Жанр: Мемуары
В сто первом зеркале (Воспоминания об Анне Ахматовой)
...а, явившаяся к ней
неожиданной и незваной, как будто даже по случайному
поводу, как говорила Анна Андреевна, постепенно стала
предъявлять такие свои права и обнаруживать такую
вместительность, каких поначалу и предположить было в
ней невозможно. Вскоре я, как, вероятно, и многие другие,
даже перестал удивляться, