
именно Процесс: ведь еще задолго до того, как
она его прочитала, Анна Андреевна написала в Ташкенте
пьесу Энума элиш' — Там вверху. Она ее называла
сатирической трагедией. В каком-то своем свойстве эта
пьеса оказалась, по ее словам, спутницей Поэмы без ге1
Энума элиш, как поясняет В. М. Жирмунский, древневавилонская
поэма, которая входила в новогодний праздничный ритуал. Заглавие
(по первому стиху) обозначает: Когда вверху... (в переводе
Ахматовой: Там вверху...) (см: Анна Ахматова. Стихотворения
и поэмы. Л., 1976, с. 509).
роя. Там было три части: первая, На лестнице, и третья,
Под лестницей,— в прозе; вторая (Пролог, или Сон во
сне1) — в стихах. Она мне как-то рассказала содержание
третьей, последней части. Больше всего мне запомнился
ночной допрос героини на какой-то лестнице. Обвиняемую
привели сюда прямо с постели, в одной рубашке. Судят
ее какие-то чиновники невысокого ранга; им помогают
свидетели обвинения — писатели; в руках у них какие-то
пайковые свертки, из которых торчат рыбьи головы и
хвосты. Подсудимая не может понять, за что ее судят, в
этом весь ужас. Она пытается говорить и говорит стихами,
но ее обрывают окриками: Не положено! Как она смеет?!
Пьесу эту Анна Андреевна сожгла в 1944 году в Фонтанном
доме (Посвященье сожженной драмы, // От которой
и пепла нет...). Но она еще к ней вернулась почти
через двадцать лет. В 1963 году, а может быть, еще и
раньше, она пыталась восстановить в памяти то, что тогда
сожгла, но написала и новые куски, в прозе и стихах
(многое сохранилось в ленинградском архиве).
Среди наиболее завершенных отрывков там есть один,
коротенький, особенно мне запомнившийся, потому что
она мне его читала в один из последних своих приездов
в Москву:
Этот рай, где мы не согрешили,
Тошен нам,
Этот запах смертоносных лилий
И еще не стыдный срам.
Снится улыбающейся Еве,
Что ее сквозь грозные века
С будущим убийцею во чреве
Поведет любимая рука.
Пять стихотворных фрагментов были опубликованы
в 1964 году в Новом мире. Твардовский, прочитав
их, будто бы сказал, что он предпочел бы опубликовать
в журнале что-нибудь законченное, а не фрагменты. Но
это Ахматова, будем печатать.
Стихи действительно неожиданные, нелегкие для восприятия
по своему прямому смыслу, но чем-то тайным
1 Это название в некоторых записях последних лет распространялось
и на всю пьесу.

постепенно покоряющие [за исключением нескольких
строк, не то лишних, не то просто слабых). Какая-то
потаенная и вдруг прорвавшаяся в голоса — ее и
его — перекличка,— над временем, над реальностью,—
о несостоявшейся, загубленной жизни. Торжество загробной
любви, та степень духовного слияния, о которой
никто еще не имеет представления.
Вот это был ее театр.
Кстати сказать, по-моему, ближе всего у Кафки были
ей сны и их странная, пугающая связь с явью. Если в
воспоминаниях о Модильяни имя Кафки рядом с именами
Пруста и Джойса только обозначает интеллектуальный
фон XX века, то в одном из стихотворений 50-х годов оно
пришло к Ахматовой, очевидно, само собой и в совершенно
явственной связи с той, сожженной пьесой:
Другие уводят любимых,
Я с завистью вслед не гляжу.
Одна на скамье подсудимых
Я скоро полвека сижу.
Вокруг пререканья, и давка,
И приторный запах чернил,—
Такое выдумывал Кафка
И Чарли изобразил.
И в тех пререканиях важных,
Как в цепких объятиях сна,
Все три поколенья присяжных
Решили: виновна она.
Меняются лица конвоя,
В инфаркте шестой прокурор ..
А где-то темнеет от зноя
Огромный небесный простор.
И полное прелести лето
Гуляет на том берегу
Я это блаженное где-то
Представить себе не могу.
Я глохну от зычных проклятий,
Я ватник сносила дотла.
Неужто я всех виноватей
На этой планете была?
Но возвратимся к Анне Андреевне в гостях, за столом.
Она совсем не была мастером table talk, застольной
беседы или застольной новеллы, как Булгаков, например.
Но можно ли забыть те вечера в небольшой компании
у нас в столовой, когда она по какому-нибудь случайному
поводу, экспромтом, начинала вдруг говорить о чем-то
ее в данный момент волнующем.
О Шекспире и тайне его личности, о подтекстах, поразивших
ее, когда она перечитывала Гамлета, о малоизвестных
исторических предпосылках Макбета. О Хемингуэе,
Джойсе, Прусте'. О массовом, небывалом стихолюбии
нашей молодежи как о прекрасном явлении современности.
О молодых поэтах Среди них она явно выделяла
Иосифа Бродского. Считала его талант явлением исключительным,
пророчила ему гениальность. А в спорах о нем
бывала как-то неожиданно нетерпима — слишком уверена
в своей правоте и в несправедливости возражений, не
говоря уже о нападках. Трудную его судьбу переживала
болезненно остро.
В связи с подготовкой к печати сборника ее стихов
1961 года Анна Андреевна записала в одной из тетрадей,
думая о том, чем окончить свое предисловие:
И если Поэзии суждено цвести в 20-м веке именно на
моей Родине, я, смею сказать, всегда была радостной и
достоверной свидетельницей... И я уверена, что еще и сейчас
мы не до конца знаем, каким волшебным хором поэтов
мы обладаем, что русский язык молод и гибок, что мы еще
совсем недавно пишем стихи, что мы их любим и верим им
(ГПБ).
Чаще же всего и увлекательнее всего она говорила, конечно,
о Пушкине, обычно в связи со своей очередной работой.
Ахматовского Пушкина я могу здесь только коснуться,
потому что, во-первых, не так глубоко был посвящен в
эту область ее творчества, как Ирина Николаевна Мед1
О Прусте я потом нашел такие строки в ее письме Н Н Лунину
16—17 февраля 1937 г из больницы. Читаю Пруста с ужасом и наслаждением
Думаю, что мы его любим так, как современники любили Байрона
(ЦГАЛИ, ф 2633, оп 1, ед хр 8)

ведева (Томашевская) или как Эмма Григорьевна Герштейн,
с которыми Анна Андреевна делилась всеми своими
замыслами на разных этапах своих пушкинских работ.
Во-вторых, потому, что лишь немногое из того, что она при
мне говорила о Пушкине, сохранилось в памяти, а не записывал
я этого, так как был уверен, что скоро мы все это
прочтем в ее книге, где будет собрано ею все Пушкинское1.
Анна Андреевна явно гордилась тем, что принадлежит
к пушкинистам, причем отнюдь не honoris causa, а по
праву исследователя, автора научных работ о жизни и
творчестве Пушкина. О себе среди других пушкинистов,
по-моему, с каким-то особым удовольствием говорила, бывало:
мы — по разным поводам. Больше всех в этой
области, да и не только в этой, она считалась с Борисом
Викторовичем Томашевским, о котором однажды она при
мне сказала: Это вообще один из самых просвещенных
людей нашего века.
Все-таки и мне довелось услышать кое-что из ее штудий,
как она называла свои предварительные пушкинистские
разыскания; например, то, что потом у нее вылилось
в статью Пушкин и Невское взморье. Делилась она
со мной и своими мыслями о Медном всаднике, которого
считала безысходно мрачным, трагическим самовыражением
Пушкина (Это — страшная поэма). Многое из
того, что уже тогда входило или должно было войти в
ее большое исследование Гибель поэта, я слышал не
только в рассказе, но и в чтении Анны Андреевны.
Меня поразила тогда даже не столько та железная доказательность,
с которой она по-новому освещала известные
события преддуэльной истории, сколько вдруг невероятно
приближенный ею к нам облик поэта, окруженного
стеной безысходного одиночества, клеветы и вольного или
невольного предательства даже самых близких ему людей
(не только Карамзины, но и Вяземский!..). Поразило то,
как она слышит и видит каждый его шаг.
Помню и то, как, рассказывая о Невском взморье,
о пустынном заболоченном острове Голодай2, где Пушкин
1 Теперь эта книга издана- Анна Ахматова. О Пушкине
Составитель, автор послесловия и примечаний Э Г. Герштейн. Л , 1977
2 Анна Андреевна говорила, что Голодай — это давным-давно
искаженное жителями петербургских окраин название острова Holiday
упорно разыскивал место захоронения пятерых повешенных
декабристов, Анна Андреевна говорила об этом острове
как об отлично ей самой знакомой дальней окраине
Петрограда, куда она тоже ездила иногда на лодочке,
когда все друзья и знакомые разъезжались из города кто
на юг, кто на дачу. Искала безымянную могилу Гумилева.
Секрет той необыкновенной живости и новизны, с
которой вдруг представал Пушкин в освещении Ахматовой,
был не однозначен. Это был секрет с многими гранями.
Тоже своего рода магический кристалл. Удивительная
полнота ее знания Пушкина (все помнила!) была
как бы наградой за талант внимания, с которым она его
читала. Сила пожизненной ее любви к Пушкину делала
прозорливыми многие ее догадки и сообщала спокойную
твердость ее несогласиям с другими исследователями. Ее
творческая интуиция, ее путь к Пушкину не извне, а изнутри
его творческого мира — вот это и был ахматовский
пушкинизм, надвременный чуткий отклик поэта —
поэту.
Но была и еще одна подспудная, внутренняя соприкосновенность,
которая не могла не сказываться в том, что
она говорила и писала о Пушкине: одиночество, неправое
гоненье, преодолеваемые только одним: торжествующим
творчеством. Подтверждений и примеров этому можно
было бы привести множество. Приведу здесь только
один, наиболее разительный — конец ее Слова о Пушкине.
Он победил и время и пространство.
Говорят: пушкинская эпоха, пушкинский Петербург.
И это уже к литературе прямого отношения не имеет, это
что-то совсем другое. В дворцовых залах, где они танцевали
и сплетничали о поэте, висят его портреты и хранятся
его книги, а их бедные тени изгнаны оттуда навсегда.

Про их великолепные дворцы и особняки говорят: здесь
бывал Пушкин, или: здесь не бывал Пушкин. Все остальное
никому не интересно. Государь император Николай
Павлович в белых лосинах очень величественно красуется
на стене Пушкинского музея; рукописи, дневники и
(по английски праздник, день отдыха) При Петре он был, очевидно,
гораздо привлекательней, его еще не покрывали болота и топи Голландские
и английские шкиперы со своими семействами устраивали
там пикники.
письма начинают цениться, если там появляется магическое
слово Пушкин, и, что самое для них страшное,—
они могли бы услышать от поэта:
За меня не будете в ответе,
Можете пока спокойно спать.
Сила — право, только ваши дети
За меня вас будут проклинать.
И напрасно люди думают, что десятки рукотворных
памятников могут заменить тот один нерукотворный
aere perennius1.
Можно, надеюсь, не разъяснять, кому принадлежат
заключающие Слово стихи. Но нужно знать, что они
были написаны намного раньше 125-летия гибели Пушкина
и были вызваны совсем другими событиями. Так что
это, собственно, автоцитата — формально. А в сущности
— почти немыслимый по дерзновенности, но вместе с
тем и глубоко внутренне оправданный случай неположенного
поэтического вторжения. Можно себе представить,
до какой степени оно было не надуманным, а внутренне
необходимым, если Ахматова даже не позаботилась крепче
связать свое четверостишие с предшествующей фразой
(кто это они? И какая связь приведенных стихов с
рукописями, дневниками и письмами?..).
По поручению Анны Андреевны я получил в редакции
Звезды гранки ее Слова еще до выхода журнала
(у нее тогда не оказалось на руках даже полного черновика)
и увез эти гранки в Москву, чтобы прочитать
их на пушкинском вечере театральной молодежи в Школестудии
МХАТа. Уже в Москве я получил от нее посланную
мне вслед записку:
Милый Виталий Яковлевич, дайте мое Слово о
Пушкине Галине Петровне Корниловой для Лит. газеты.
Это очень спешно.
Еще раз спасибо за все.
Ахматова
4 февраля 1962
Комарова.
Aere perennius — прочнее меди (лат) Цитата из Горация.
Как ни интересна, как ни блистательна порой бывала
Анна Андреевна на людях, в обществе, а для меня
все-таки по-прежнему еще больше значили наши с ней
беседы с глазу на глаз. Как раз с того времени, когда
уже не только я приходил к ней, но и она начала бывать
у нас в доме, все чаще стала выплывать на поверхность
одна очень для нее важная и даже, как иногда казалось,
почти навязчивая тема. Это была, собственно, не тема, а
просто мучительные, неотвязные, как будто преследовавшие
ее думы о своей литературной судьбе. Ведь она
сознавала, что жить ей осталось недолго, и, конечно, не
могла не думать о том, какое будущее ожидает ее стихи.
У меня где-то записаны ее слова: У каждого поэта
своя трагедия. Иначе он не поэт. Меня не знают. Помню,
что вырвалось это у нее как-то неожиданно, вне прямой
связи с предшествующим разговором, чуть ли не у двери
в переднюю.
Когда-то она закончила свое стихотворение Многим
строками безнадежного и сознательного самоотрешения:
Как хочет тень от тела отделиться,
Как хочет плоть с душою разлучиться,
Так я хочу теперь — забытой быть.
Сколько раз я, бывало, просил ее дать или продиктовать
мне эти стихи, ну, хоть подарить мне их в день рождения,
что ли,— всегда обещала, но так и не дала и не продиктовала.

Почему? Теперь мне это так понятно: не хотела
отрывочно, вне контекста возвращаться к тому, что
осталось в ее поэтическом самосознании где-то далеко позади,
чему теперь не было в нем места. Впрочем, о том,
что значило, что таило в себе это желание быть
забытой уже и тогда, можно догадываться, читая другое
стихотворение, написанное тоже в 1922 году:
Дьявол не выдал. Мне все удалось.
Вот и могущества явные знаки.
Вынь из груди мое сердце и брось
Самой голодной собаке.
Больше уже ни на что не гожусь,
Ни одного я не вымолвлю слова.
Нет настоящего,— прошлым горжусь
И задохнулась от срама такого1.
Существует вариант последней строки, в котором
глагол переведен из прошедшего в будущее время'.
...и задохнусь я от срама такого.
В это стоит вдуматься, особенно в связи с эпиграфом
из Фауста Гёте, который Ахматова предпослала своему
стихотворению.
Im Vorgefuhl von solchem hohen Gluck
Geniess' ich jetzt den hochsten Augenblick2.
Ведь это последние, предсмертные слова Фауста,
ослепленного Заботой и все же благословляющего наступление
новой эры, ознаменованное торжеством труда,
строительства, созидания. У Ахматовой не бывает случайных
эпиграфов. И эпиграф из Фауста связан с этим
ее стихотворением, очевидно, по самой глубокой своей
сути, хотя, конечно, и не впрямую. Может быть, это и
ее трагический высший миг, в котором ощущение великого
исторического начала отравлено своей к нему непричастностью
и угрозой творческой немоты. Но все это
теперь, в конце 50-х годов, было для нее далеким прошлым.
0 нет, меньше всего Ахматова хотела бы теперь
быть забытой. Могла показаться, да многим и казалась,
тщеславной суетностью та нескрываемая жадность, с которой
она с некоторых пор стала воспринимать всякое
свидетельство популярности своих стихов, как говорится,
в широких кругах интеллигенции и учащейся молодежи,
а также все возрастающего интереса к ее поэзии на Западе.
Она не скрывала своей гордости, вынимая из сумки и
какое-нибудь совсем неожиданное, корявое письмо из да1
Это стихотворение было поставлено самой А. А. непосредственно
за стихотворением Многим в плане-перечне Издания в трех томах
(ГПБ, № 84), вероятно, в начале 60-х гг.
2 И это торжество предвосхищая,
Я высший миг сейчас переживаю.
(Перевод Б. Пастернака)
В издании Стихотворений и поэм А. Ахматовой в Библиотеке поэта
(Л., 1976) в комментарии указывается другой эпиграф из Фауста,
на другой рукописи этого стихотворения: Остановись, мгновенье.
лекого, когда-то медвежьего угла, иной раз из лагеря, с
признанием в давней любви и просьбой прислать новую
книжку. Она с явным удовольствием рассказывала, как однажды
в больнице, куда она попала с тяжелейшим приступом
аппендицита, санитарка, причесывая ее в постели,
вдруг ей сказала: Ты, говорят, хорошо стихи пишешь —
и на ее вопрос, откуда она это взяла, ответила: Даша,
буфетчица, говорила.
Каюсь, и мне казалось чем-то нескромным, предосудительным
даже, когда Анна Андреевна интересовалась,
дошло ли до меня; как ее книжка скандально вела
себя при появлении в Москве и Ленинграде, что распродана
она была чуть ли не за полчаса, что за ней всюду
выстраивались огромные очереди, что из-за нее чуть ли
не дрались покупатели-генералы и т. д. К этой суетности,
к этому ахматовскому желанию славы и его довольно
сложной подоплеке я еще вернусь. Пока же — еще
только несколько слов о том, что так хорошо известно
всем, кто в последние годы знал ее близко.
Все, что было связано с надеждой напечатать новые
произведения — полный текст Поэмы без героя и
последние циклы стихов,— все это волновало Анну Андреевну
мучительно, болезненно, не в переносном смысле,
а в самом прямом, до сердечных приступов. Каждую
очередную несбывшуюся надежду она воспринимала
как удар, после которого долго не могла оправиться.

Но переживала она свои неудачи молча, а если и говорила
об этом, то очень сдержанно и лаконично, без жалоб:
просто сообщала факт. И очень хорошо знала цену любой
даже частичной удаче: хотя бы сокращенной публикации,
хотя бы где-то кем-то заниженного тиража, хотя
бы не ее композиции журнальной подборки.
Меня иногда удивляла при этом ее сосредоточенность
на чисто литераторских, сугубо профессиональных
заботах. Лидия Корнеевна мне очень помогает, но я сама
буду держать корректуру книги,— сказала она мне однажды
с каким-то особым упором, словно ей было важно,
чтоб я это знал. (Бескорыстно-дружескую помощь Лидии
Корнеевны Чуковской, ее редакторский талант и опыт она
ценила чрезвычайно высоко.) Другое дело — и тут не
понять ее было трудно — ее обостренная реакция на всякое
искажение внутреннего смысла ее стихов. Ее огорчали,
разумеется, все опечатки; но некоторые из них она
считала нужным исправить хотя бы в тех экземплярах
книги, которые она дарила, а тем более надписывала.
А вместо каких-нибудь измененных по совету сверхбдительного
редактора стихов она могла собственноручно,
очень аккуратно вклеить листок рукописи, восстанавливающий
подлинный ее текст (и у меня есть одна такая
вклейка — Музыка). Иногда для нее было решающе
важным восстановить одно слово. Так, в книжке 1958 года
было напечатано:
Полстолетья прошло... Щедро взыскана щедрой судьбою,
Я в беспамятстве дней забывала теченье годов...
Анна Андреевна, открыв эту страницу в моем экземпляре,
с усмешкой спросила: Вы не находите, что это немножко
слишком? И, вычеркнув слово щедрой, вписала:
дивной1. В другой раз так же был ею восстановлен
конец стихотворения Ты выдумал меня. Такой на свете
нет.... Он должен звучать так:
И ты пришел ко мне, как бы звездой ведом,
По осени трагической ступая,
В тот навсегда опустошенный дом,
Откуда унеслась стихов казненных стая.
В Беге времени последняя строка иная:
Откуда унеслась стихов сожженных стая2.
Но надо тут же сказать, что не меньше, если не еще
больше ее расстраивали те искажения, которые она находила
в русских публикациях своих стихов за границей,
не говоря уже о переводах, которые почти всегда, за
немногими исключениями, возмущали ее своей грубой
небрежностью, а в иных случаях даже безграмотностью
(например, перевод стихотворения Не бывать тебе в
живых... на итальянский язык, который она мне как-то в
сердцах не поленилась перевести дословно обратно на
русский).
Какой жесткой отповедью по адресу Г. П. Струве,
1 Строка Щедро взыскана дивной судьбою — той же стилистической
природы, что и пушкинские строки в стихотворении НаполеонЧудесный
жребий совершился,
Угас великий человек
Первоначальная редакция опубликована в издании Библиотеки
поэта как вариант
главного редактора Собрания сочинений Анны Ахматовой
в Америке, откликнулась она на выход в свет первого
тома, который дошел до нее во время последней, предсмертной
ее болезни! Не знаю, успела ли Анна Андреевна
отправить за границу свою гневную критику, как она
называла написанные по этому поводу страницы, но, судя
по сохранившемуся их тексту, она со всей категоричностью
протестовала в своей авторской рецензии и против возмутившего
ее предисловия, и против самоуправства в отборе
и расположении стихов, и против приписывания ей
почему-то двух вообще не ее стихотворений, притом что
в книге отсутствуют многие стихотворения, по ее словам,
узловые в ее творческой биографии, не говоря уже
(неприятно и речь затевать,— цитирует она Некрасова)
о массе грубых ошибок, пропусков и чудовищных
опечаток.

Ее вообще часто больно задевало отношение к ней, к
ее поэзии, на Западе, то есть ошибки, неверные домыслы
и слишком поспешные выводы об ее поэтических итогах
некоторых видных итальянских и американских филологов,
которые Анна Андреевна объясняла тем, что они
слишком мало знают или, вернее, совсем не знают ее
творчества за последние 25—30 лет, но зато слишком
углубились в мемуары русских эмигрантов, иной раз
весьма сомнительной ценности (Петербургские зимы
Георгия Иванова, например). Все это ее возмущало.
Одну из таких ее вспышек я даже записал почти дословно:
Там пишут, что меня надо отнести к десятым годам,
после чего: ...ее вдохновение иссякло, и она замолчала.
Но я никогда столько и так не писала, как в сороковом
году. И я вовсе не в прошлом. Это Сологуб не смог
перейти за революцию, а я перешла. В том, что там
пишут обо мне, есть потайные ходы, я-то их знаю: было
несколько молодых поэтов при Гумилеве, которые меня
терпеть не могли. После революции они сразу уехали,
и вот теперь рассказывают... Им верят там,— как же,
ведь они русские, знают.
Парижские мемуары С. Маковского' и Г. Иванова, так
же как и американские — литератора Леонида Страховского,
она считала клеветническими по отношению
к ней и к Гумилеву, к их семейной жизни и литературной
1 Новый журнал (США), 1964, № 77
взаимосвязи, а по отношению к ней лично — в особенности,
до непонятности злостными. Обрывки фактов, отдельные
строчки стихов, выдранные из контекста для соответствующей
биографической иллюстрации, тронутая
сплетней или старческим маразмом когда-то от кого-то
услышанная фраза — все эти атрибуты мнимого правдоподобия
приводили ее в негодование, иногда даже гораздо
более бурное, чем они того, казалось, стоили.
Цену клевете Ахматова, впрочем, вообще знала давно
и, кажется, исчерпывающе. Стихотворение Клевета
1921 года всем известно (И всюду клевета сопутствовала
мне...); напомню и менее известные, не так давно
впервые опубликованные строки:
И ты мне все простишь:
И даже то, что я не молодая,
И даже то, что с именем моим,
Как с благостным огнем тлетворный дым,
Слилась навеки клевета глухая.
(1928)
Выбирая эпиграф для своей Александрины, она
недаром хотела дать такой: Из подслушанных разговоров.
Первый: Как клевета похожа на правду. Второй:
Да, на правду не похожа только сама правда.— Подслушала
Ахматова. И снова возвращалась к этому змеиному
шелесту в своей записной книжке: Нет дыма
без огня — я не знаю лучшей формулировки человеческой
подлости и низости. Этой фразой можно покрыть
какое угодно вранье, какую угодно клевету, и все сразу
становится на свое место1. А в письме к А. Ранниту,
собиравшемуся опубликовать о ней в Америке большую
работу, Анна Андреевна — под конец жизни — не могла
не сказать следующее: Мне было приятно узнать, что
Вы держитесь того же мнения, что и я, относительно
Георгия Иванова и Страховского. И, следовательно, мне
не придется еще раз испытывать ощущение, прочтя
Вашу работу, описанное в последней главе Процесса
Кафки, когда героя ведут по ярко освещенной и вполне
благоустроенной Праге, чтобы зарезать в темном сарае
(ГПБ).
Когда в Италии ее вдруг объявили в одной из солид1
Звезда, 1973, № 2
ных научных статей ученицей Кузмина, Анна Андреевна
высказалась по этому поводу в форме как бы листка из
записной книжки. Она тогда же дала мне этот листок. Вот
его текст (машинопись с ее правкой):
Москва. Ордынка.
17 апр. 19...

...Общеизвестно, что каждый уехавший из России
увез с собой свой последний день.
Недавно мне пришлось проверить это, читая статью
di Sarra обо мне. Он пишет, что мои стихи целиком
выходят из поэзии М. Кузмина. Так никто не думает уже
около 45 лет. Но Вячеслав Иванов, который навсегда
уехал из Петербурга в 1912, увез представление обо мне,
как-то связанное с Кузминым, и только потому, что Кузмин
писал предисловие к моему Вечеру (1912). Это было
последнее, что Вячеслав Иванов мог вспомнить, и, конечно,
когда его за границей спрашивали обо мне, он
рекомендовал меня ученицей Кузмина. Таким образом
у меня склубился не то двойник, не то оборотень, который
мирно прожил в чьем-то представлении все эти десятилетия,
не вступая ни в какой контакт со мной, с моей
истинной судьбой и т. д.
Невольно напрашивается вопрос, сколько таких
двойников или оборотней бродит по свету и какова будет
их окончательная роль.
Кстати сказать, свою литературную независимость
Ахматова готова была отстаивать не только по отношению
к М. А. Кузмину, но и по отношению к возглавлявшему
акмеизм Гумилеву, что, конечно, еще гораздо более
существенно. В. М. Жирмунский приводит в качестве
одной из мемуарных записей Анны Андреевны такое
характерное ее высказывание: Почему этим якобы грамотеям
не приходит в голову отметить тот, довольно,
по-моему, примечательный факт, что на моих стихах нет
никакого влияния Г[умиле]ва, несмотря на то, что мы
были так связаны, а весь акмеизм рос от его наблюдения
над моими стихами тех лет, так же, как над стихами
Мандельштама1.
1 Новый мир, 1969, № 6, с 241.
В другом листке из записной книжки1, который
я получил от Анны Андреевны тогда же, она говорит
о своей литературной судьбе подробнее:
...среди этих приемов (не слишком добросовестных)
обращает на себя внимание один: желание из всего
написанного выделить первую книгу (Четки), объявить
ее livre de chevet2 и тут же затоптать все остальное, т. е.
сделать из меня нечто среднее между Сергеем Городецким
(Ярь), т. е. поэтом без творческого пути, и Франсуазой
Саган — мило откровенной девочкой.
Дело в том, что Четки вышли в марте 1914 и жизни
им было дано два с половиной месяца. В то время литературный
сезон кончался в конце мая. Когда мы вернулись
из деревни, нас встретила — Война. Второе издание понадобилось
примерно через год, при тираже одна тысяча
экземпляров.
С Белой стаей дело обстояло примерно так же. Она
вышла в сентябре 1917 года и из-за отсутствия транспорта
не была послана даже в Москву. Однако второе издание
понадобилось через год, т. е. ровно так же, как Четки.
Третье напечатал Алянский в 1922 году1. Тогда же появилось
берлинское (четвертое). Оно же последнее, потому
что после моей поездки в Москву и Харьков в 1924 году
по постановлению ЦК, не опубликованному в печати, меня
перестали печатать4. И это продолжалось до 1939 года,
1 Эта форма здесь подчеркнута многоточием в начале и первым словом,
написанным с маленькой буквы, то есть идет как бы продолжение
каких-то записей.
2 Настольной книгой (франц.).
3 Anno Domini—два изд[ания]. Второе (берл [инское] 1923) —
одна из причин запрещения. Сноска А. А. Ахматовой, рукописная.
4 В одном из разговоров со мной Анна Андреевна уточняла: Не
понравилось стихотворение 1922 года Не с теми я, кто бросил землю. .",
то есть вторая его половина:
А здесь, в глухом чаду пожара
Остаток юности губя,
Мы ни единого удара
Не отклонили от себя.
И знаем, что в оценке поздней
Оправдан будет каждый час...
Но в мире нет людей бесслезней,
Надменнее и проще нас.

когда Сталин что-то лестное сказал обо мне. Ни одна моя
строчка не была напечатана.
Уже готовый двухтомник издательства Гессена
(Петроград) был уничтожен, брань из эпизодической
стала планомерной и продуманной (Лелевич в журнале
На посту, Перцов в Жизни искусства и т. д. ),
достигая местами 12 баллов, т. е. смертоносного шторма.
Переводы (кроме писем Рубенса, 30-й г.) мне не давали.
Однако моя первая пушкинистская работа (Последняя
сказка Пушкина) была напечатана в Звезде2. Запрещение
относилось только к стихам3.
Такова правда без прикрас. И вот что я узнаю теперь
о себе из зарубежной печати. Оказывается, после революции
я перестала писать стихи совсем и не писала их до
сорокового года. Но отчего же не переиздавались мои
книги и мое имя упоминалось только в окружении площадной
брани? Очевидно, желание безвозвратно замуровать
меня в 10-е годы имеет неотразимую силу и какой-то
для меня непонятный соблазн.
Думаю, что с этими листками из записной книжки
как-то связано одно из самых трагических в ее лирике стихотворений:
Вы меня, как убитого зверя,
На кровавый поднимете крюк,
Чтоб, хихикая и не веря,
Иноземцы бродили вокруг
И писали в почтенных газетах,
Что мой дар несравненный угас,
Что была я поэтом в поэтах,
Но пробил мой тринадцатый час...
Наверно, Анна Андреевна могла бы и пренебречь тем,
как о ней судят за границей. То, что писали о ней там
недобросовестные мемуаристы и недостаточно осведомлен1
Мы не можем сочувствовать женщине, которая не знала, когда
ей умереть,— писал Перцов, и это самая приличная фраза из его
статьи (Жизнь искусства, 1925),— добавила позднее Анна Андреевна.
2 Кстати сказать, свою первую в жизни рецензию я написал на
эту статью Ахматовой. Она была опубликована в московской немецкой
газете Moskauer Rundschau за 1933 г.
3 Второй антракт (1946—1958), к счастью, можно не пояснять.
Все ясно само собой (Примечание А. А. Ахматовой, автограф.)
ные литературоведы, было в конце концов явлением
вторичным, следствием, а не сущностью. Свою трагедию
она видела в том, что ее, в сущности, не знают как
поэта и в ее родной стране, что читатели судят и будут
судить о ней только по ее прошлому, что им так и останутся
неизвестными новые этапы ее творчества, что они
невольно ее замуруют в 10-е годы.
Поэма без героя печаталась первоначально в
журналах только отдельными кусками; даже в сборнике
Бег времени отсутствует вся важнейшая вторая ее
часть — Решка, без которой восприятие ее как художественного
целого, конечно, невозможно. Целый ряд
новых и старых стихотворений оставался неопубликованным.
Из Бега времени, как говорила мне Анна Андреевна,
было изъято около 700 строк (этот праздник стоил
ей очередного инфаркта). Впоследствии многие из них
были напечатаны, как и Поэма без героя, в книге Избранное
1974 года, Стихи и проза 1976 года — тиражом
в 200 000 экземпляров (это издание было повторено
таким же массовым тиражом), Стихотворения и поэмы
1976 года и 1977 года в серии Библиотека поэта. Состоялся
целый ряд публикаций в журналах и альманахах
60—70-х годов. Вышел в свет и хорошо составленный, со
вкусом изданный небольшой сборник стихов Ахматовой в
серии Библиотека школьника. Теперь выходят все новые
и новые издания, тиражи исчисляются уже миллионами.
Но все они — уже посмертные. Она так и не увидела
в печати многое из того, что было важной частью
ее гражданской поэзии, ее откликом времени, той высшей
ступенью творчества, без которой ее поэтический облик
и путь неминуемо предстают искаженными. Вот на что
наслаивалось западное небрежение, оскорбляя ее каждой
очередной выдумкой и каждым новым свидетельством
ученой близорукости.

Как могла она примириться с тем, что современный
молодой читатель воспринимает ее лирику как нечто раз
и навсегда сложившееся, внутренне неподвижное и уже
исторически отдаленное, а эпоса ее просто не знает совсем,
в то время как ею за долгие годы молчания был пройден
такой невероятный — почти залетейский, как она, бывало,
говорила,— путь поэта к новому слову, к новым
смыслам и новым ритмам своей эпохи?
В ее записной книжке я прочитал как будто прямо
об этом: Так проходит десять лет. И, принявшая опыт
этих лет — страха, скуки, пустоты, смертного одиночества,
в 1936-м я снова начинаю писать, но почерк у меня изменился,
но голос уже звучит по-другому. А жизнь приводит
под уздцы такого Пегаса, который чем-то напоминает
апокалипсического Бледного коня или Черного коня из
тогда еще не рожденных стихов. Возникает Реквием
(1935—1940). Возврата к первой манере уже не может
быть. Что лучше, что хуже, судить не мне. 1940 — апогей.
Стихи звучали непрерывно, наступая на пятки друг другу,
торопясь и задыхаясь: разные-и иногда, наверно, плохие.
Она порой приходила в отчаяние. Когда в 1960 году
готовилась к выпуску книжка ее стихов, несколько более
полная по сравнению с двумя предыдущими (1943 и
1958 гг.), но опять ограниченная избранным, опять в
основном переиздание старого, Анна Андреевна писала
в одном из своих писем: Последнее время я замечаю
решительный отход читателя от моих стихов. То, что я
могу печатать, не удовлетворяет читателя. Мое имя не
будет среди имен, которые сейчас молодежь (стихами
всегда ведает молодежь) подымет на щит. Хотя сотня
хороших стихотворений существует, они ничего не спасут.
Их забудут. Останется книга посредственных, однообразных
и уж конечно старомодных стихов. Люди будут
удивляться, что когда-то в юности увлекались этими
стихами, не замечая, что они увлекались совсем не
этими стихами, а теми, которые в книгу не вошли. Эта
книга будет концом моего пути. В тот подъем и интерес
к поэзии, который так бурно намечается сейчас, я не
войду, совершенно так же, как Сологуб не переступил
порог 1917 года и навсегда остался замурованным в 1916.
Я не знаю, в какой год замуруют меня,— но это не так
уж важно.
И не об этом ли идет речь в неоконченном стихотворении
1956 года1.
Я иду навстречу виденью,
И борюсь я с собственной тенью —
Беспощаднее нет борьбы.
Рвется тень моя к вечной славе,
ГПБ, ф 1073, оп 1, № 487
Я как страж стою на заставе
И велю ей идти назад...
Ее сосредоточенность на своей литературной судьбе
в последние годы, вероятно, могла иногда показаться
даже чрезмерной. Но только на поверхностный взгляд.
В ее творческом самосознании не было эгоцентризма, она
никогда не замыкалась в себе и не ставила себя выше
других. Судя по многим ее высказываниям, которые мне
приходилось слышать, Ахматовой вообще было свойственно
видеть себя как поэта не отдельно и отнюдь не на
пьедестале, а в ряду других поэтов своего времени.
От Блока, Маяковского, Хлебникова, Мандельштама,
Пастернака, Цветаевой — до Твардовского, Заболоцкого,
Ольги Берггольц, Марии Петровых, Арсения Тарковского,
до молодого поэтического окружения ее последних лет.
Вряд ли она сомневалась в том, что у нее есть свое
место в истории поэзии XX века. Но вот ведь почему-то
совсем не любила, когда ее сверхпочтительно встречали
как живого классика, обычно отвечала на подобные
декларации юмором или каким-нибудь нарочито житейским
прозаизмом. Она не могла не думать о том, в чем
сейчас непосредственно выражается ее участие в литературной
жизни страны, о том, как воспринимается читателем,
особенно молодым, новое в ее стихах, в ее последней
заветной поэме. Отсюда и протест против возможных
искажений и перекосов ее творческой биографии.

По какой-то косвенной связи с мыслями о своей
литературной судьбе Анна Андреевна в последнее время
делала иногда что-то вроде предварительных заготовок
не то для своей автобиографии, не то для тех, кто захотел
бы когда-нибудь написать о ней правду. Так мне,
по крайней мере, казалось, когда она неожиданно давала
мне (и не мне одному, наверно) разрозненные листки
машинописи с правкой и дополнениями, сделанными
ею от руки: то это был полный хронологический список
ее выступлений, начиная с первого публичного чтения
стихов в 1913 году (вместе с Блоком и Игорем Северяниным),
то перечень ее иконографии, с указаниями, где
что хранится, то какие-нибудь листки из дневника и т. п.
Собиралась она дать мне и список всех своих адресов —
где и когда она жила, но не успела это сделать. Как нечто
существенное дала короткую критическую статью В. Хода1936
г
севича о Четках. Изредка кое-что и рассказывала о себе
в детстве и юности.
Надо сказать, что Анна Андреевна вообще была
скупа на воспоминания, а уж на подробности своей
ранней биографии — в особенности. Мне довелось услышать
от нее только обрывки, клочки. Я ее никогда в этом
смысле не неволил, хотя очень любил, когда за явлением,
всегда остававшимся немного таинственным, за слитным
нераздельно именем поэта — Анна Ахматова — вдруг
начинал вырисовываться образ живой и по-живому
неожиданный.
Сначала — девочка, южанка по рождению (Большой
Фонтан недалеко от Одессы, дача Саракини — у самого
моря), но уже в раннем детстве переехавшая с родителями
в Царское Село. Отец — Андрей Антонович Горенко
— был тогда инженер-механиком флота, мать —
Инна Эразмовна Стогова — в молодости принадлежала
к кружку, связанному с Народной волей, от нее — ранняя
приверженность к поэзии Некрасова наряду, как это ни
странно, с Державиным. От прабабушки со стороны
матери — татарской княжны Ахматовой — идет знаменитый
псевдоним (Анна Андреевна рассказывала, что
какого-то ее предка по имени Ахмат или Ахмет на
протяжении столетий анафематствовали в московском
Воскресенском монастыре, поминая татарские нашествия).
В мрачноватой царскосельской квартире Горенко на
углу Безымянного переулка и Широкой улицы из-за
тяжелого характера отца атмосфера часто сгущается,
девочке живется невесело, одиноко. Дружит она, кажется,
только со старшим братом Андреем (у нее были три
сестры и два брата) и со своей соседкой Валей Тюльпановой.
Но пока она еще маленькая, ей приходится чинно
гулять по паркам с гувернанткой-француженкой. Девочка
ноет, что ей ску-учно-о, на что следует невозмутимый
и неизменный ответ: Не понимаю, почему? Есть
столько занятий. Вы можете, например, нарвать цветов
и возложить их на могилу собак Ее величества,— ответ,
от которого становится уже нестерпимо тошно. Но, к
счастью, летние месяцы семья Горенко часто проводит
в Крыму, под Севастополем. Здесь можно без всякого
надзора, без удержу, часами плескаться в море, заплывать
бог знает куда, чувствуя себя как дома в морской
стихии, с полной готовностью откликаясь на чье-нибудь
досужее предложение: Девочка, а ну нырни, достань
гривенник! А совсем рядом — развалины древнего Херсонеса
и первое, острое, потом на всю жизнь незабываемое
ощущение живой, а не сказочной античности.
И снова — Царское Село, надолго, до шестнадцати
лет; вскоре уже с гимназией, с тайными попытками
стихов, с первой, еще более тайной, любовью (еще не
Гумилев, другой, далекий), с первыми бессонными ночами
над Братьями Карамазовыми, с первой, навсегда
близкой подругой Валерией Тюльпановой — в замужестве
Срезневской. ...А юность была как молитва воскресная—
это ей, в стихотворении 1913 года, и ей же, ее
памяти, посвящено одно из самых глубоких, самых
совершенных последних стихотворений — Почти не может
быть,— ведь ты была всегда....

Анна Андреевна показывала мне выцветшие любительские
фотографии. На одной из них было Слепнево,
небольшая гумилевская усадьба в Бежецком уезде
Тверской губернии; одноэтажный деревенский дом, с мезонином,
крылечком и большой террасой, кругом довольно
голо (Но все мне памятна до боли // Тверская скудная
земля...). Что-то было сказано об этом Слепневе и о
жизни там совершенно в духе ее тогдашних стихов,—
светлое, летнее томление почувствовалось. Запомнилась
фраза: Ведь мы были совсем еще детьми, гимназистами,
когда пришла эта любовь (об этом потом — в стихах:
В ремешке пенал и книги были...). О том, что очень
скоро все кончилось. Остались стихи. За границей пишут
нелепости о ревности Гумилева к ее стихам, сочиняют
небывальщины о том, как он их высмеивал или как он
их стеснялся. И это говорится о поэте, который в
стихотворении 1914 года, находясь в то время в действующей
армии, писал как о чем-то самом для него дорогом:
А ночью в небе древнем и высоком
Я вижу записи судеб моих
И ведаю, что обо мне далеком
Звенит Ахматовой сиренный стих1.
' В так называемой Полосатой тетради (В ста зеркалах) Анна
Андреевна записала эти строки из стихотворения Священные плывет
и тают ночи.. с примечанием к слову сиренный: . аи voix de Sirene
(Villon) — .голосом Сирены (Вийон).
Другие утверждают, что Гумилев считал ее своей
ученицей, и только. Все это ерунда. Он взял меня
в акмеизм, и этим одним все сказано.
Однако свою независимость от поэзии Гумилева Анна
Андреевна подчеркивала не раз, в частности и в разговорах
со мной. Здесь, кажется, уместно вспомнить одну
деталь их творческих взаимоотношений, сохранившуюся
в письме. Всем, наверно, памятен конец стихотворения
1915 года Ведь где-то есть простая жизнь и свет...:
Но ни на что не променяем пышный
Гранитный город славы и беды,
Широких рек сияющие льды,
Бессолнечные, мрачные сады
И голос Музы еле слышный.
Получив от Анны Андреевны на фронте это стихотворение
вместе еще с одним, тогда же написанным (Не
хулил меня, не славил...), Гумилев тут же написал ей:
Стихи твои, Аничка, очень хороши, особенно первое,
хотя в нем есть неверно взятые ноты, например, строка
пятая и вся вторая строфа; зато последняя строфа
великолепна; только описка? Голос Музы еле слышный...
Конечно, ясно или внятно слышный надо
было сказать. А еще лучше — так далеко слышный.
Далее в том же письме он пишет: В первом стихотворении
очень хороша (что ново для тебя) композиция. Это мне доказывает,
что ты не только лучшая русская поэтесса, но
и просто крупный поэт.
Ахматова ничего менять не стала. В те годы, годы
войны, ее лирика впервые становилась гражданственной,
в нее вплелись ноты плача, отклики великой народной
беды. Для нее война с самого первого дня стала всепоглощающей
катастрофой, своей и общей неизбывной трагедией.
Вспомним ее стихи, написанные через год,
летом 1916-го, и названные ею Памяти 19 июля 1914 —
памяти первого дня войны:
Мы на сто лет состарились, и это
Тогда случилось в час один:
Короткое уже кончалось лето,
Дымилось тело вспаханных равнин.
Вдруг запестрела тихая дорога,
Плач полетел, серебряно звеня...
Закрыв лицо, я умоляла бога
До первой битвы умертвить меня.
Из памяти, как груз отныне лишний,
Исчезли тени песен и страстей.
Ей — опустевшей — приказал всевышний
Стать страшной книгой грозовых вестей.

Ее прежняя Муза в это время впервые явилась ей
в дырявом платке. Могла ли она ясно или внятно
расслышать тогда ее голос?..
Кстати, даже первые скромные литературные гонорары
Анны Андреевны были, по-видимому, не безразличны
для довольно напряженного семейного бюджета молодых
Гумилевых. Сохранилось ее письмо к Гумилеву от 17 июля
1914 года, из которого это ясно видно. В том же письме
говорится и об акмеизме, отнюдь не в ученическом
тоне. Вот его текст:
Милый Коля, мама переслала мне сюда твое письмо,
Сегодня уже неделя, как я в Слепневе.
Становится скучно, погода испортилась, и я предчувствую
раннюю осень. Целые дни сижу у себя на
диване, изредка читаю, но чаще пишу стихи. Посылаю тебе
одно сегодня, оно, кажется, имеет право существовать.
Думаю, что нам будет очень трудно с деньгами осенью.
У меня ничего нет, у тебя, наверно, тоже. С Аполлона получишь
пустяки. А нам уже в августе будут нужны несколько
сот рублей. Хорошо, если с Четок что-нибудь получим.
Меня это все очень тревожит. Пожалуйста, не забудь,
что заложены вещи,— если возможно, выкупи их и
дай кому-нибудь спрятать.
Будет ли Чуковский читать свою статью об акмеизме
или лекцию? Ведь он и это может. С недобрым чувством
жду июльскую Русскую мысль. Вероятнее всего, там
свершит надо мной страшную казнь Valere'. Но думаю
о горчайшем, уже перенесенном, и смиряюсь.
' Вероятно, Валерий Брюсов. Рецензия на Четки в Русской
мысли в 1914 г. не появилась, ее вытеснили из журнала события вскоре
начавшейся мировой войны. Летом 1915 г. в Русской мысли появилась
большая статья о поэзии Ахматовой, принадлежавшая Н. В. Недоброво
(о ней см. во 2-й части книги).
Пиши, Коля, и стихи присылай.
Будь здоров, милый!
Целую
твоя Анна
Левушка здоров и все умеет говорить.
Подошла я к сосновому лесу.
Жар велик, да и путь не короткий.
Отодвинул дверную завесу,
Вышел седенький, светлый и кроткий.
Поглядел на меня прозорливец
И промолвил: Христова невеста!
Не завидуй удаче счастливиц,
Там тебе уготовано место.
Позабудь о родительском доме,
Уподобься небесному крину,
Будешь, хворая, спать на соломе
И блаженную примешь кончину.
Верно, слышал святитель из кельи,
Как я пела обратной дорогой
О моем несказанном веселье,
И дивяся, и радуясь много.
Анна Ахматова
Дарница, 1914.
Лето.
Были у нас разговоры и о гибели Гумилева. Анна
Андреевна была убеждена в его полной политической
невиновности, в том, что он был непричастен к активной
контрреволюции. Она верила в то, что правда о нем
в конце концов непременно восторжествует и что будет
это скоро (она считала, что где-то это уже давно знают,
но не предают гласности). И еще помню, как она сказала:
Выдумывают о нем много. А в чем состоит правда
о нем? Писал прекрасные стихи, храбро воевал и погиб
бесстрашно.
В 20-х годах она много сделала для того, чтобы
собрать воедино все рассеянное по частным архивам его
поэтическое наследие, а также воспоминания о нем,—
главным образом с помощью П. Н. Лукницкого, М. Л. Лозинского
и Л. В. Горнунга.
Об акмеизме Анна Андреевна говорила и не только в
связи с Гумилевым. Ни о программе, ни о теории, ни о содержании
этого направления русской поэзии 10-х годов
речи не было Но в разговоре у нее и теперь еще мелькало:
Мы, акмеисты ., у нас в Цехе поэтов..., наш Гиперборей1..

— и по временам слышались отголоски старой
вражды с символизмом.
На одном ее листке из дневника я позднее нашел
такую запись: XX век начался осенью 1914 г. вместе
с войной, так же, как XIX начался Венским конгрессом.
Календарные даты значения не имеют. Несомненно,
символизм — явление XIX века. Наш бунт против символизма
совершенно правомерен, потому что мы чувствовали
себя людьми XX в. и не хотели оставаться в предыдущем
(ГПБ).
К поэтам-символистам старшего поколения Анна
Андреевна относилась отчужденно. О Брюсове отзывалась
почти всегда враждебно и уничижительно. О Зинаиде
Гиппиус — все-таки с учетом ее таланта и ума, но не
без иронии по поводу экстравагантных шляп, покровительственного
тона литературной grande dame и т. п.
(они однажды встретились в артистической на каком-то
вечере, где обе читали стихи, и Гиппиус, самоуверенная
как всегда, явно решила выдвигать, как тогда говорили,
лансировать начинающую, в чем, впрочем, не оказалось
никакой нужды). У Вячеслава Иванова, на знаменитой
башне, была, кажется, только несколько раз
и очень скучала. К стихам его потом, через много лет,
возвращалась — из любопытства, но так ничего для
себя из них не почерпнула. Исключение она делала только
для Зимних сонетов 1919—1920 годов — этот
цикл стихов Вяч. Иванова, так же как и его статьи
о поэзии, она высоко ценила2. Несколько по-иному
она относилась к Сологубу: случайных выступлений у
Ахматовой не бывало, а в ее списке, о котором я упоминал,
значатся приветствие Сологубу от имени ленинградских
' Журнал, издававшийся под ред М Л Лозинского в 1912—1913гг.
в Петербурге, в котором печатались преимущественно поэты-акмеисты
См Аверинцев С С Поэзия Вячеслава Иванова — Вопросы
литературы, 1975, № 8
поэтов и чтение стихов на вечере его памяти. Известно
посвященное ему четверостишие 1912 года. Об Андрее
Белом говорила хоть и холодно, но уважительно и
жалела, что его у нас совсем не знают теперь. В этом
она, впрочем, ошибалась Никакого отклика поэзии Белого
у нее быть, конечно, не могло. Да и что в этом
удивительного, если вспомнить, что даже у Блока, в
Снежной маске, ее настораживала звездная арматура1.
Что же касается ее отношения к Иннокентию Анненскому,
то оно менее всего определялось его символизмом.
Вот полный текст ее стихотворения 1945 года:
УЧИТЕЛЬ
(Отрывок одной из сожженных поэм)2
Памяти Иннокентия Анненского
. .А тот, кого учителем считаю,
Как тень прошел и тени не оставил,
Весь яд впитал — всю эту одурь выпил
И славы ждал Он славы не дождался,—
Он был предвестьем, предзнаменованьем
Всего, что с нами после совершилось,
Всех пожалел, во всех вдохнул томленье —
И задохнулся ..
Анна Андреевна была убеждена, что сама жизнь
показала воочию, насколько значительнее для русской
поэзии XX века оказались в конечном итоге и акмеизм
и футуризм по сравнению с символизмом,— разумеется,
выделяя при этом особое место Блока. Она с горячностью
говорила о преодолении символизма обоими этими течениями.
Но что же тогда сказать нам, сегодняшним
читателям Ахматовой и Мандельштама, Маяковского
и Пастернака, о результатах и масштабах другого преодоления
— их собственного освобождения от той акмеистической
или футуристической скорлупы, из которой
каждый из них когда-то вышел? .
Поздняя осень 1965 года. Я провожаю Анну Андреевну
из Курсового переулка на Ордынку, как всегда, в такси;
1 Свидетельство Д Е. Максимова в упоминавшейся выше его
статье Ахматова о Блоке (Звезда, 1967, № 12)
2 В начале века Поэма начиналась строкой Гаагский голубь
реял над вселенной

мы сидим рядом, и я вдруг вижу, как она запрокидывает
голову с выражением такой безмерной усталости, такого
изнеможения, что у меня сам собой вырывается
глупый вопрос: Устали? И вместо обычного категорического
отрицания вдруг слышу: А вы как думаете? —
и по интонации понимаю, что речь идет не о сегодняшней
ее усталости, а о другой, накопленной годами.
В последние годы Москва ей давалась нелегко, а без
приездов в Москву, и на долгий срок, она не могла жить.
Жизнь в Ленинграде и в Комарове была у нее поневоле
замкнутой. Правда, и там у нее было к кому пойти и кого
принять у себя. Но Москва давала ей возможность гораздо
более широкого общения с людьми, которое становилось
для нее все более необходимым, а кроме того, ей было
нужно приезжать сюда периодически по своим литературным
делам, да и работать она здесь иногда любила;
во всяком случае, многие свои переводы откладывала
до Москвы. Думаю, что в Москве она все-таки меньше
ощущала свое одиночество.
Но московский быт ее в последние годы становился
все более трудным, как ни старались его скрасить и
облегчить такие преданные ей московские друзья, как
Э. Г. Герштейн, как Н. Н. Глен, Л. Д. Стенич-Большинцова,
М. С. Петровых, у которых она живала особенно
подолгу с тех пор, как на длительный срок отпала Ордынка
из-за тяжелой болезни Н. А. Ольшевской, ближайшего
ее друга на протяжении многих лет. Были у нее и другие
пристанища в Москве, где она могла рассчитывать на
радушный прием. Но ведь так или иначе все это было
в гостях, со всеми отсюда вытекающими и неизбежными
неудобствами. Усугублялось с годами и то, что Пастернак
когда-то называл ахматовкой,— самые гостеприимные
хозяева начинали иногда добродушно подсчитывать
звонки, которых бывало по 20—30 в день и на которые
им часто приходилось отвечать за Анну Андреевну; ее
посетители сменяли один другого бесконечной чередой,
и нужно было все-таки хоть как-то помогать ей их принимать;
да и посильно оберегать ее от чрезмерного
утомления тоже надо было. Она бывала легкомысленной
по отношению к своему нездоровью, а между тем оно
давало о себе знать все более и более тревожными звонками,—
с валидолом и нитроглицерином она уже не расставалась,
задыхания ее повторялись все чаще, приходилось
иногда вызывать и неотложку. Она не жаловалась
никогда, в крайнем случае могла сказать о себе: Я
что-то стала совсем плохая, но и это мимоходом. Правда,
один раз, когда я ее спросил, бывают ли у нее неприятные
ощущения в сердце, она мне ответила не очень похоже
на себя: Только эти ощущения у меня и бывают. Но
тоже очень спокойно.
Анна Андреевна в Москве бывала всегда, что называется,
окружена. Друзья заботились о ней, каждый
по-своему, не выпускали ее надолго из поля зрения,
старались облегчить ее жизнь. Но то ли потому, что их
было много и усилия их, естественно, не координировались,
то ли еще почему-нибудь, но только как-то выходило
так, что самый элементарный уход, в котором она нуждалась
просто уже в силу возраста и болезни, везде, и дома,
в Ленинграде, и в гостях, в Москве, подолгу отсутствовал.
В Ленинграде она была дома, а все-таки жила
она там бездомной.
Никого нет в мире бесприютней
И бездомнее, наверно, нет...
Это она сказала о себе недаром. Подумать только, как
много лет она прожила странницей, не у себя, а в чьихто
комнатах и квартирах, чужих с самого начала или
вскоре становившихся для нее чужими. По какой-то
странной иронии судьбы были среди этих ее пристанищ
и пышные петербургские дворцы — Мраморный, Шереметевский
(этот—надолго), князей Волконских на
бывшей Сергиевской улице. Только всегда почему-то это
были дворцовые служебные помещения и всегда — с голыми
стенами, нищенской рухлядью, холодом, голодом,
неуютом.
Это ведь в Шереметевском дворце родились у нее
когда-то такие строки:
Осторожно подступает,
Как журчание воды,
К уху жарко приникает
Черный шепоток беды —
И бормочет, словно дело
Ей всю ночь возиться тут:
Ты уюта захотела,
Знаешь, где он — твой уют?

А прощалась она через много лет с этим знаменитым
Фонтанным домом еще горше:
Особенных претензий не имею
Я к этому сиятельному дому,
Но так случилось, что почти всю жизнь
Я прожила под знаменитой кровлей
Фонтанного дворца... Я нищей
В него вошла и нищей выхожу...
В Москве на Ордынке была каморка, всегда для нее
готовая, но тоже далеко не своя. И многие бывали
ей в Москве рады, но ее неприкаянность и здесь оставалась
в полной силе. Ну, что скрывать? Ведь бывали
же случаи, когда по тем или иным объективным
причинам ей приходилось слышать даже от очень доброжелательных
и немало для нее сделавших людей, что
надолго они принять ее в Москве не могут, а в то же
время она отлично знала, что и в ленинградском доме
ее не ждет ничего хорошего. При этом ей, в ее годы, все
труднее становилось зарабатывать на жизнь бесконечными
переводами, чтобы хоть в этом отношении не только ни
от кого не зависеть, но еще и помогать близким ей
людям. Однажды я от нее услышал такое: Ничего не
имею против больницы. Больница мне полагается, у меня
на нее все права. Да, если подумать об этом обо всем,
да еще вспомнить разные предыстории и подоплеки, можно
понять, отчего она чувствовала себя под конец жизни такой
усталой. Как-то я пришел к Анне Андреевне и стал
рассказывать, как трудно живется одной из писательских
вдов, под впечатлением моей встречи с ней. Реакция на
этот рассказ была совсем неожиданной: Всех-то вы старух
жалеете, кроме меня... А ведь мне тоже нелегко, работаю
через силу.
Чем же все это преодолевалось? Усилием воли? Или
давней привычкой к терпению? Может быть, и этим, но
только отчасти. Поражала и не могла не поражать в
этой старой, уже малоподвижной физически, больной
и усталой женщине какая-то все возраставшая напряженность
духовной жизни, какое-то непрерывное торжество
духа творчества над старостью, над болезнями, над
бездомностью и мало ли еще над какими невзгодами.
Ведь за последние годы она ни разу не приезжала
в Москву без стихов, и каких стихов! Здесь не место для
углубления в эту тему, но достаточно сказать, что почти
каждое новое ее стихотворение являло собой новую
Ахматову, казалось неожиданностью и в то же время
было продолжением ее поэтического пути, который так
до конца и остался путем восхождения.
Примеры тут не нужны, лучше просто взять книгу
и читать подряд ее стихи последних лет. Но одно стихотворение
почему-то особенно настойчиво напоминает
о себе в связи с вышесказанным:
Вот она, плодоносная осень!
Поздновато ее привели.
А пятнадцать блаженнейших весен
Я подняться не смела с земли.
Я так близко ее разглядела,
К ней припала, ее обняла,
А она в обреченное тело
Силу тайную тайно лила.
Одно из самых пронзительных откровений ахматозской
поздней лирики, это восьмистишие звучит, даже когда
читаешь его не вслух, а про себя. Не потому ли, что его
горький смысл так безраздельно слился с биеньем его
ритма, с гармонией его инструментовки: короткий, как
будто учащенно пульсирующий анапест; много раз,
вероятно, бессознательно и в то же время так уверенно
повторенные всего в восьми строчках звуки н — л. Ничего
заранее придуманного и ничего случайного. И все проще
простого. Неяркие рифмы и, кажется, самые обычные
слова. А под ними — безмерная глубина. Наверно, это
тоже из тайн ремесла.
Я часто вспоминаю, вернее всегда помню, один коротенький
рассказ про Анну Андреевну, который я однажды
слышал от Любови Давыдовны Стенич-Большинцовой.

Когда она впервые приехала к ней в Комарове, чтобы
Анна Андреевна не оставалась там одна, и спали они в
одной комнате, первые ночи она подолгу не могла заснуть,
потому что Анна Андреевна во сне все время не то что-то
бормотала, не то пела. Слов нельзя было различить —
только ритм, совершенно определенный и настойчивый:
Казалось, она вся гудит, как улей.
Можно очень ясно представить себе, чем она жила
в эти свои трудные, неспокойные последние годы, хотя
бы по одному обрывочному листку из дневника. В этой
беглой записи на листке случайной, почему-то синей
бумаги, без начала и конца, уместилось, кажется, все:
и время, и пространство, и память хищная, и острота
предчувствий, и тайные глубины вскопанного одиночеством
самосознания, а главное —^непрерывный, непрекращающийся
поток стихов, которые приходится, как
всегда, гнать, пока не придет настоящая строка:
ИЗ ДНЕВНИКА
24 дек [абря] 1959 (европ [ейский]
Сочельник.)
...Легкая метель. Спокойный, очень тихий вечер. Т.
ушла рано — я все время была одна, телефон безмолвствовал.
Стихи идут все время, я, как всегда, их гоню, пока
не услышу настоящую строку. Весь декабрь, несмотря
на постоянную боль в сердце и частые приступы, был
стихотворным, но Мелхола еще не поддается, т. е.
мерещится что-то второстепенное. Но я ее все-таки одолею.
Попытки писать воспоминания взрывают неожиданно
глубокие пласты прошлого, память обостряется почти
болезненно: голоса, звуки, запахи, люди, медный крест
на сосне в Павловском парке и т. п., без конца. Вспомнила,
например, что сказал Вяч. Иванов, когда я в первый
раз читала у него стихи, а это было в 1910 году, т. е. пятьдесят
лет тому назад1.
От всего этого надо беречь стихи.
Последние дни я все время дополнительно чувствую,
что где-то что-то со мной случается. По какой линии,
это еще не ясно. То ли в Москве, то ли еще где-нибудь
что-то втягивает меня, как горячий воздух огромной
печи или винт парохода.
29-го еду с Ириной2 в Дом творчества в Комарове —
1 В одной из записных книжек об этом говорится следующее
(очевидно, в опровержение очередных вымыслов западных мемуаристов):
На самом деле было так. Н С. [Гумилев] после нашего возвращения
из Парижа (летом 1910) повел меня к В. Иванову Он спросил, пишу
ли я стихи (в комнате были только мы втроем), и я прочитала ему И KOI -
да друг друга проклинали (1909) и что-то еще (кажется, Пришли и
сказали ) Он кисло улыбнулся и сказал: Какой густой романтизм,
что по-тогдашнему было весьма сомнительным комплиментом.
2 И. Н П\нина.
всего на 10 дней. Может быть, отдышусь,— вернее, нет.
...Всем известно, что есть люди, которые чувствуют
весну с рождества. Сегодня, мне кажется, я почувствовала
ее, хотя еще не было зимы. С этим связано так много
чудесного и радостного, что я боюсь все испортить, сказав
кому-нибудь об этом. А еще мне кажется, что я как-то
связана с моей корейской розой, с демонской гортензией
и всей тихой черной жизнью корней. Холодно ли им
сейчас? Довольно ли снега? Смотрит ли на них луна?' Все
это кровно меня касается, и я даже во сне не забываю
о них (ГПБ).
Одна из последних наших встреч произошла в марте
1965 года — у Елены Сергеевны Булгаковой, когда исполнилось
двадцать пять лет со дня смерти Михаила Афанасьевича
и она собрала у себя несколько его и своих
близких друзей. Близким другом Булгакова Анна Андреевна,
впрочем, не была. Она с ним была связана иначе:
постоянным интересом друг к другу, незыблемым взаимным
доверием и уважением. Анна Андреевна не раз приходила
к Булгакову в Нащокинский переулок за советом и за
помощью в самые тяжелые для нее времена. Бывала
она у него и просто в гостях, но редко. Дьяволиаду и
Роковые яйца, повесть о Мольере и пьесу Мольер
(Кабала святош), не говоря уже о Белой гвардии,
Днях Турбиных, Беге,— все это она отлично знала,
судя по точности отдельных припоминаний, и высоко ценила.

Но самое большое впечатление на нее произвел,
по-моему, роман Мастер и Маргарита, который давала
ей читать в 43-м году в Ташкенте Елена Сергеевна.
Ф. Г. Раневская запомнила, что, прочитав последнюю из
евангельских глав, она ей сказала: Это гениальный писатель.
Потом она этот роман перечитывала — тогда все
еще в рукописи — у Елены Сергеевны в Москве и, кажется,
еще сильнее была им захвачена.
К Елене Сергеевне у нее за долгие годы знакомства
сложилось отношение совершенно особое. В Ташкенте, где
они особенно сблизились, она посвятила ей стихотворение
Хозяйка, может быть как-то связанное с образом Маргариты
из булгаковского романа:
' Это все — о будке в Комарове.— В. В
В этой горнице колдунья
До меня жила одна:
Тень ее еще видна
Накануне новолунья.
Тень ее еще стоит
У высокого порога,
И уклончиво и строго
На меня она глядит.
Я сама не из таких,
Кто чужим подвластен чарам,
Я сама... Но, впрочем, даром
Тайн не выдаю своих.
Хотя почти всякий раз, когда мы встречались после
длительного перерыва, Анна Андреевна чуть ли не прежде
всего меня спрашивала о ней (Как живет Булгакова? —
почему-то всегда по фамилии), а с Еленой Сергеевной мы
были близкими друзьями, думаю, что я далеко не все знаю
об их отношениях. Но всегда чувствовалось, что со стороны
Анны Андреевны это нечто большее, чем симпатия,
уважение. По-моему, ее к ней всегда влекло какое-то чувство
духовной близости. Что же касается чар, то обаяние
личности Елены Сергеевны было настолько сильным,
что не поддаться ему было действительно трудно даже
самому замкнутому человеку. Я никогда не встречал подобного
соединения бескомпромиссно правдивой прямоты
с такой душевной чуткостью. Сколько раз ее трудная судьба
переходила в трагедию, какие непереносимые удары сыпались
на ее бедную голову (самых близких людей она похоронила!)
и каким только чудом возрождалась ее способность
так заразительно радоваться жизни, верить в людей
и привлекать их к себе своей добротой, своим острым,
живым умом, своей победительной, казалось, неподвластной
времени женственной грацией! Какая-то удивительная
легкость обшения с ней, которая возникала буквально уже
на пороге ее дома даже для тех, кто приходил к ней
впервые, была, в сущности, только следствием мгновенно
рождавшегося к ней доверия. У нее в доме (теперь уже не в
Нащокинском, а у Никитских ворот), в светлой маленькой
кухне, где для вас, как бы вы ни отбивались, тут же что-то
непременно поджаривалось или кипятилось на плите и где
в это же время без всяких слов угадывалось ваше душевное
состояние, легко было почувствовать себя вдруг раскованным,
свободным.
Доверие к ней Анны Андреевны было безграничным.
Я знаю, что были какие-то сокровенные темы, на которые
ей иногда надо было говорить именно и только с ней. Знаю
и то, как много для нее значил тот подвиг верности
однажды данному слову, который взяла на себя жена Булгакова:
сделать его творчество всеобщим достоянием, чего
бы ей это ни стоило, посвятить этому долгу всю свою
жизнь.
И для Елены Сергеевны Ахматова значила в жизни
много, очень много, и как поэт, и как человек. Особенно с
того незабвенного для нее дня, вскоре после смерти Михаила
Афанасьевича, когда она пришла к ней совершенно
неожиданно, со своим стихотворением, посвященным его
памяти (она его включала в свой цикл Венок мертвым).
Елена Сергеевна рассказывала мне, как это было. Когда
она открыла ей дверь, Анна Андреевна сразу, еще в передней,
сказала ей, с чем она к ней пришла. И добавила,
что эти стихи пока придется просто запомнить. Но это
оказалось совсем не просто, потому что у Елены Сергеевны,
при ее отличной вообще памяти, всегда, всю жизнь была
злосчастная память на стихи,— запоминать их она не
умела. При виде ее слез Анна Андреевна сначала тоже растерялась,
но тут же сказала, что это ничего, что она
будет повторять ей строфу за строфой столько раз, сколько
понадобится, что не уйдет, пока она все не запомнит. И с
тех пор много лет эти стихи так и оставались только
в их памяти. (Единственное исключение было потом сделано
Еленой Сергеевной для меня; я запомнил их уже
с ее голоса. Анне Андреевне было об этом, конечно, сообщено.)

И вот теперь, когда мы собрались в булгаковском
доме через двадцать пять лет, Елена Сергеевна, зная,
что стихотворение Памяти Булгакова уже обещано для
сборника воспоминаний о нем, стала просить Анну Андреевну
(а за ней и мы все) прочитать его за столом.
И вот мы наконец слушаем то, что теперь так широко известно:
Вот это я тебе взамен могильных роз...
В тот же вечер, когда я провожал ее домой, то есть в
Сокольники к Л. Д. Большинцовой, у которой она тогда
жила, и думал о том, как это она сейчас будет подниматься
на пятый этаж без лифта, с ее-то сердцем, вдруг начался
у нас какой-то совсем неожиданный разговор.
N. говорит про меня, что я суетная. Неужели вы тоже
так думаете? — сказала вдруг Анна Андреевна. И в этих
словах, сказанных ни с того ни с сего, мне послышалась такая
горечь!.. Я уж теперь не помню точно, что я ей на это
ответил. Помню только, что не врал в тот момент,
стараясь уверить ее в нелепости этого обвинения, хотя еще
совсем недавно оно мне самому вовсе не казалось таким
уж нелепым. А по какому это праву мы, относительно
благополучные люди, ее судим, с такой легкостью? И что
такое, в сущности, эта ее теперешняя жажда успеха, неравнодушие
даже к малозначительным отзывам, ее порой
наивное, почти ребяческое тщеславие? Смеем ли мы не
угадывать под этой шокирующей нас накипью того кромешного
варева (ее слова), из которого ее чудом спасла—
и не в таком уж далеком прошлом! — только ее
непобедимая, непокоренная творческая воля? (Немудрено,
что похоронным звоном // Звучит порой непокоренный
стих...) А эти десятилетия одиночества, когда, как
сказано в Поэме без героя, Только зеркало зеркалу
снится, // Тишина тишину сторожит, они что же, даром
проходят? Нет, не так-то все это просто...
Ведь то, что мы легкомысленно готовы были находить
в ней суетным, на самом деле было, несомненно, чем-то
связано с самыми мучительными и глубокими ее раздумьями
о своей литературной судьбе — с ее трагедией поэта,
которую она однажды кратко выразила словами: Меня не
знают.
Я уверен, что когда она с такой горечью говорила о том,
что ее не знают, она имела в виду не только свои неопубликованные
стихи второй половины 30-х годов — Реквием
— и не только полный текст Поэмы без героя, но и
многое-многое другое, и более раннее, и более позднее, и
напечатанное, и еще не изданное. Она имела в виду свое,
творчество в целом, в его слитном контексте и в его движении
(возврата к первой манере не может быть).
Ведь даже Марина Цветаева в записной книжке
1940/41 годов отзывалась на сборник Из шести книг
осуждающе: ..но что она делала с 1917 по 1940 год?
Внутри себя. Это так понятно: она тоже была из тех, кто
не знал. Впрочем, Ахматовой и самой вдруг могло примерещиться,
что у нее в стихах, в очередной книге почти
сплошных переиздании, что-то слишком уж много разных
садов. Это нам теперь так ясно, что в ее поэзию вмещалось,
чем полнятся, чем дышат эти неслыханно сжатые
строки и строфы, эти обычные слова, в своем сочетании
почти всегда звучащие у нее так, словно они впервые
сказаны, и эти для нас необычные слова, давным-давно
ставшие архаизмами, которые в сочетании с обычными живут
в ее стихах новой жизнью.
Да, это все — о любви, о великой земной любви,
и о себе, конечно, как и подобает большому поэту-лирику.
Но в таком восприятии, в таком жадном вбирании в себя
окружающего мира, для которого лирический импульс
иногда становится только исходным зарядом. Да, тут и петербургские
бессолнечные, мрачные сады, и многие другие
сады, и голоса несостоявшихся встреч, и призрачные
белые ночи, и розы, что напрасно расцвели, и вещие
бессонницы с их пропастями и тропами. Но тут и провидения,
и смертные полеты памяти, и таинственная прапамять
поэта (.. Я не была здесь лет семьсот, // Но ничего
не изменилось...), и обреченные заранее вторжения в
запретнейшие зоны естества, и неотступная, ничего не
прощающая себе совесть, и главное — великие потрясения
эпохи, которым не было равных. Не потому ли так естественно,
без швов, переходит у нее любовная лирика в медитативную,
философскую, а философская — в гражданственный
эпос. Какую значительную по своему гражданственному
смыслу и по внутреннему своему масштабу маленькую
антологию можно было бы составить, если собрать
воедино все написанное ею о Родине, о родной земле.

Все, начиная с этой ее неистовой, почти невероятной,
если вдуматься, Молитвы 1915 года:
Дай мне горькие годы недуга,
Задыханья, бессонницу, жар,
Отыми и ребенка, и друга,
И таинственный песенный дар —
Так молюсь за твоей литургией
После стольких томительных дней,
Чтобы туча над темной Россией
Стала облаком в славе лучей —
или даже еще раньше, начиная с Четок, с классических
строк
Но все мне памятна до боли
Тверская скудная земля...—
и кончая Реквиемом, широтой трагического эпилога
Поэмы без героя, знаменитым Мужеством, Первым
дальнобойным в Ленинграде и стихами о статуе Ночь в
Летнем саду', и о Ленинграде, освобожденном от блокады,
увиденном ею сквозь радугу последних слез. Сюда же,
наверное, вошли бы и те несколько строк, которые каким-то
стоном прорвались у нее в Ташкенте в 1942 году, во время
тяжкой болезни, в ожидании совсем близко подходившей
смерти:
А я уже стою на подступах к чему-то,
Что достается всем, но разною ценой...
На этом корабле есть для меня каюта,
И ветер в парусах,— и страшная минута
Прощания с моей родной страной .
Сколько же сказано в этих последних полутора строчках!..
1 Может быть, не все сразу вспомнят это стихотворение, с его
неповторимо нежной и трагической нотой,— на всякий случай напоминаю:
NOX
СТАТУЯ НОЧЬ В ЛЕТНЕМ САДУ
Ноченька!
В звездном покрывале,
В траурных маках, с бессонной совой ..
Доченька1
Как мы тебя укрывали
Свежей садовой землей.
Пусты теперь Дионисовы чаши,
Заплаканы взоры любви...
Это проходят над городом нашим
Страшные сестры твои.
Когда вам случится проходить по Летнему саду, подойдите поближе
к этой Ночи, и вы сразу поймете, почему Ахматова выбрала
именно эту статую Бонацца среди множества других скульптур, белеющих
в густых аллеях. В этом тяжелом, тревожном сне стоя, в этой
страдальчески поднятой ко лбу руке, в слегка склоненной голове и плотно
сжатых губах есть что-то близкое ахматовской тишине.
...В январе 1966 года я увидел ее в больничной палате
— как оказалось потом, в последний раз. Она уже
давно лежала в Боткинской больнице, очень медленно поправляясь
после очередного инфаркта. Я пришел туда передать
ей фрукты и на всякий случай попросил узнать, не
хочет ли Анна Андреевна меня видеть. Меня тут же провели
к ней в палату. Она лежала, не приподымаясь, но с высоко
поднятым изголовьем. Спокойная, причесанная, с седой
челкой. Явно обрадовалась и долго не отпускала.
На трех соседних койках больные тихо разговаривали
между собой. Принесли больничный ужин — кашу с киселем,
но Анна Андреевна сказала, что это подождет. Ни
на что не жаловалась, с благодарностью перебирала всех,
кто о ней заботится. И вдруг, оживившись, вспомнила про
письмо, которое получила недавно из Парижа от одной
давней своей поклонницы-француженки. Это письмо она
тут же дала мне прочесть. В нем высказывалось сожаление,
что Анна Андреевна не смогла из-за своей болезни еще
раз приехать в Париж, а дальше ее горячо просили иметь в
виду, что ее там ждут всегда, что в любое время в ее
полном распоряжении квартира на бульваре Распай, автомобиль
— с шофером, конечно; перечислялся еще какойто
персонал обслуживания, включая, кажется, и парикмахера.

В письме было подчеркнуто, что она будет там
жить так, как ей заблагорассудится, встречаться только
с кем найдет нужным, выезжать только куда захочется
и т. п.
Письмо это Анну Андреевну, по-видимому, и занимало
и забавляло. Ну, что скажете? — спросила она, когда я
кончил читать.— По-моему, мне вот только этого и не хватало.
А последний наш разговор был уже телефонный, накануне
ее отъезда в санаторий с Н. А. Ольшевской,— значит,
3 марта. До этого она звонила мне раз или два и незаставала,
потом я звонил, хотел прийти — тоже почему-то не вышло,
она была занята. Голос по телефону показался мне
обычным, довольно звонким. На вопрос, хочется ли ей в санаторий,
она сказала: Нет, совсем не хочется. Но ведь
это ненадолго...
На другой день она уехала. А через день я узнал о ее
смерти.
...На ленинградском аэродроме, где всех нас знобило
в ожидании прибытия гроба, в кадильном дыму панихид у
Николы Морского, в многолюдной толпе, которую не мог
вместить Дом писателей на улице Воинова, у открытой могилы
на Комаровском кладбище и еще долго потом с какой-то
тупой прямолинейной настойчивостью ломились в
голову все одни и те же стихи:
Какое нам, в сущности, дело,
Что все превращается в прах,
Над сколькими безднами пела
И в скольких жила зеркалах.
Пускай я не сон, не отрада
И меньше всего благодать,
Но, может быть, чаще, чем надо,
Придется тебе вспоминать —
И гул затихающих строчек,
И глаз, что скрывает на дне
Тот ржавый колючий веночек
В тревожной своей тишине.

II

Подступы
к тайнам ремесла
И слышался мне ее голос: Там в конце что-то неблагополучно,
с тишиной.
J
Стимул точности
в творчестве Анны Ахматовой
Перечитываю ахматовские листки из дневника. Вот
запись от 24 декабря 1959 года: ...стихи идут все время, я,
как всегда, их гоню, пока не услышу настоящую строку.
Весь декабрь, несмотря на постоянную боль в сердце
и частые приступы, был стихотворным, но Мелхола еще
не поддается, т. е. мерещится что-то второстепенное. Но
я ее все-таки одолею.
Стихотворение Мелхола было начато ею в 1922 году,
а завершилась работа над ним почти через сорок лет.
13 мая 1961 года она мне его читала и тут же продиктовала
у себя в комаровской будке среди только что ею написанных,
последних.
А на другом листке из дневника Ахматовой, того же
1959 года, сохранилась такая запись: X. спросил меня,
трудно или легко писать стихи. Я ответила: их или кто-то
диктует, и тогда — совсем легко, а когда не диктует —
просто невозможно (ГПБ).
В стихотворении Творчество, открывающем цикл
Тайны ремесла, говорится о том же поэтически исчерпывающе:
Но вот уже послышались слова
И легких рифм сигнальные звоночки,—
Тогда я начинаю понимать,
И просто продиктованные строчки
Ложатся в белоснежную тетрадь.
Как будто все ясно и действительно просто: если
кто-то диктует, то одолевать уже ничего не приходится,
надо только уметь дождаться этой божественной диктовки
и расслышать настоящую строку. И ведь написано
это в 1936 году, после мучительно затянувшегося периода
почти непрерывной, необъяснимой даже для самого поэта
немоты, в момент наконец наступившего нового творческого
подъема ( .В 1936-м я снова начинаю писать, но
почерк у меня изменился, но голос уже звучит по-другому).

Тем естественнее нам поверить этому автопризнанию
безусловно. Да и от самих стихов Анны Ахматовой
разве не возникает у читателя почти на каждом шагу ощущение
спонтанности, какой-то первозданной цельности и
крылатой легкости поэтического открытия'1
Однако сколько времени понадобилось, чтобы окончить
Мелхолу! И если это случай особый, хоть и не единственный,
то особый только по отдаленности конца работы
от ее начала, а по существу он типичен для творчества Ахматовой
на всем его протяжении. И в этом нетрудно убедиться,
как только начинаешь знакомиться с ее поэтическим
архивом, одновременно сопоставляя первые публикации
стихов с последующими их переизданиями, вплоть
до последнего прижизненного — в сборнике Бег времени
1965 года.
По мере углубления в постепенно открывающуюся таким
образом мастерскую поэта, особенно в рукописи, рассеянные
по записным тетрадям и отдельным листкам, в
разновременные законченные и незаконченные автографы
одних и тех же стихотворений, во все эти бесчисленные
варианты, вставки, замены, когда видишь то тут,
то там следы колебаний и возвращений к написанному,—
можно ясно представить себе, как на самом деле не просто
бывало иногда Ахматовой расслышать свою настоящую
строку, чего ей это подчас стоило.
Прибавьте к тому, что в конце концов состоялось как
нечто вполне завершенное и вылилось на страницы ее книг,
все то, что так и осталось в набросках, отрывках, недописанных
строфах, обозначенных иногда только рифмами,
а то и просто рядами точек или черточек, все не записанное
ею в свое время по разным причинам и потом оказавшееся
полузабытым, полувспомненным, полупотерянным,
полунайденным, как все это называла иногда на
полях своих рукописей Анна Андреевна; наконец, все то,
что еще остается неопубликованным,— и вы поймете, что
значит для человека, всю жизнь любящего ее поэзию,
' Другое дело — Поэма без героя во всей ее многоплановой сложности,
с ее тройным дном, удостоверенным самим автором, и со всеми
перипетиями многолетней истории ее создания Но это если и не чистый
эпос, то все же произведение лиро-эпическое, а здесь речь идет и пойдет
дальше только о лирике Анны Ахматовой
возможность войти в этот сокровенный и по-своему таинственный
мир ее поэтических трудов и дней.
Такая счастливая возможность была предоставлена и
мне Отделом рукописей Государственной публичной библиотеки
имени М. Е. Салтыкова-Щедрина в Ленинграде1.
Что касается другого основного хранилища ахматовских
архивов — ЦГАЛИ СССР, то научно-исследовательскую
работу над находящимися здесь материалами проводил,
готовя том Стихотворений и поэм Анны Ахматовой
в Большой серии Библиотеки поэта2, его покойный составитель
и редактор, автор ценнейших примечаний и вообще
один из самых авторитетных исследователей творчества
Ахматовой академик В. М. Жирмунский. В это наиболее
полное и пока единственное научное издание ее
произведений включен особый текстологический раздел
под названием Другие редакции и варианты, правда, не
очень обширный, но тем не менее содержательный и ценный.
Здесь мы находим и многие архивные материалы
ЦГАЛИ, которые, таким образом, входят в круг дальнейших
текстологических изучений. Воспользуюсь ими и я
с чувством глубокой признательности выдающемуся ученому.
Строится моя работа в основном на материалах архива
ГПБ (фонд 1073), среди которых есть и такие, которые
почему-то не попали в его поле зрения. К публикациям
Библиотеки поэта (будем так в дальнейшем называть
эту книгу для краткости) я, естественно, обращаюсь лишь
в тех случаях, когда они могут дать необходимый или хотя
бы дополнительный материал по основным линиям моих
наблюдений.
Мне кажется, что эти линии или, вернее, эти подступы к
поэтической сущности лирики Ахматовой через внимательное
вглядывание в процесс создания некоторых ее стихотворений
как бы подсказаны ею самой.

Листок из дневника 1959 года, который я уже цитировал,
содержит еще одно признание, безусловно программное,
охватывающее далеко не только поэтику Ахматовой,
а нечто еще гораздо более глубокое в ее творческом
самосознании.
1 Пользуюсь случаем выразить Отделу рукописей ГПБ мою глубокую
благодарность за помощь в работе С особой благодарностью вспоминаю
покойную Л А Мандрыкину — В В
2 Анна Ахматова Стихотворения и поэмы (Библиотека поэта)
Л, 1976
Ахматова говорит в этой записи сначала не о себе, а о
других поэтах: Марина (Цветаева.— В В.) ушла в
заумь. См Поэму Воздуха. Ей стало тесно в рамках Поэзии.
Она dolphmhke (т. е. подобна дельфину — В. В.), как
говорит у Шекспира Клеопатра об Антонии Ей было мало
одной стихии, и она удалилась в другую или в другие.
Пастернак — наоборот: он вернулся (в 1941 г.— переделкинский
цикл) из своей пастернаковской зауми1 в рамки
обычной (если поэзия может быть обычной) Поэзии.
Сложнее и таинственней был путь Мандельштама А далее
Ахматова говорит о себе, как будто сопоставляя
себя как поэта с теми, кого она только что назвала.
Pro domo mea скажу, что я никогда не улетала или
не уползала из Поэзии, хотя неоднократно сильными
ударами весел по одеревеневшим и уцепившимся за борт
лодки рукам приглашалась опуститься на дно Сознаюсь,
что временами воздух вокруг меня терял влажность и
звукопроницаемость, ведро, опускаясь в колодец, рождало
вместо отрадного всплеска сухой удар о камень, и вообще
наступало удушье, которое длилось годами. Знакомить
слова, сталкивать слова (любимое выражение Мандельштама.—
В. В.) — ныне это стало обычным. То, что
было дерзанием, через 30 лет звучит как банальность.
Есть другой путь — точность, и еще важнее, чтобы каждое
слово в строке стояло на своем месте, как будто оно там
уже тысячу лет стоит, но читатель слышит его вообще
первый раз в жизни. Это очень трудный путь, но, когда
это удается, люди говорят: Это про меня, это как будто
мною написано. Сама я тоже (очень редко) испытываю
это чувство при чтении или слушании чужих стихов Это
что-то вроде зависти, но поблагороднее2.
Подчеркнутые мной строки этого важнейшего для нас
высказывания Ахматовой в защиту своего дома (в его
контексте существен именно буквальный перевод латинской
формулы pro domo mea) как будто прямо указывают
первую линию текстологического изучения свойственного
ей творческого процесса и принципы отбора соответствующего
материала. Это — ее поиски точности, т е.
1 Слово заумь здесь означает не утверждение особого эффекта
чистой звукописи, которое было свойственно футуризму и кубофутуризму
10-х и начала 20 х гг , а излишнюю, с точки зрения Ахматовой,
сложность ассоциаций и тропов
2 Здесь и далее в цитатах курсив мой — В В
точности художественной, как некоего поэтического открытия,
тут же без всяких препон присваиваемого себе читателем
(Это про меня, это как будто мною написано). С этой
линией исследования непосредственно связана, вернее, из
нее вытекает, а то и сливается с ней другая: возможность
проследить на вполне конкретных примерах творческой
работы Ахматовой путь к поэтическому лаконизму, к той
поразительной сжатости, которая так часто вмещает в
скупых строках и строфах ее лирики глубокое общезначимое
содержание, пробуждая в разные времена самые
непредсказуемые отклики. Недаром об этом чудодействе
ахматовской краткости говорят и пишут, кажется, все,
кому дорога ее поэзия, с тех пор как вышла в свет ее
первая книга Вечер. И недаром сама она в последние
годы чуть ли не больше всего боялась, как бы стихотворение
не вышло у нее слишком длинным,— помню ее
настойчивые вопросы об этом с требованием совершенно
честного ответа, когда она мне читала только что написанную
Мартовскую элегию (Прошлогодних сокровищ
моих...). То же самое волновало ее в связи со стихотворением
Не стращай меня грозной судьбой....

Вспомним тут же и характерную ее реплику по поводу
Мелхолы, которая все еще не поддается, т. е. мерещится
что-то второстепенное (к этому мы еще вернемся).
Упорное пробивание к последней точности и мужество
в поисках предельного лаконизма лирического высказывания
— это у Ахматовой иногда одно и то же, а
иногда не совсем одно и то же, судя по следам ее работы
над стихом, над строфой и над уже вполне законченным,
казалось бы, стихотворением.
Обе эти ипостаси лирики Ахматовой в совокупности
своей, мне кажется, ведут к чему-то первостепенно важному
в ее творческом облике, хотя, конечно, не охватывают
всей его сложности и далеко не все определяют в его
развитии, не говоря уже о той внутренней тайне,
не поддающейся никакому анализу, даже авторскому, той
тайне стихотворчества, без которой Ахматова вообще не
представляла себе настоящей поэзии, о чем говорит и само
название знаменитого цикла — Тайны ремесла, и особенно
Последнее стихотворение. Его нужно помнить при
любой попытке анализа ахматовских стихов, в частности
и текстологического, хотя бы для того, чтобы не превратить
свои штудии в подобие химического анализа, т. е.
хотя бы из чувства самосохранения:
Одно, словно кем-то встревоженный гром,
С дыханием жизни врывается в дом,
Смеется, у горла трепещет,
И кружится, и рукоплещет.
Другое, в полночной родясь тишине,
Не знаю откуда крадется ко мне,
Из зеркала смотрит пустого
И что-то бормочет сурово.
А есть и такие: средь белого дня,
Как будто почти что не видя меня,
Струятся по белой бумаге,
Как чистый источник в овраге.
А вот еще: тайное бродит вокруг —
Не звук и не цвет, не цвет и не звук,
Гранится, меняется, вьется,
А в руки живым не дается.
Но это!., по капельке выпило кровь,
Как в юности злая девчонка — любовь,
И, мне не сказавши ни слова,
Безмолвием сделалось снова.
И я не знавала жесточе беды.
Ушло, и его протянулись следы
К какому-то крайнему краю,
А я без него... умираю.
Вспоминая эти строки, страшновато переступать порог
творческой мастерской поэта, чтобы вновь и вновь перелистывать
совсем не предназначенные для постороннего
глаза черновые рукописи. Разве что только для того,
чтобы, заранее отказавшись от концепций, поделиться
своими наблюдениями, а подчас и некоторыми находками,
с теми, кому дорога поэзия Анны Ахматовой.
Для начала посмотрим, что же происходило с Мелхолой.
Впервые это стихотворение было опубликовано
в журнале Звезда, № 7 за 1962 год, под названием
Образы древности. Мелхола. В сборник Бег времени
оно вошло третьим звеном небольшого цикла Библейские
стихи вслед за Рахилью и Лотовой женой. Вот его
окончательная редакция:
МЕЛХОЛА
Но Давида полюбила ..
дочь Саула, Мелхола. Саул
думал' отдам ее за него, и она
будет ему сетью.
Первая книга Царств'
И отрок играет безумцу царю,
И ночь беспощадную рушит,
И властно победную кличет зарю,
И призраки ужаса душит.
И царь благосклонно ему говорит:
Огонь в тебе, юноша, дивный горит,
И я за такое лекарство
Отдам тебе дочку и царство.

А царская дочка глядит на певца,
Ей песен не нужно, не нужно венца,
В душе ее скорбь и обида,
Но хочет Мелхола Давида.
Бледнее, чем мертвая; рот ее сжат;
В зеленых глазах исступленье;
Сияют одежды, и стройно звенят
Запястья при каждом движенье.
Как тайна, как сон, как праматерь Лилит...
Не волей своею она говорит:
Наверно, с отравой мне дали питье,
И мой помрачается дух.
Бесстыдство мое! Униженье мое!
Бродяга! Разбойник! Пастух!
Зачем же никто из придворных вельмож,
Увы, на него непохож?
А солнца лучи... а звезды в ночи...
А эта холодная дрожь...
В издании Библиотеки поэта стихотворение датиру1
В моей записи от 13 мая 1961 г эпиграф был продиктован Анной
Андреевной так И рече Саул: дам ему ю, да будет ому в соблазн.
ется 1959—1961 годами, т. е. последним этапом работы
над ним автора. Никаких разночтений или вариантов не
приводится. Между тем двойная дата 1922—1961 проставлена
в Беге времени, то есть принадлежит, несомненно,
самой Ахматовой.
В отделе рукописей ГПБ нет следов работы над
Мелхолой 20-х годов, но в Общей тетради (№ 84) сохранилось
несколько незаконченных набросков 1959—1961
годов (датировку определяю по соседствующим с ними
черновым записям стихов этих лет). По этим наброскам
можно понять, что именно Ахматова считала чем-то
второстепенным и в конце концов отбросила совсем, что и
как она поэтически уточнила в поисках настоящей
строки.
Оказывается, были еще такие краски внешнего образа
Мелхолы:
...браслеты на смуглых ногах,
Пылает одежда цветная...
Мерещились еще такие патетические возгласы в
борении страсти, вспыхнувшей в сердце Мелхолы к юноше
поэту (Первый поэт на земле! — бывало, говорила о
нем Анна Андреевна), с гордыней царевны:
Ты горче, чем горечь,
Чем соль — солоней,
О горе, о горе
Отчизне моей!
(Почему-то именно так, в виде распавшейся на четыре
двухстопные амфибрахические строки, записана здесь
эта пара четырехстопных амфибрахиев с закономерной
цезурой.)
Были еще такие строки, очевидно, во внутреннем монологе
Мелхолы:
Душистее лилий ладони его,
А голос как стон лебединый...
Строка бранных Мелхолиных восклицаний:
Бродяга! Разбойник! Пастух! —
в конце концов заменила менее выразительную:
Разбойник ночной — и мальчишка пастух.
Можно предположить, что подобных черновых вариантов
было гораздо больше и что некоторые из них, может
быть, рассыпаны по блокнотам и записным книжкам
ЦГАЛИ.
Тут же рукой Анны Андреевны записана строка, которая
могла бы показаться совсем таинственной и не имеющей
отношения к Мелхоле:
И вовсе не медный, и вовсе не звон...
Прямого отношения к этому стихотворению она действительно
не имеет, но косвенное имеет, и мне это случайно
известно из первоисточника. Как-то в разговоре
по поводу своей недавней поездки к К. И. Чуковскому
Анна Андреевна рассказала мне, что Корнею Ивановичу
не очень понравилась (или совсем не понравилась, не помню)
Мелхола, что, по его мнению, она невольно приводит
на память Василия Шибанова А. К. Толстого и что он
даже очень игриво ей тут же проскандировал: Звон
медный несется, гудит над Москвой... Судя по интонации
рассказа, замечание Чуковского ее явно задело (мало
ли что кому напоминает...). Думаю, что таинственная
строчка, во всяком случае, с этим связана.

Но гораздо более существенно другое: то, что Ахматова,
по-видимому первоначально задумывая это стихотворение
как балладу с драматическим сюжетом (Мелхола
спасает своего юного мужа от убийц, подосланных коварным
Саулом), в процессе работы пришла к совершенно
иному решению: то, что могло бы стать всего лишь
экспозицией к какой-то своеобразной маленькой трагедии,
вылилось у нее в стихотворение, которое завершается
внутренним монологом настоящей драматической напряженности,
но с намеренно размытой, недоговоренной
интонацией последней строки.
Вот что она отбросила:
И главное песню, что пел он тогда,
Когда на пороге стояла беда...
На лестнице нашей, о горе, шаги
Идут за тобою.....враги
........ хватайте ремень
Тебя отпущу я в безлунную тень...
Тебя я спасла, мой любимый, беги...
А в дверь уже громко стучали враги
И если тебя здесь .... ночь...
И еще:
...отдаленного говора гул
Не шлет ли убийц за Давидом Саул
И в храмине темной бледнее луны
Лицо молодое счастливой жены...
Судя по сохранившимся в архивах черновикам, подобные
повороты творческих решений были свойственны
Ахматовой чаще всего в последние годы. Но иногда
они касались ретроспективно и некоторых самых ранних
ее лирических стихотворений. Один из таких примеров
находим, читая черновой автограф знаменитого Сероглазого
короля 1910 года (Библиотека поэта, № 34,
с. 384—385). Это стихотворение начинающей царскосельской
поэтессы, всегда пользовавшееся особой известностью
и, кажется, сохраняющее ее и поныне, Анна Андреевна,
кстати сказать, очень невзлюбила с давних пор.
Думается, что именно чрезмерная его популярность казалась
ей в каком-то смысле тенденциозной; она эту
популярность как-то связывала с желанием замуровать
ее поэзию в 10-е годы, желанием, довольно распространенным
еще совсем не так давно в критической и мемуарной
литературе.
Так вот, в черновом автографе так называемого
бювара ЦГАЛИ эта маленькая баллада, похожая на
романтически стилизованную акварель, с ее полускрытым
вторым планом тайной и грешной любви героини к
покойному королю (Дочку мою я сейчас разбужу, //
В серые глазки ее погляжу), еще сохраняла строфу,
едва ли не разрушительную именно для этого второго
плана, в котором, может быть, и заключается вся
прелесть стихотворения:
И покажу ей над башней дворца
Траурный флаг по кончине отца.
Анна Андреевна включила эту строфу в переиздание
стихов из Вечера 1940 года (сборник Из шести книг).
Однако потом она ее решительно отвергла По черновому
автографу можно увидеть и первоначальную работу поэта
— постепенное художественное уточнение текста целым
рядом удачных лексических замен, особенно в прямой
речи мужа Оказывается, такая работа характерна и для
Ахматовой начинающей.
Возвращаясь к своим старым стихам в связи с переизданиями,
которые так редко ее радовали, особенно в
последние годы, Ахматова тем не менее пользовалась
возможностью заменить или вычеркнуть то, что уже не
удовлетворяло ее, иногда даже в самом известном, чуть
ли не хрестоматийно популярном стихотворении
Все, наверно, помнят это ее восьмистишие о Пушкине
из маленького цикла В Царском Селе 1911 года:
Смуглый отрок бродил по аллеям,
У озерных грустил берегов,
И столетие мы лелеем
Еле слышный шелест шагов.

Иглы сосен густо и колко
Устилают низкие пни ..
Здесь лежала его треуголка
И растрепанный том Парни
Первоначально (и в журнале Аполлон, и в книге
Вечер, и в первых изданиях Четок) вторая строка
была иной:
У озерных глухих берегов,
и пятая тоже:
Иглы елей густо и колко...
Когда я как-то спросил Анну Андреевну, почему она
изменила эти строчки, ответ был такой: Просто вспомнила,
что в царскосельском парке никаких глухих берегов
не было и гораздо больше там было сосен, чем елей.
Восьмая строка тоже изменилась- разорванный том Парни
стал растрепанным,— но это уже уточнение образа,
а не реалий.
В стихотворении Из памяти твоей я выну этот день
была исправлена деталь еще менее заметная читателю,
но для поэта важная: вторая строфа во всех изданиях до
1958 года начиналась строкой При имени моем ты будешь
вспоминать; теперь Ахматова написала вместо нее дру
гую: О, как ты часто будешь вспоминать. Потому что
не захотела предвосхищать полуслучайностью поэтически
важную для нее анафору следующей строфы:
При виде каждого случайного письма,
При звуке голоса за приоткрытой дверью
Ты будешь думать: Вот она сама
Пришла на помощь моему неверью'.
Еще решительнее изменила Ахматова (и к лучшему!)
структуру другого стихотворения того же времени (зима
1913 г.) — О, это был прохладный день.... Теперь, в
окончательной редакции, оно читается так:
О, это был прохладный день
В чудесном городе Петровом!
Лежал закат костром багровым,
И медленно густела тень.
Пусть он не хочет глаз моих,
Пророческих и неизменных.
Всю жизнь ловить он будет стих,
Молитву губ моих надменных.
Прежде, в целом ряде изданий, обращение к тому,
кем эти стихи были навеяны, выражалось непосредственно:
ты, тебе. Была еще одна, срединная строфа,
безусловно слабая, как будто совсем не ахматовская:
Ты только тронул грудь мою,
Как лиру трогали поэты,
Чтоб слышать кроткие ответы
На требовательное люблю'.
В Стихотворениях 1961 года2 этой строфы уже нет.
Переход с ты на он изменил вторую часть стихотворения
отнюдь не формально (вместо 5-й строки была:
Тебе не надо глаз моих, вместо 7-й и 8-й: Но за
Кстати сказать, последняя строка — почти точная цитата из
стихотворения Тютчева Наш век
Впусти меня1 — Я верю, Боже мои'
Приди на помощь моему неверью'
2Анна Ахматова Стихотворения (1909—1960). М, 1961.
стихом ты ловишь стих, // Молитвы губ моих надменных).
Углубился смысл, строже стал образ.
Бывали случаи, когда, пересматривая свое стихотворение
через несколько лет после первой публикации,
Ахматова изменяла его не частично, а просто переписывала
заново. Так, из довольно слабого, не лишенного
сентиментальной манерности и даже штампов стихотворения
Веет ветер лебединый... (Свободный журнал,
1918, № 3—4) она потом сделала нечто совсем другое,
уже вполне ахматовское. Первый вариант приведен в
Библиотеке поэта:
Веет ветер лебединый,
Небо синее в крови.
Наступают годовщины
Первых дней твоей любви.

Мне и весело и трудно,
Не забуду никогда,
Как слепительный и чудный
Ты пришел ко мне сюда.
Покоряясь, покоряла,
Не просила ничего,
Звездной ночью целовала
Губы друга моего.
Отлетел февраль мятежный,
С легким звоном снежных крыл,
Но на память мне подснежник
Под сосною прикрепил.
В окончательном тексте 1922 года вместо четырех —
три строфы. Первая осталась неприкосновенной, а вторая
и третья звучат теперь так:
Ты мои разрушил чары,
Годы плыли, как вода.
Отчего же ты не старый,
А такой, как был тогда?
Даже звонче голос нежный,
Только времени крыло
Осенило славой снежной
Безмятежное чело.
Отсюда не только ушло все лишнее, банальное, уже много
раз сказанное в стихах, здесь не только стали времени
крылом заимствованные снежные крыла, а снежной
неожиданно сделалась слава — сюда, кажется, незаметно
прокралась заветная ахматовская тайна.
Но далеко не только в ретроспективных возвращениях
Ахматовой к своим старым стихам видна ее работа,
всегда вытекающая из того недовольства собой, которое
когда-то, и в еще более широком духовном плане, прозорливо
отметил в ее поэзии Н. В. Недоброво. Не менее,
если не еще более, очевидна эта работа поэта в сохранившихся
черновых рукописях стихов последних лет
В них иногда можно увидеть воочию самый процесс
создания стихов или, по крайней мере, какую-то его
существенную часть.
Вот, например, рукопись Музыки, посвященной
Д. Шостаковичу. Чистовой, без поправок, автограф Анна
Андреевна собственноручно вклеила в подаренную мне
книгу Стихотворений 1958 года. Он почти полностью
совпадает с текстом Библиотеки поэта, только третья
строка другая: не Она одна со мною говорит, а Она
сама со мною говорит. Но я приведу здесь не этот
окончательный текст и не первую публикацию в газете
Литература и жизнь1, а черновую рукопись из архива
ГПБ (№ 107).
В ней что-то [лучезарное]'2 чудотворное горит
"Ее края" И на глазах ее края [и в темноте лучатся]
гранятся,
Она сама со мною говорит,
Когда другие подойти боятся;
Когда последний друг отвел глаза,
Она [опять] была со мно"ю"й [рядом] в моей могиле
[Она поет, как] И пела словно юная гроза,
[Как] Иль будто все цветы заговорили.
[Она ко мне приходит и во сне,
Я сразу узнаю----------ее дыханье,
1 См . Литература и жизнь, 1959, 5 апреля
2 Здесь и далее в прямых скобках дается зачеркнутое Ахматовой,
в угловых скобках — замененное ею — В
А рядом в восстающей тишине
Тогда такое [страшное] черное молчанье ]
Может быть, менее значительна работа над одним из
стихотворений, входящих в цикл Шиповник цветет. Из
сожженной тетради под названием Первая песенка.
Весь этот цикл отлично комментирован и снабжен разночтениями
в Библиотеке поэта, но к данному стихотворению
разночтений там нет, поэтому приведу их здесь
по черновой рукописи (ГПБ, № 121):
[Торжественной] Таинственной
невстречи
Пустынны торжества...

Несказанные речи,
Безмолвные слова.
Нескрещенные взгляды
Не знают, где им лечь,
И только слезы рады —
[Им не мешают течь]
Вот этим можно течь.
(Окончательная редакция конца этой строфы: Что можно
долго течь.)
Шиповник Подмосковья
[Был с чем-то связан тут]
Увы! при чем-то тут...
И это все любовью
[Как на смех] [Когда-то] Бессмертной
назовут.
5 декабря 1956. Л.
Нередко меняла Ахматова и названия своих стихотворений,
которые вообще с годами, кажется, приобретали
для нее все большее значение. Рукопись Приморского
сонета (ГПБ, № 106) сохранила рядом с окончательным
первоначальный заголовок — Летний сонет и точную
дату: 16—17 июня 1958. Комарове. Эти два дня работы
поэта здесь отражены, хоть, может быть, и не полностью,
как и во всех подобных случаях:
Здесь все меня переживет,
Все, даже [старые] ветхие скворешни,
И этот воздух, воздух вешний,
Морской свершивший перелет.
И голос вечности [поет] зовет
С неотразимостью нездешней...
(Окончательная редакция строки: С неодолимостью
нездешней.)
И над цветущею черешней
Сиянье свежий месяц льет.
(Окончательная редакция: Сиянье легкий месяц льет.)
И кажется такой нетрудной
[Дорога] Белея в чаще изумрудной,
[Где заблудились тополя]
Дорога не скажу куда ..
[Где] Там меж стволов еще светлее,
И все похоже на аллею
[Где в Царском бродит тень моя]
У царскосельского пруда.
Как видим, решающая строчка — Дорога не скажу
куда..., недаром впоследствии так восхитившая Беллу
Ахмадулину (она об этом как-то говорила, выступая по
радио), да и не ее одну, наверно,— пришла не сразу.
Сразу легла на бумагу только давно уже неотступная
мысль, ведя за собой все более плотно облекающие ее
образы, диктуя строфику сонета с характерной для Ахматовой
анафорой союза и в начале пяти строк, которая,
как всегда, сообщает особую свободу ее лаконизму, делает
его таким просторным. В Библиотеке поэта приведен
вариант конца из другого автографа, хранящегося
в ЦГАЛИ. Он тоже чрезвычайно интересен в плане поисков
точности. Строки 10—12-я и 14-я там такие:
Дорога в чаще изумрудной,
Которая туда ведет,
Где меж стволов еще светлее
Где в Царском тень моя живет.
Важно обратить внимание на историю создания Мартовской
элегии 1960 года. Как уже сказано, Анна Андреевна,
читая ее мне, чем-то все еще оставалась недовольна,
спрашивала, не длинно ли это. Она к этому стихотворению
потом возвращалась: в ГПБ (№ 162) хранится вариант
конца с датой 29 марта 1960. Москва (он почему-то
напечатан в Библиотеке поэта как отдельное стихотворение,
и к нему дан еще вариант, так что получается нечто
странное — вариант к варианту. Очевидно, ввело в заблуждение
то, что записаны эти строки на отдельном
листе). Вот окончательный текст, который Анна Андреевна
включила в Бег времени:
Прошлогодних сокровищ моих
Мне надолго, к несчастию, хватит.

Знаешь сам, половины из них
Злая память никак не истратит:
Набок сбившийся куполок,
Грай вороний, и вопль паровоза,
И как будто отбывшая срок
Ковылявшая в поле береза,
И огромных библейских дубов
Полуночная тайная сходка,
И из чьих-то приплывшая снов
И почти затонувшая лодка...
Побелив эти пашни чуть-чуть,
Там предзимье уже побродило,
Дали все в непроглядную муть
Ненароком оно превратило.
И казалось, что после конца
Никогда ничего не бывает...
Кто же бродит опять у крыльца
И по имени нас окликает?
Кто приник к ледяному стеклу
И рукою, как веткою, машет?..
А в ответ в паутинном углу
Зайчик солнечный в зеркале пляшет.
Февраль I960
Ленинград
Вариант заключительных строк:
Чей-то голос звучит у крыльца
И по имени нас окликает,
И в ответ ему в темном углу,
В мути зеркала что-то мигнуло
И, шутя, золотую иглу
Прямо в сердце мое окунуло.
К первым четырем из приведенных выше строк в Библиотеке
поэта дано разночтение другого чернового автографа:
Как же что-то опять у крыльца
Птичьим голосом нас окликает
И как будто условно в углу
В мутном зеркале ярко мигнуло.
Все это, несомненно, слабее окончательно принятой автором
редакции, хотя вариант с золотой иглой возник,
как видим, несколько позже. Впрочем, можно предположить,
что Анна Андреевна в конце концов отвергла его
не только потому, что он показался ей хуже, но еще и
вспомнив, может быть, что у Мандельштама одно из самых
известных ранних стихотворений кончается строфой:
Что, если, над модной лавкою
Мерцающая всегда,
Мне в сердце длинной булавкою
Опустится вдруг звезда?1
И не захотела такой прямой реминисценции.
Но вот что еще очень важно. Я когда-то слыхал от
Анны Андреевны, что она задумывала не одну Мартовскую
элегию, а цикл стихов под этим заглавием.
И вот, работая в архиве ГПБ, я вдруг вижу на одном из
отдельных разрозненных листов (№ 163) ее автограф
без единой помарки, который воспроизведу здесь в точности:
МАРТОВСКИЕ ЭЛСГИИ

I

Если бы ты музыкой была,
Я тебя бы слушал неотрывно
И светлел бы мой померкший дух.
Если бы звездою ты была,
Я в окно глядел бы до рассвета
И покой бы в душу мне вошел.
1 Первоначальная редакция
1912 г • Я вздрагиваю от холода
последней строфы стихотворения
Если б ты была моей женой,
Сразу б я тебя возненавидел,
Проклял трижды и навек забыл —
И безмерно счастлив был с другою.
Но она не это и не то
И не третье .

Что же делать с нею?
26-е
И на обороте:
Это с тобой я встречала тогда
Первую старость.
4 фее р. 1959
Трудно сказать, имеют ли последние строки прямое отношение
к тексту Мартовской элегии под римской цифрой
I или записаны здесь случайно. Но сама элегия —
как она неожиданна для Анны Ахматовой, даже и для
поздней. По-видимому, опубликованная Мартовская
элегия должна была стать в будущем цикле второй.
В ней Анна Андреевна так ничего и не вычеркнула,
несмотря на свои колебания. В других случаях она беспощадно
отсекала даже вполне законченные строфы, не
говоря уже об отдельных строках целого ряда стихотворений.
Это явствует и из сопоставления переизданий с первыми
изданиями ее сборников, а в ее рукописях иногда
предстает перед нами как живой творческий акт, как непосредственный
ее путь к лаконизму, который она проходит
тут же, вероятно не отрываясь от листа или тетради
Вообще нельзя не заметить, изучая ее рукописи и перечитывая
сборники разных лет издания, как ра-зительно
преобладают в ее работе всевозможные вычерки и отсечения
над вставками, добавлениями, над любым расширением
текста. Это у нее вообще редкость, такие случаи —
наперечет (напомню еще раз, что это отнюдь не относится
к истории создания Поэмы без героя). Так, был,
например, дописан в 1940 году новый конец элегии 1916 года
Смеркается, и в небе темно-синем...:
И я подумала: не может быть,
Чтоб я когда-нибудь забыла это
И если трудный путь мне предстоит,
Вот легкий груз, который мне под силу
С собою взять, чтоб в старости, в болезни,
Быть может, в нищете — припоминать
Закат неистовый, и полноту
Душевных сил, и прелесть милой жизни.
В стихотворении Поэт (из цикла Тайны ремесла)
сначала не было строфы:
И, чье-то веселое скерцо
В какие-то строки вложив,
Поклясться, что бедное сердце
Так стонет средь блещущих нив,—
и все оно состояло из трех строф (кстати сказать, конец
второй из них был первоначально менее точен: Когда
дымовая завеса // Тумана повсюду лежит в окончательной
редакции заменено на Пока дымовая завеса // Тумана
повсюду стоит,— ГПБ, № 156—158).
Позже был приписан конец Воронежа 1936 года
(А в комнате опального поэта...) — это я знаю от самой
Анны Андреевны. Последняя строка стихотворения Сказал,
что у меня соперниц нет... из Anno Domini —
...А что теперь? — возникла ретроспективно, в связи
с переключением прямой речи героя в форму речи
от третьего лица (он, для него). Не сразу, а только потом
родилась строфа, едва ли не самая лучшая, в стихотворении
Из цикла Ташкентские страницы:
Мы были с тобою в таинственной мгле,
Как будто бы шли по ничейной земле,
Но месяц алмазной фелукой
Вдруг выплыл над встречей-разлукой...
Двух последних строк нет в рукописи (ГПБ, № 140)
с датой 1 декабря 1959 года и эпиграфом: . .я сошел с
ума (из застольного тоста).
Можно было бы привести еще несколько случаев подобных
расширений лирического текста у Ахматовой, но
все равно типичными для нее они от этого не станут.
Стоит вспомнить разве еще только один, хоть и совсем
для нее не характерный и даже скорее исключительный.
Есть маленькая пластинка записи 1963 года: на этот
раз Ахматова читает почему-то не новые, а только старые
свои стихи, и среди них — Третий Зачатьевский из
цикла Черный сон (Переулочек, переул...). Одну из
строф она читает в первоначально отброшенном ею варианте:

А напротив — высокий клен
Красным заревом обагрен.
И тут же продолжает — в окончательной редакции:
А напротив — высокий клен
Ночью слушает долгий стон.
Возникает новый и очень сильный, очевидно, вдруг
взволновавший ее эффект эмоционального нагнетания образа.
Но вот чего действительно много в рукописях Ахматовой,
так это всевозможных усечений, отказа от попутно
возникающих соблазнов и просто решительных и беспощадных
автокупюр. Некоторые из них хочется назвать
в конечном итоге благодатными, но есть и такие, о которых,
кажется, нельзя не пожалеть читателю. Приведу
сначала несколько характерных примеров, как мне представляется,
верных авторских решений.
Стихотворение Это рысьи глаза твои, Азия... в авторизованной
машинописи не изданного в свое время сборника
Нечет с рукописными вставками (ГПБ, № 72) выглядит
так:
Не блистательная фантазия —
Лепесток, утонувший в вине...
Это рысьи глаза твои, Азия,
Что-то высмотрели во мне,
Что-то выдразнили подспудное
И рожденное тишиной,
И томительное, и трудное,
Как полдневный термезский зной.
Словно вся прапамять в сознание
Раскаленной лавой текла,
Словно я свои же рыдания
Из чужих ладоней пила.
От первых двух строк, несколько изысканных, риторических,
Ахматова потом отказалась, предпочитая начать
рифмованное стихотворение без порога, без первой рифмы,
и начало приобрело от этого особенную остроту
В том же экземпляре Нечета одно из стихотворений
Ленинградского цикла (позднее названного Ветер войны)
начиналось строкой: Птицы смерти в зените висят...
Ахматова заменила ее строкой как будто менее
удачной в смысле точности образа: Птицы смерти в зените
стоят... Но при этом она убрала первоначально записанную
тут же строфу:
И стоит везде на часах
И уйти не пускает страх.
В трагедийно-патетическом строе стихотворения эти
строки, вероятно, показались ей ненужными, лишними
(в Библиотеке поэта указана еще одна не вошедшая
в окончательный текст строфа из другого экземпляра
Нечета в ГПБ, см. с. 407).
На страницах экземпляра Нечета (ГПБ, № 72) можно
порой увидеть непосредственно, как Ахматова, отсекая
второстепенное (и тоже иногда не сразу, а путем повторных
возвращений к уже записанному), добивается непререкаемой
цельности стихотворения, где каждое слово
стоит на своем месте.
Вот, например, как правлено, чернилами и карандашом,
стихотворение Мой городок игрушечный сожгли...,
входившее в цикл Царскосельские строки, который потом,
в измененном составе, был назван Городу ПушкинаРукопись
Мой городок игрушечный
сожгли,
И в прошлое мне больше
нет лазейки.
Там был фонтан, зеленые
скамейки,
Громада парка царского
вдали.
На масленой — блины,
ухабы, вейки...
Окончательная редакция
О, горе мне! Они тебя
сожгли...

О, встреча, что разлуки
тяжелее!.
Здесь был фонтан,
высокие аллеи,
Громада парка древнего
вдали,
Заря была себя самой
алее,
В апреле запах прели
и земли
И первый поцелуй..
В апреле запах прели
и земли,
И первый поцелуй..
Там же записан и потом отброшен еще один вариант
второй строки: И надругались над тобой, злодеи... И образ
парка царского не сразу был заменен эпитетом
древнего.
Может быть, самый яркий пример благодатного, но,
по-видимому, нелегко давшегося поэту отсечения (с одновременным
совершенствованием сохраняемого текста)
дает работа над стихотворением Опять подошли незабвенные
даты.... Вот окончательная его редакция —
в Беге времени:
Опять подошли незабвенные даты,
И нет среди них ни одной не проклятой.
Но самой проклятой восходит заря...
Я знаю: колотится сердце не зря —
От звонкой минуты пред бурей морскою
Оно наливается мутной тоскою.
На прошлом я черный поставила крест,
Чего же ты хочешь, товарищ зюйд-вест,
Что ломятся в комнату липы и клены,
Гудит и бесчинствует табор зеленый
И к брюху мостов подкатила вода? —
И всё, как тогда, и всё, как тогда.
В архиве ГПБ на отдельном листе машинописи с авторской
правкой (№ 112) читаем:
Из ленинградского цикла
БЕЛЫЕ НОЧИ
(1944)
Опять подошли незабвенные даты,
И нет среди них ни одной не [проклятой] заклятой.
Но [вот и последней] самой проклятой [подходит]
восходит заря.
Я знаю, колотится сердце не зря.
От звонкой минуты пред бурей морскою
Оно наполняется [жгучей] мутной тоскою.
Дальше идут четыре строфы, полностью совпадающие
с окончательной редакцией, без какой-либо правки. Но
на этом стихотворение не кончается. Его заключают следующие,
уже не разделенные на строфы восемь строк,
написанные карандашом:
Все ясно — кончается злая неволя,
Сейчас я пройду через Марсово поле,
И в Мраморном крайнее пусто окно,
Там пью я с тобой ледяное вино.
Мы заняты странным с тобой разговором,
Уже без проклятий, уже без укоров...
Там я попрощаюсь с тобою навек,
Мудрец и безумец — дурной человек.
Эти восемь строк Ахматовой зачеркнуты.
В автографе Нечета (ГПБ, № 72) из этих зачеркнутых
восьми строк четыре сохранены:
А в Мраморном крайнее пусто окно,
Там пью я с тобой ледяное вино,
И там попрощаюсь с тобою навек,
Мудрец и безумец — дурной человек.
Дата проставлена карандашом: 1944 — и уточнена
чернилами: Шер [еметевский] Дом. Лето.
А в другом автографе из Нечета, хранящемся там
же (№ 73), находим это стихотворение уже сокращенным
до шести строф, но теперь в такой редакции:
Опять подошли незабвенные даты,
И нет среди них ни одной не проклятой.

И даже сегодняшний ветреный день
Преступно хранит прошлогоднюю тень,
Как тихий, но явственный звук из подполья.
И сердце на стук отзывается болью.
Я все заплатила до капли, до дна.
Я буду свободна, я буду одна..
Но ломятся в комнату липы и клены,
Гудит и бесстыдствует табор зеленый,
И к брюху мостов подкатила вода,
И все, как тогда, и все, как тогда.
1945 16 июня. Фонтанный Дом
Эта дата таинственно совпадает с датой окончательной
редакции,приведенной в Библиотеке поэта (№ 472).
Остается предположить, что последние перемены, заново
решающие весь образный строй стихотворения в предельно
напряженном ритме тех же шести амфибрахических
двустиший, произошли, может быть, в один и тот же день
или в одну и ту же творческую ночь.
Нелепо, наверно, пытаться оспаривать необходимость
тех или иных решений поэта в процессе его работы или
при критическом пересмотре своих прежних созданий. Но
вот ведь как трудно бывает нам принять безоговорочно
те новые редакции, которые под конец жизни показались
необходимыми Пастернаку для некоторых его ранних стихов,
и с какой готовностью мы восстанавливаем в памяти
первоначальные!.. Нечто подобное возникает иногда
и при знакомстве с черновыми автографами или с позднейшими
переизданиями давно знакомых стихов Анны
Ахматовой, особенно когда ее путь к совершенному лаконизму
уже не кажется таким непререкаемым, как в случаях
вышеприведенных, вызывая невольное чувство, быть может,
и неоправданной утраты.
Разве не жаль, например, первой строфы стихотворения
Во сне в цикле Шиповник цветет. Из сожженной
тетради, которая ушла из книги 1961 года и не вернулась
в Бег времени:
[Мы с тобою, друг мой, не разделим
То, что разделить велел нам бог,
Мы с тобою скатерть не расстелем,
Не поставим на нее пирог ]
Черную и прочную разлуку
Я несу с тобою наравне.
Что ж ты плачешь? Дай мне лучше руку,
Обещай опять прийти во сне.
Мне с тобою как горе с горою ..
Мне с тобой на свете встречи нет.
Только б ты полночною порою
Через звезды мне прислал привет.
Одно из самых таинственных стихотворений Анны Ахматовой
— третье из цикла Полночные стихи, под названием
В Зазеркалье. В автографе ЦГАЛИ ему дано название
еще более загадочное: Нечто музыкальное. Напомню
эти стихи в окончательной редакции:
О quae beatam, Diva, tenes Сурrum
et Memphin ..
Hor'
Красотка очень молода,
Но не из нашего столетья,
Вдвоем нам не бывать — та, третья,
Нас не оставит никогда.
Ты подвигаешь кресло ей,
Я щедро с ней делюсь цветами...
Что делаем — не знаем сами,
Но с каждым мигом нам страшней.
Как вышедшие из тюрьмы,
Мы что-то знаем друг о друге
Ужасное. Мы в адском круге,
А может, это и не мы.
5 июля 1963
Комарова
Автограф с датой 4—5 июля, указывающий не на один,
а по крайней мере на два дня работы, заканчивается подругому:

А помнишь, были мы людьми
Еще вчера, еще недавно...
Подумать только, как бесславно
Во что-то превратились мы.
1 О богиня, счастливого Кипра и Мемфиса владычица
Гор [аций]
В данном случае перед нами не усечение, а первоначальный
вариант. И он мало что проясняет в загадочном
подтексте этого звена цикла. Но мне теперь кажется,
что строки варианта могли бы органично занять свое
место перед четырьмя заключительными строками этого
стихотворения, что трагедийный лаконизм его от этого бы
не пострадал. Хорошо, что В. М. Жирмунский сохранил
его в разночтениях Библиотеки поэта.
Такое же чувство благодарности к составителю этого
тома Стихотворений и поэм испытываешь, читая в автографе
ЦГАЛИ финальные строки стихотворения Еще
тост из цикла Трилистник московский, в окончательной
редакции опущенные автором. Теперь оно печатается так:
За веру твою! И за верность мою'
За то, что с тобою мы в этом краю!
Пускай навсегда заколдованы мы,
Но не было в мире прекрасней зимы,
И не было в небе узорней крестов,
Воздушней цепочек, длиннее мостов...
За то, что все плыло, беззвучно скользя.
За то, что нам видеть друг друга нельзя
А были еще две строчки:
За все, что мне снится еще и теперь,
Хоть прочно туда заколочена дверь.
Думается, что этот второй лирический напор финала
сделал бы его еще более ударным.
Трудно принять безоговорочно отказ поэта от таких
строк стихотворения, которые могли бы по праву найти
путь к сердцу читателя, даже когда понимаешь, что сокращение
не случайно, что оно продиктован.0 высоким
поэтическим аскетизмом. Вот одно из лучших стихотворений
последних лет:
Немудрено, что невеселым звоном
Звучит порой мой непокорный стих
И что грущу. Уже за Флегетоном
Три четверти читателей моих.
А вы, друзья! Осталось вас немного,—
Мне оттого вы с каждым днем милей..
Какой короткой сделалась дорога,
Которая казалась всех длинней.
К этому стихотворению Ахматова возвращалась на протяжении
нескольких лет: 1958—1964. Возникали варианты
то одной, то другой строки, менялись, и иногда очень
существенно, некоторые ключевые эпитеты. Например,
прежде чем возник невеселый звон ее стихов, он был
и колокольным, и похоронным, и погребальным;
мой непокорный стих — замена неукрощенного, непокоренного.
Во всех вариантах сохранилась не совсем
здесь уместная, как мне кажется, строчка: Три четверти
читателей моих,— она и звучит какой-то случайной прозой,
и по существу вряд ли верна,— читателей, жаждавших
ее стихов, у Ахматовой и под конец жизни было великое
множество. Остальные строки почти все варьировались,
хотя бы и незначительно, в мелких деталях (см.
разночтения в Библиотеке поэта; есть и еще — в ГПБ,
№ 47). Но вот что было зачеркнуто в автографе (ЦГАЛИ)
после четвертой строки:
И те, с кем я пила вино в подвале1,
[Завистницы] Нарядные соперницы, враги
И те, кто мне стихи свои читали,
Умолкли голоса их и шаги.
И те, с кем я, делясь последним хлебом,
Беседы в годы черные вела,
И те, с кем под Азийским звездным небом
Возврата в город мой родной ждала...
Пусть не безупречна строка И те, кто мне стихи свои
читали,— но разве в этом одном причина вычерка? Нет,
она в том аскетическом самоограничении, которое здесь
вызывает двойное чувство — уважения и несогласия.

Чем ближе, чем подробнее знакомишься с поэтической
мастерской Анны Ахматовой хотя бы только в одном,
выбранном для данной работы направлении, тем яснее
становится, что значит для нее настоящая строка, одна
из сотых интонаций, точность слова, стоящего в строке
' В подвале на Михайловской площади в Петербурге находи
лось в 1912—1914 гг известное литературно-артистическое кабаре Бродячая
собака
на своем месте, как будто оно там уже тысячу лет стоит.
Это видно иногда не только в том, как она переплавляет
заново уже созданное ею целое стихотворение, но и в ее работе
над отдельной строкой, порой даже над одним только
словом. В сущности, это не что иное, как ее работа над образом,
когда образ не диктуется ей сразу, как нечто непререкаемое
и уже навек неизменное. А таких случаев
у нее бывало немало, судя по черновым ее записям и даже
иной раз по изменениям в уже изданном и переизданном
тексте.
Так вот — кое-что об ахматовской строке, о выборе и
месте единственно необходимого для нее слова (само собой
разумеется, что и здесь речь пойдет о строке и о слове
не изолированных, а в контексте строфы или* даже целого
стихотворения).
Легче всего заметить простейшее уточнение смысла,
устранение грамматической, стилистической, фонической
или любой другой неловкости, шероховатости, случайности.
Но и это простейшее иногда связано в работе Ахматовой
с поэтической сущностью образа. Вот, например, она
меняет концовку Ленинграда в марте 1941 года:
Было (и даже оставалось в журнальной публикации):
Стало:
У наизусть запомненных прогулок
Соленый привкус — тоже не беда,
У наизусть затверженных прогулок...
Понадобилось едва заметное фразеологическое сгущение.
Но насколько рельефнее и прочнее стала при этом
сама метафора!
Одно из наиболее известных стихотворений 1915 года
начинается строфой:
Нам свежесть слов и чувства простоту
Терять не то ль, что живописцу — зренье,
Или актеру — голос и движенье,
А женщине прекрасной — красоту?
В черновом автографе первая строчка еще довольно
аморфна: Нам ясность слов и мыслей простоту... (свежесть
слов — это уже образ; ясность слов может быть
присуща не только поэту, да и звучит банально. Мыслей
простота тоже как будто не такое уж завидное достояние
поэта).
А вот стихотворение гораздо более позднее, 1957 года,—
Этой ивы листы в девятнадцатом веке увяли....
Работа над его последней строкой, как будто только
уточняющая мысль, и тут приводит к полноте воплощения
образа, первоначально еще туманного. В черновой рукописи
(ГПБ, № 101) вторая половина этого стихотворения
записана так:
Полстолетья прошло... Щедро взыскана дивной
судьбою,
Я в беспамятстве дней забывала теченье годов,—
И туда не вернусь! Но возьму и за Лету с собою
Отраженье земное прекрасных загробных садов.
Брать с собой за Лету, то есть в загробный мир, земное
его отраженье?.. Думается, что это смутило Анну Андреевну
тут же и что где-нибудь, в одной из ее записных книжек,
а не только в корректуре сборника ее стихов 1958 года, непременно
найдутся великолепные, кованые строки финала:
И туда не вернусь! Но возьму и за Лету с собою
Очертанья живые моих царскосельских садов.
(Исправляя опечатку в подаренной мне книжке: вместо
щедрой судьбою — дивной судьбою, Анна Андреевна,
кстати, уточнила дату: 1 октября. Москва.)
О том, как у Ахматовой замена одного слова другим
может иной раз вдохнуть жизнь не только в строку, но и в
целое стихотворение, существующее пока только в наброске,
говорит ее работа над трехстишием 1960 года И это
могла, и то бы могла....В автографе (ГПБ, № 98) читаем:
И это б могла, и то бы могла,
А сама, как береза под бурей, легла,
И кругом лишь сырая мгла.

Береза под бурей, сырая мгла... Это ведь почти что
лирические общие места конца прошлого века, нечто
расхожее и уже безжизненное.
А в явно более поздней рукописи (Библиотека поэта,
№ 578) образ ожил и все как будто предстало в необычном
свете благодаря замене всего лишь двух слов:
И это могла, и то бы могла,
А сама, как береза в поле, легла,
И кругом лишь седая мгла.
В некоторых рукописях Анны Андреевны сохранились
свидетельства ее колебаний в выборе того или иного слова,
так и остающихся иногда нерешенным вопросом или
возможным вариантом. Словечко или не стерто и не
зачеркнуто в ряде ее автографов. Например, в стихотворении
Все души милых на высоких звездах... (1921) к
строке: У берега серебряная ива,— дана сноска: или:
Серебряная пушкинская ива (ГПБ, № 72). В конце пятого
стихотворения из цикла Cinque —
И какое незримое зарево*
Нас до света сводило с ума? —
звездочкой обозначена сноска: или: И зачем ленинградское
зарево... В окончательной редакции строка осталась
неизменной, и к лучшему, конечно. А в первом стихотворении
этого цикла зачеркнута заключительная
строфа:
И ту дверь, что ты приоткрыл,
Мне захлопнуть не хватит сил.
Вместо нее вписано (воспроизвожу буквально):
Как зову и не дозовусь,
со
А — мной только мрак и Русь,
за
Потом зачеркнутое было автором восстановлено и вошло
во все издания.
Не без колебаний давалось Ахматовой, по-видимому, и
начало, первая строка, Надписи на книге, обращенной к
М. Лозинскому, старому ее другу, помогавшему ей держать
корректуру сборника Из шести книг в 1940 году.
Вот начало окончательной редакции:
Почти от залетейской тени
В тот час, как рушатся миры,
Примите этот дар весенний
В ответ на лучшие дары...
В экземпляре Нечета
начиналась строкой:
(ГПБ, № 72) эта Надпись
Почти что от Летейской тени.
Колебания автора понятны: Летейская тень, пожалуй,
труднее для восприятия читателя, чем залетейская,—
реку забвения Лету он, вероятно, помнит еще со школьной
скамьи, и эпитет залетейская довольно легко ассоциируется
с привычными определениями заволжская, замоскворецкая
и т. п. При этом убирается некоторая
неловкость в словосочетании почти что от.
Стихи 1940 года Памяти Михаила Булгакова, которые
Ахматова включила в цикл Венок мертвым, сохранились
по меньшей мере в трех автографах, а также
в принадлежащей мне авторизованной машинописи
1965 года. При сопоставлении этих текстов становится совершенно
очевидным, что редакция, опубликованная в корпусе
Библиотеки поэта, окончательной считаться никак
не может. Некоторые решающие изменения, по-видимому,
были внесены Ахматовой еще в 1940 году, другие —
позже.
В марте 1965 года Анна Андреевна при мне читала
это стихотворение в гостях у Е. С. Булгаковой, которая
предварительно напечатала его в соседней комнате на машинке
— по ее просьбе, на всякий случай, если она что-нибудь
забудет. Прочитав про себя этот машинописный
экземпляр, Анна Андреевна исправила в нем одну строчку
и, подписав, подарила мне (он полностью совпадает с
опубликованным факсимиле). Текст этот следующий:
Вот это я тебе, взамен могильных роз,
Взамен кадильного куренья;
Ты так сурово жил и до конца донес
Великолепное презренье.

Ты пил вино, ты как никто шутил
И в душных стенах задыхался,
И гостью страшную ты сам к себе впустил
И с ней наедине остался.
И нет тебя, и все вокруг молчит
О скорбной и высокой жизни,
Лишь голос мой, как флейта, прозвучит
И на твоей безмолвной тризне.
О, кто подумать мог, что полоумной мне,
Мне, плакальщице дней не бывших,
Мне, тлеющей на медленном огне,
Всех пережившей, все забывшей,
Придется поминать того, кто, полный сил,
И светлых замыслов, и воли,
Как будто бы вчера со мною говорил,
Скрывая дрожь смертельной боли.
Строка, которую Анна Андреевна изменила тогда при
нас,— Мне, плакальщице дней не бывших; было: дней
погибших, а еще раньше — жизни бывшей. Но, кроме
того, в этом стихотворении были изменены ею еще три
строки: вместо О, кто подумать мог... раньше было:
О, кто поверить смел...; вместо Всех пережившей, все
забывшей — Все потерявшей, всех забывшей (последние
два слова кажутся особенно не ахматовскими,—
она, как известно, никого не забывала); вместо смертельной
боли в заключительной строке — предсмертной
боли.
На другом подаренном мне листке с подписью-автографом
на машинке напечатано Первое предупреждение из
цикла Полночные стихи. Тут очень интересно разночтение
или, вернее, вариант середины стихотворения
(строки 5—8-я), который в Библиотеке поэта отсутствует:
Пусть я и не сон, не отрада,
Пусть пагуба, не благодать,
Но, может быть, чаще, чем надо,
Придется тебе вспоминать...
В окончательном тексте:
Пускай я не сон, не отрада,
И меньше всего благодать...
Исчезли и пагуба, и загадочные кавычки во второй строке.
Но все-таки что это за кавычки — цитата? Откуда же?
Откроем Пушкина, стихотворение, обращенное в 1825 году
к его тригорской соседке Анне Николаевне Вульф, и,
кстати, прочтем в примечаниях, что имя Анна по-еврейски
значит благодать:
Хотя стишки на именины
Натальи, Софьи, Катерины
Уже не в моде, может быть,
Но я, ваш обожатель верный,
Я в знак послушности примерной
Готов и ими вам служить.
Но предаю себя проклятью,
Когда я знаю, почему
Вас окрестили благодатью1.
Нет, нет, по мненью моему,
И ваша речь, и взор унылый,
И ножка (смею вам сказать) —
Все это чрезвычайно мило,
Но пагуба, не благодать.
Отказавшись от прямого цитирования, несовместимого
с трагическим контекстом ее стихотворения, Ахматова
оставила в нем только аллюзию имени (Анна — благодать).
Труднодоступность этой аллюзии для читателя, вероятно,
ее в данном случае не смущала: пусть каждый
понимает по-своему эту меньше всего благодать вслед
за не сном и не отрадой. Это вполне в стиле Полночных
стихов, которым некая таинственность свойственна,
может быть, больше, чем многим другим лирическим циклам
Анны Ахматовой.
Однако более существенны для нас, при любой попытке
заглянуть в тайная тайных ее мастерской, те случаи, когда
становится очевидным момент как бы некоего поэтического
озарения, когда то, что сначала еще только мерещится,
диктует подходы ощупью, дразнит соблазнами,
вдруг выливается в единственно нужное поэту и уже
непреложное слово, в совершенно свободный от какихлибо
случайностей образ.

Так, в стихотворении Годовщину последнюю празднуй...
1938 года третья строфа первоначально звучала
так:
1 Подчеркнуто в стихотворении П"шкиным
Меж гробницами внука и деда
Заблудился и мечется сад.
Из тюремного вынырнув бреда,
Фонари погребально горят.
(ГПБ)
Это — средоточие трагедийного зимнего ночного ленинградского
пейзажа, из которого и возникает особая лирическая
острота воспоминания; это о Михайловском
саде, который находится, как известно, между церковью
Спаса на крови, построенной на том месте, где был в 1881
году смертельно ранен Александр II, и Инженерным замком
(Михайловский дворец), где в 1801 году был задушен
Павел I — внук и дед. Так эта строфа звучит в автографе
Черной тетради ЦГАЛИ и в Нечете (ГПБ, № 72).
Ахматова изменила в ней только одну строчку, в сущности,
заменила одно только слово:
Заблудился взъерошенный сад.
Слово мечется, наверно, на ее слух, перегружало образ
излишней внешней динамикой. В эпитете взъерошенный
внутренне как будто присутствует и это метание. К тому
же он совершенно неожидан при всей своей образной
точности. Конечно, деталь, но существенная в поэтическом
контексте.
В конце стихотворения Родная земля вместо пронзительных
строк:
И мы мелем, и месим, и крошим
Тот ни в чем не замешанный прах —
сначала было (в черновиках ГПБ, без номера):
Мы мельчим и мы мелем и крошим,—
потом:
И мельчим мы, и мелем, и крошим.
Так строка освободилась от огрехов, родилось новое,
единственно необходимое слово (месим), которое оказалось
на своем месте и в смысловом, и в эмоциональном,
и в звуковом ряду стиха. Кстати сказать, к звуковому
строю своих стихов Ахматова всегда была чрезвычайно
внимательна. Зная цену звуковой инструментовке стихотворения,
и звуковому повтору в частности, чему примеров
в ее творчестве великое множество, она очень чутко отмечала
у себя всякую непроизвольную, чисто случайную,
мешающую повторность звуков. О том, что в знаменитой
Лотовой жене у нее в одной из строк получилось
какое-то мычание: Где милому мужу детей родила
(столкновение му—му в конце и в начале слова),
она говорила своим друзьям, но так и не знала, как это
исправить. И нежелательное слияние двух гласных в строке
другого своего стихотворения: О, это был прохладный
день... — тоже поминала с неудовольствием.
На листе черновой рукописи (ГПБ, № 113) стихотворения
Пора забыть верблюжий этот гам... с двойной датой:
1944. Балахана. Ташкент— 1956. Ордынка. Москва
— находим решающую замену первоначальной строки
— окончательной. Было:
Стало:
И помнит Рогачевское шоссе
И свист и поступь молодого Блока.
Разбойный посвист молодого Блока,—
образ сразу обрел цельность и неожиданность поэтического
открытия.
Наконец, приведу еще один пример решающего творческого
прояснения образа с одновременным благодатным
отсечением лишних строк и усугублением внутреннего
драматизма в лирическом стихотворении Ахматовой.
В Библиотеке поэта среди разночтений и вариантов дан
первоначальный текст:
Ты прости мне, что я плохо правлю,
Плохо правлю, да светло живу,
Память в песнях о себе оставлю,
И тебе приснилась наяву.

Ты прости меня, еще не зная,
Что навеки с именем моим,
Как с огнем веселым едкий дым,
Сочеталась клевета глухая.
В ГПБ с датой 1928 (а не 1925, как в Библиотеке поэта)
хранится лист с автографом без каких-либо поправок:
И ты мне все простишь:
И даже то, что я не молодая,
И даже то, что с именем моим,
Как с благостным огнем тлетворный дым,
Слилась навеки клевета глухая.
Вот здесь уже не было нужды ни прибавлять, ни заменять
ни одного слова: слишком многое и так вместили в себя эти
пять строчек.
В архиве ГПБ в Ленинграде, наряду с черновыми и беловыми
автографами и авторизованной машинописью
вполне законченных, большей частью опубликованных
стихотворений Анны Ахматовой, хранится, как уже сказано,
и многое ею не завершенное. Здесь встречаются иногда
стихотворения с непоправимо утраченными ее памятью
строфами — такие, как, например, Я знаю, с места не
сдвинуться... 1939 года или Какая есть. Желаю вам другую...—
ташкентское, 1942 года. Здесь же, иногда в составе
лирического цикла или книги стихов, а иногда
на отдельных листках, записаны строфы и строки, которые
принято называть фрагментами или отрывками,
предполагая некое уже или еще не существующее целое.
Здесь есть и явно недописанные стихотворения, с пропуском
строк, обозначенных рядами точек, реже — рифмами.
Кое-что автору удавалось впоследствии восстановить
хотя бы частично: например, На Смоленском кладбище
(А все, кого я на земле застала.... Автограф в ГПБ
озаглавлен: Отрывок из поэмы без названия).
Видел я в архиве Анны Андреевны и листочки с набросанными
карандашом схемами размеров — то анапеста,
то амфибрахия. Все это в той или иной степени носит на
себе следы работы поэта, иной раз, по-видимому, требовавшей
неоднократных возвратов, работы мучительной, а
то и приводившей в отчаяние (вспомним, как у нее это бывало:
Ушло, и его протянулись следы // К какому-то
крайнему краю, // А я без него... умираю). Знаки пропущенного
— забытого или еще не найденного, еще не расслышанного,
не выловленного, как она говорила, из гула,
из лепета, из того тайного, что бродит вокруг
и постоянно грозит безмолвием сделаться снова,— все
это не случайные, а почти постоянные атрибуты творческой
мастерской Анны Ахматовой. И обо всем этом она сама
сказала и в Тайнах ремесла, и в своих автобиографических
заметках,— в архиве мы находим этому лишь подтверждения.
К ее фрагментам и отрывкам следует относиться с
особенным вниманием и бережностью. В. М. Жирмунский
первым высказал предположение, что некоторые из них, в
сущности, представляют собою законченное лирическое
стихотворение, что их фрагментарность, отрывочность —
мнимая, вернее, что она предусмотрена замыслом поэта.
Мы можем быть только благодарны составителю тома
Стихотворений и поэм за то, что он смело включил многие
из них, так сказать, на полных правах в корпус этого
издания, а не в какие-нибудь приложения к нему. Подтверждение
его правоты — в самой природе лирики Анны
Ахматовой, в том, сколько же стихов написано ею вот
так — фрагментарно, с характерным зачином, как бы
продолжающим разговор, А..., И..., и с таким же намеренно
оборванным концом. Недаром в своей статье
о поздней пушкинской прозе она высказала смелое предположение
о намеренной незаконченности отрывка Мы проводили
вечер... (Да и отрывок ли это? Все, в сущности,
сказано. А дальше — еще более решительно: Мы проводили...
— не отрывок. Там сказано все, что хотел сказать
автор'.) Как будто по себе знала, что так — бывает.
И этому вовсе не противоречит название Отрывок,
которое она сама давала некоторым своим произведениям.

В таких случаях у нее всегда возможен определенный стилистический
прием. Это, несомненно, относится, например,
к короткому стихотворению ...И мне показалось, что это
огни..., написанному ею при мне, у меня в доме 21 июня
1959 года, к Отрывку, хотя и начинающемуся строкой
точек, но совершенно законченному по смыслу и по форме:
О боже, за себя я все могу простить..., и к гораздо более
раннему Отрывку (1912): ...И кто-то, во мраке дерев незримый...
— да и к целому ряду других, наверно, тоже.
Само собой разумеется, что и произвольно расширять этот
ряд намеренно не законченных, но, по существу, завершенных
стихов Ахматовой не следует; многое так и осталось у
нее только черновым наброском, отдельной строкой или несколькими
недописанными строками. Но и они бывают посвоему
поэтически значительны, их тоже не стоит относить
к необязательным приложениям.
Можно предположить, что записанные карандашом в
Нечете (ГПБ, № 72) две строчки:
'Анна Ахматова. О Пушкине Л, 1977, с. 197—198, 204
А умирать поедем в Самарканд,
На родину предвечных роз...—
не что иное, как своеобразный постскриптум к непосредственно
им предшествующему автографу чернилами В тифу
(Где-то ночка молодая...).
Всего лишь наброском осталось в Нечете четверостишие,
тоже ташкентское:
Лежала тень на месяце двурогом
...........страх.
А там трусили по кривым дорогам
Большие старики на маленьких ослах.
Но там же, в Нечете, каким-то прорвавшимся из
безмолвия вздохом легла на бумагу одна-единственная
строка (моностих?):
Дострадать до огня над могилой.
Рядом с этой ташкентской строкой невольно еще раз
вспоминается там же родившееся короткое стихотворение
Смерть, в заключительных полутора строчках которого
сказано, кажется, все о том, чем была для Анны Ахматовой
ее родная земля:
А я уже стою на подступах к чему-то,
Что достается всем, но разною ценой...
На этом корабле есть для меня каюта
И ветер в парусах — и страшная минута
Прощания с моей родной страной.
Эти стихи давно известны, и их законченность не вызывает
сомнения. Но вот стихотворение явно неоконченное,
записанное карандашом в Нечете (ГПБ) и тем не менее
сохраняющее свою значительность в лирике Ахматовой
последнего периода:
Пусть грубой музыки обрушится волна,
Пусть хриплый марш пересечет молчанье,
Мне праздником всегда казалось окончанье
Чего б то ни было, но твой конец
Меня оледенил...
В котором задохнулись мы.

1945

156

Наконец, приведу здесь еще два стихотворения, сохранившихся
на отдельных листах того же собрания рукописей
Анны Ахматовой, того же периода, конца 50-х —
начала 60-х годов.
Первое (ГПБ, № 161) имеет дату 8 апреля 1957 года
. вижу я:
Лебедь тешится моя
Пушкин
Ты напрасно мне под ноги мечешь
И величье, и славу, и власть.
Знаешь сам, что не этим излечишь
Песнопения светлую страсть.
Разве этим развеешь обиду,
Или золотом лечат тоску?
Может быть, я и сдамся для виду,—
Не притронусь я дулом к виску.
Смерть стоит все равно у порога,
Ты гони ее или зови,
А за нею темнеет дорога,
По которой ползла я в крови.

А за нею — десятилетья
Скуки, страха и той пустоты,
О которой могла бы пропеть я,
Да боюсь, что расплачешься ты.
Что ж, прощай. Я живу не в пустыне,
Ночь со мной и всегдашняя Русь...
Так спаси же меня от гордыни,
В остальном я сама разберусь.
В своей глубинной основе это стихотворение близко
к широко известной Родной земле 1961 года; здесь звучит
та же непоколебимая верность поэта своей Родине.
Второе — коротенькое (ГПБ, № 89):
Что? — тебе уже мало по-русски,
И ты хочешь на всех языках
Знать, как круты подъемы и спуски
И почем у нас совесть и страх.
1962 сент. Комарова
Когда я нашел в архиве эти произведения поздней
ахматовской лирики, они мне показались какой-то нежданной
наградой за предпринятую совсем с другой целью
работу.

2

Элегии
Какие они всё еще свежие, прозрачные, летучие —
в пушкинском смысле — первые элегии Ахматовой, те
давние ее обращения к белому стиху, к нерифмованному
пятистопному ямбу, одно из которых она включила еще в
Четки, а два других — в Anno Domini. Они написаны
в 1913—1916 годах. Первая начинается строкой: В то
время я гостила на земле..., вторая — Покинув рощи
родины священной..., третья — Смеркается, и в небе
темно-синем.... В последнем прижизненном издании
(Бег времени, 1965) они объединены названием Эпические
мотивы.
Метр белого стиха, пятистопного ямба без рифмы с
преобладающим безударным окончанием стиха, наиболее
прочно связан с драматургией, с трагедией. Пятистопный
ямб стал трагическим стихом... Это есть стих романтической
трагедии,— писал Б. В. Томашевский, напоминая
прежде всего, конечно, трагедии Шекспира, Орлеанскую
деву Шиллера в переводе Жуковского, а затем Бориса
Годунова (белый стих с цезурой после второй стопы) и
Маленькие трагедии Пушкина 1830 года (уже без
цезуры)'.
Это размер протяженный, размер, как говорится, широкого
дыхания, словно сам собою изначально возвышенный,
как будто заранее предназначенный для интонаций
необыденных, патетических или медитативных2. Пушкин
утвердил его для элегии и впервые совместил в нем
высокую стилистическую традицию с поэтической све1
Томашевский Б. В. Стилистика и стихосложение. Л., 1959,
с. 364—365.
2 Этому не противоречат редкие исключения противоположного
характера и особого стиля, как, например, ироническое стихотворное
переложение сказки Ш. Перро Кот в сапогах В. А Жуковского.
жестью и остротой своих гениальных прозаизмов, взятых
из повседневной разговорной речи. Удивительно, с
какой легкостью и естественностью этот стихотворный
метр, ставший для русской элегии, благодаря Пушкину,
как бы уже вдвойне классическим, теперь принял в себя,
вместил в себя новый разговор начала XX века,
разговор стихотворений молодой Ахматовой, ее, как
сказал Пастернак, пристальную прозу, становящуюся
на каждом шагу неожиданной и неповторимой поэзией.
Наряду с поэмой У самого моря, написанной иначе —
дольником, эти первые эпические мотивы Ахматовой
поражают своей привольностью, своей ритмической раскованностью
как в границах, так и в стимулах избранного
ею монументального метра. Но что еще важнее, еще
победительней в ранних ахматовских элегиях — это какаято
ликующая в них радость жизни, напряженная полнота
каждой ноты, которая в них звучит, о чем бы они ни говорили:
о таинстве ли первой, нежданной встречи с Музой,
или о пленительно свободной дружбе юных Муз, или просто
о какой-то блаженной минуте почти чувственно реального
ощущения своих молодых душевных сил и прелести
милой жизни.

Вспомним эти стихи. Вот, например, обращение к Музе
— на пороге творчества:
...Скажи, скажи, зачем угасла память
И, так томительно лаская слух,
Ты отняла блаженство повторенья?..
И только раз, когда я виноград
В плетеную корзинку собирала,
А смуглая сидела на траве,
Глаза закрыв и распустивши косы,
И томною была и утомленной
От запаха тяжелых синих ягод
И пряного дыханья дикой мяты,—
Она слова чудесные вложила
В сокровищницу памяти моей...
Это едва ли не самые пленительные строки первого
стихотворения. Во втором отобрать что-нибудь для представительства
уже гораздо труднее. Строки не вынимаются,
слишком прочно связаны. Все-таки для меня всего
дороже всегда были вот эти:
...Покинув рощи родины священной
И дом, где Муза Плача изнывала,
Я, тихая, веселая, жила
На низком острове, который, словно плот,
Остановился в пышной невской дельте.
О, зимние таинственные дни,
И милый труд, и легкая усталость,
И розы в умывальном кувшине!
...Теперь не знаю, где художник милый,
С которым я из голубой мансарды
Через окно на крышу выходила
И по карнизу шла над смертной бездной,
Чтоб видеть снег, Неву и облака,—
Но чувствую, что Музы наши дружны
Беспечной и пленительною дружбой,
Как девушки, не знавшие любви.
Интересно (и важно!), что трагический образ Музы
Плача возник в этой полной света элегии не сразу, а
только много лет спустя — так сказать, ретроспективно.
Впервые он появился в сборнике Из шести книг 1940 года,
а до этого строка была иной:
И дом, где муза, плача, изнывала.
Важно еще и то, что Муза Плача здесь — прямая
цитата из стихотворения Марины Цветаевой, посвященного
Ахматовой в 1916 году:
О муза плача, прекраснейшая из муз!
Случай редкостный, едва ли не единственный в поэзии
Анны Ахматовой. Начало этой цветаевской строки было
повторено ею и под конец жизни, когда она выбрала
его в качестве эпиграфа к своим Комаровским наброскам.
Третье стихотворение никаким извлечениям не поддается
— так оно задумано и построено. В сущности — по
содержанию и по сквозной интонации — это сплошной
период, с единой мыслью, неспешно и неуклонно разворачивающейся
в тончайшем и крепком сцеплении образов:
Смеркается, и в небе темно-синем,
Где так недавно храм Ерусалимский
Таинственным сиял великолепьем,
Лишь две звезды над путаницей веток,
И снег летит откуда-то не сверху,
А словно подымается с земли,
Ленивый, ласковый и осторожный.
Мне странною в тот день была прогулка.
Когда я вышла, ослепил меня
Прозрачный отблеск на вещах и лицах,
Как будто всюду лепестки лежали
Тех желто-розовых, некрупных роз,
Название которых я забыла.
Безветренный, сухой, морозный воздух
Так каждый звук лелеял и хранил,
Что мнилось мне: молчанья не бывает
И на мосту, сквозь ржавые перила
Просовывая руки в рукавичках,
Кормили дети пестрых жадных уток,
Что кувыркались в проруби чернильной.

И я подумала: не может быть,
Чтоб я когда-нибудь забыла это.
И если трудный путь мне предстоит,
Вот легкий груз, который мне под силу
С собою взять, чтоб в старости, в болезни,
Быть может, в нищете — припоминать
Закат неистовый, и полноту
Душевных сил, и прелесть милой жизни.
Этот первый элегический цикл как будто весь и возник
из прелести милой жизни, весь погружен в ее прозрачный
воздух и густой свет, в ее звуки и запахи. Это вообще
едва ли не самое радостное, что было в стихах молодой
Анны Ахматовой,— только в конец третьей элегии проникла
все-таки какая-то лишняя тень, но произошло
это гораздо позднее: последние восемь строк были дописаны
в июне 1940 года.
Прошло около тридцати лет, а вот Ахматова вновь
вернулась к этому давно оставленному ею жанру и размеру,
к этой форме цикла стихотворений, написанных белым
стихом. В 1942—1945 годах, сначала в Ташкенте, где она
так долго и так тяжко болела и где была на волосок от
смерти, а потом в Ленинграде, вернувшись в свою холодную
и пустую комнату во флигеле Фонтанного дома, где
давно уже
Только зеркало зеркалу 'снится,
Тишина тишину сторожит,—
она задумала и написала четыре больших стихотворения,
которые первоначально назвала Ленинградскими элегиями,
а потом почему-то, может быть по совету редактора,
переименовала в Северные элегии. Очевидно, тогда же с
ними была соединена еще одна, написанная еще в 1921 году.
Шестая возникла гораздо позже — в 1955 году, в
Москве. Седьмая, заключительная, осталась недописанной;
она сохранилась только в черновых незаконченных
рукописях.
В одном из планов неизданной книги Нечет, седьмой
книги стихотворений, 1940—1962 (ГПБ, № 81) с эпиграфами
из Тютчева:
Нам не дано предугадать,
Как слово наше отзовется,—
и из Вступления в Поэму без героя:
Из года сорокового
Как с башни, на все гляжу,—
есть составленный автором перечень цикла Ленинградские
элегии:
Первая. Предыстория. Т[ашкент].
Вторая. В том доме [было очень страшно жить...]. 1921.
Третья. Меня, как реку... 1945. Ф [онтанный] Д[ом].
Четвертая. Есть три эпохи [у воспоминаний...]. 1945.
Пятая. Так вот он, тот [осенний пейзаж...]1 1942 Т
Шестая.
Седьмая.
Предпоследней в этом перечне, означенной словом
Шестая, может быть только элегия И никакого розового
детства..., написанная 4 июля 1955 года в Москве.
Последняя, как уже сказано, осталась незавершенной.
Однако в другом плане Нечета, в разделе Из цикла:
В 30-х годах под № 13 значится Из Седьмой Ленин1
Существует вариант начала этой элегии:
Так вот же он, осенний тот пейзаж ..
Мне он кажется еще более ахматовским
градской (3 июня 1958), причем в окружении стихов,
которые автор называет заветными.
Как будто ясно, что нам следует принять именно эту
последовательность вошедших в цикл Ленинградских
элегий стихотворений, а не какую бы то ни было иную1 —
тем более что на последний сборник стихов Ахматовой,
изданный при ее жизни, Бег времени (1965) ориентироваться
в данном случае нельзя, так как цикл вошел
в него не полностью.
В том же архиве Ахматовой есть интересные, а иногда
и очень значительные разночтения и варианты Ленинградских
элегий; некоторые из них будут приведены
ниже2. А на одном из листов книги Нечет, запечатлевшем
в автографе будущий шмуцтитул к циклу Ленинградские
элегии, находим следующие строки:
Их будет семь — я так решила,
Пора испытывать судьбу,
И первая уж совершила
Свой путь к позорному столбу.

В том, что это четверостишие относится к Ленинградским
элегиям, сомневаться не приходится. Это ясно и по
его смыслу, и по местонахождению. И говорит оно о многом.
Даты нет. Можно предположить, что возникло это
вступление к незаконченному циклу элегий 40—50-х годов
вскоре после опубликования первой из них, т. е. Предыстории,
в Ленинградском альманахе 1945 года. В первых
двух строчках четверостишия можно было бы, пожалуй,
заподозрить и нечто суеверное (известный мотив испытания
судьбы кабалистическим числом), подумается все же,
что это было бы достаточно наивно. Эти строки следует
воспринимать и более непосредственно, и более глубоко,
к тому же не отдельно, а в контексте всего этого маленького
стихотворения. Они достаточно ясно говорят о заранее
ведомой автору поэтической структуре задуманной им многочастной
вещи, о ее внутреннем единстве. В. М. Жирмун'
См. в книге В. М Жирмунского Творчество Анны Ахматовой
(Л., 1973, с 139—142), в Избранном Анны Ахматовой, 1974 (составитель
Н. Банников), в книгах: Анна Ахматова. Стихи и проза.
Л, 1976, Анна Ахматова. Стихотворения и поэмы. Л., 1976, и др
2 Теперь почти все они уже напечатаны в разделе Другие редакции
и варианты в кн.: Анна Ахматова. Стихотворения и поэмы (Большая
серия Библиотеки поэта). Л., 1976.
ский в своей книге приводит строки из предисловия к
седьмой элегии, сохранившегося в записной книжке Ахматовой:
Вскоре после окончания войны я написала два
длинных стихотворения белыми стихами и окрестила их
Ленинградскими элегиями1. Затем я прибавила к ним
еще два стихотворения (Россия Достоевского, 1940—
1942, и В том доме, 1921), дав им новые заглавия
Предыстория и Первая Ленинградская2. Остальные—
их было задумано семь — жили во мне в разной степени
готовности, особенно одно (Седьмая, или Последняя
Ленинградская элегия) было додумано до конца, и, как
всегда, что-то записано, что-то потеряно, что-то забыто,
что-то вспомнено, когда вдруг оказалось, что я любила
их за единодушие, за полную готовность присудить меня к
чему угодно.
Сюита Ленинградских элегий оказалась незавершенной:
недописана не только Седьмая, финальная и уже хотя
бы только поэтому, разумеется, важнейшая для воплощения
сложного и совсем не обычного замысла, но и Первая,
так называемая Предыстория (Нет конца — рукой
Ахматовой, в скобках, в одном из перечней состава книги
Нечет — ГПБ). Есть основание думать, что текст Второй
(В том доме было очень страшно жить...) дошел до
нас не во всей своей первоначальной полноте. Перечисляя
в одном из последних своих писем стихотворения, которые
в свое время не знали бумаги, Ахматова упоминает и эти
стихи, отмечая в скобках: полузабыла. Тем не менее
цикл, из которого шесть частей были впервые напечатаны
наконец все вместе в книге Избранное (1974), занял
совершенно особое по своему значению место в поэзии
Анны Ахматовой и многое определил в отношении к ней
читателя, как старого, давно знакомого с ней, так и
нового, молодого, впервые с ней теперь соприкасающегося,
о чем постоянно приходится слышать. Вот уж поистинеНам
не дано предугадать,
Как слово наше отзовется.
В данном случае отзывается, т. е. невольно задевает,
волнует, будит ответные отклики произведение почти
' Это были, судя по датам, проставленным Ахматовой, стихотворения
Меня, как реку и Есть три эпохи у воспоминании.
2 Позднее Ахматова назвала Первой Ленинградской элегией
Предысторию, а Второй — В том доме было очень страшно жить
сплошь сугубо автобиографическое, почти исповедь. Пастернак,
бывало, говорил о подобном автобиографизме
как о плодотворном источнике того искусства, которое
безраздельно и бесстрашно связывает себя с действительностью,
с самой жизнью.
Эти Ленинградские элегии, может быть, самое
открыто-биографическое произведение Ахматовой. Оно и
задумано и построено совершенно откровенно pro domo
mea, хотя биография автора и не разворачивается здесь ни
хронологически последовательно, ни сколько-нибудь подробно
и уж конечно никак не сюжетно, а все какими-то
наплывами, видениями или же, наоборот, как будто сознательными
усилиями, распахиваньем настежь то одной, то
другой закрытой двери в этот самый domus, который
в других стихотворениях недаром столь постоянно именуется
проклятым, чужим, навсегда опустошенным, а
здесь, в одной из элегий, он даже зловеще олицетворен:
дом
...следил за мною
Прищуренным, неблагосклонным оком...

Это дом без адреса, даже когда за ним и угадывается
в контексте реальность флигеля Шереметевского
дворца. Это дом беды.
Автобиография поэта предстает в этом цикле элегий
отнюдь не в реальных эпизодах той или иной преходящей
значительности, а совсем в другом плане, в ином преображении.
Она доходит до нас как некая финальная лирическая
ретроспекция, как ряд внутренне неизбежных подступов
поэта к какому-то исчерпывающему, надо думать,
последнему осмыслению своей судьбы. Вся суть замысла,
как мне кажется, продиктована (Ахматова ведь все писала
под диктовку) не чем иным, как странностью этой
загадочной, жестокой судьбы, судьбы, как бы заранее
предопределенной (Так вот когда мы вздумали родиться...),
невероятно рано, вернее, заранее предугадан
ной (И знала я, что заплачу сторицей...), отягченной
чувством собственной невольной вины,— судьбы трагической
и тем не менее победно преодоленной в решающем,
конечном творческом итоге.
Об этом итоге Ахматова не раз говорила в своих стихах
и впоследствии, иногда очень даже прямо:
...Холодное, чистое, легкое пламя
Победы моей над судьбой.
Или так:
Немудрено, что похоронным звоном
Звучит порой непокоренный стих...
Но прочитаем еще раз, заново, эти первоначально
Ленинградские, а теперь Северные ахматовские элегии
в любом из последних изданий ее стихотворений,
только предварительно переменив их порядок в композиции
цикла соответственно воле автора. Там же, в конце
Anno Domini мы найдем и Эпические мотивы 1913—
1916 годов. Сопоставление двух циклов элегий невольно
напрашивается, и не только потому, что они напечатаны
теперь в одном и том же сборнике. Читая их один за
другим, нельзя не почувствовать, что последние элегии,
задуманные совершенно независимо от первых и отделенные
от них столькими годами, теперь с ними сами собой
связались, так что даже, может быть, служат им каким-то
непредусмотренным ответом. Как всегда, сравнение
далеких друг от друга и все же объективно сопоставимых
поэтических явлений делает резко очевидными самые
главные особенности каждого из них. Те, первые, юные
элегии кажутся нам теперь рядом с последними не просто
светлыми, а как бы насквозь просветленными невидимым
источником радости. Они открыты всем ветрам, всем звонам
жизни, они гранятся острыми прозрачными гранями
одухотворенного поэзией бытия. А последние, Ленинградские,
рядом с ними становятся еще более глубокими,
еще слышнее в них грозный и тяжкий подспудный гул
времени, еще горше и непоправимей их сдержанный трагизм.
И недаром на смену реальному, живому в каждой
жадно схваченной детали пейзажу — благословенного
приморского юга или осенних парков и оснеженных набережных
Петербурга, единственного, несравненного Города,—
теперь в элегии Ахматовой входит пейзаж почти
призрачный и неизбывно мрачный. Это зловещий, сгущенный
в своей прозаичности пейзаж Предыстории; это
пейзаж кошмарного повторного сна, вдруг перешедшего
в явь Пятой элегии:
Так вот же он — осенний тот пейзаж,
Которого я так всю жизнь боялась:
И небо — как пылающая бездна,
И звуки города — как с того света
Услышанные, чуждые навеки.
Как будто всё, с чем я внутри себя
Всю жизнь боролась, получило жизнь
Отдельную и воплотилось в эти
Слепые стены, в этот черный сад...
Ленинградские элегии отвечают Эпическим мотивам
из пылающей бездны, из глубин — de profundis1
Между ними пролегла жизнь. Какая — мы знаем.
Элегии Ахматовой, впитавшие в себя традицию Пушкина,
Баратынского, Тютчева (разумеется, по-разному
впитавшие ее на разных этапах творчества),— лирический
жанр с непрочными, размытыми границами, как и элегии
ее великих предшественников. Сохраняя свою лирическую
первооснову, элегия у Ахматовой так же легко переходит
в эпическую повествовательность описаний, но еще
чаще — в напряженный драматизм монолога, иногда
непосредственного, прямого, а иногда как бы воспроизводимого
из прошлого, как бы цитируемого поэтом (например:

И голос мой — и это, верно, было
Всего страшней — сказал из темноты:
Пятнадцать лет назад какой ты песней
Встречала этот день...).
В такие элегии-монологи вплетаются иной раз и другие,
вторые голоса,— тогда возникает нечто подобное диалогу
(например:
И говорил ты, странно улыбаясь:
Кого они по лестнице несут?).
В сущности, элегия всегда на грани монолога — это давно
уже сказано,— даже когда в ней описание или чистое
размышление преобладает над непосредственной дей
ственностью лирических импульсов. Но у Ахматовой
это проявляется особенно сильно и своеобразно, становясь
одним из неповторимых свойств ее элегического стиля.
1 De profundis — католическая молитва, начинающаяся словами
Из глубин взываю к тебе, о Господи1 ..
Словами De profundis Ахматова начинает одно из своих стихотворений
1944 г , посвященное судьбе ее поколения
(Подобное вообш характерно, кстати сказать, для всеми,
кажется, раз навсегда признанной традиционности ее
поэтики.)
Она не случайно дала одной из своих Ленинградских
элегий подзаголовок: Вроде монолога (черновая рукопись
элегии Так вот же он, осенний тот пейзаж...)
в какой-то мере все они стали в ее устах монологами,
даже самая медитативная, начинающаяся с философической
сентенции: Есть три эпохи у воспоминаний, даже
самая повествовательная — Предыстория, с эпически
развернутым образом России Достоевского. Бросаются
в глаза стремительные, застающие читателя врасплох
зачины всех остальных — буквально с полуфразы, без
порога, без какого-либо предуготовления:
..Меня, как реку...
..В том доме было очень страшно жить..
..Так вот же он, осенний тот пейзаж...
.И никакого розового детства...
(Тут впору было бы и восклицательный знак поставить,
а не только многоточие.)
Уже от одних таких зачинов элегия-монолог Ахматовой
уходит куда-то очень далеко от истоков классической
традиции. Это монолог, предопределенный внутренней
темой цикла, о которой уже говорилось выше. Последние
элегии Ахматовой потому-то и были названы ею Ленинградскими,
что все они прикованы к ее Городу узами
ее судьбы, так никогда и не разгаданной до конца ею
самой. Создается впечатление, что Ахматовой необходим
этот цикл (...Я так решила, // Пора испытывать судьбу)
, чтобы найти, нащупать наконец, вырыть из-под обрушившихся
на нее обвалов (Из-под каких развалин говорю?)
некую тайную разгадку, первопричину или скрытое
связующее звено в цепи событий и испытаний, выпавших
на ее долю. В этом и заключается, по-моему, действенный
внутренний смысл нестройного и незавершенного
цикла, в этом сила сцепления включенных в него разнородных
стихотворений. Потому-то эти элегии и переходят
так часто во взрывы монологов, над драматизмом
которых не может возобладать ни отвлеченное размышление
при всей его глубине, ни повествовательное описание
при всей своей безошибочной зоркости.
В сущности, так или иначе это свойственно всем
входящим в цикл элегиям. Может быть, это даже главное,
общее их свойство.
В Первой подзаголовок Предыстория по крайней
мере в равной степени относится и к тому не календарному,
настоящему Двадцатому веку, о котором Ахматова
тогда же, в те же годы сказала свое слово в Поэме без
героя, и к ее автобиографии. Это ведь и ее предыстория,
в отсветах ее настоящего и в провидении будущего.
Мастерство исторической живописи вряд ли правомерно
выдвинуто здесь К. И. Чуковским на первый план1.
Гораздо существенней здесь, как мне кажется, постоянно
двоящийся, обманчивый образ Города, переходящий из
исторического отдаления России Достоевского в аспект
едва ли не современный, чтобы тут же погрузиться обратно
в историю, а потом опять незаметно из нее выплыть чуть
ли не в сегодняшний день:
Но, впрочем, город мало изменился.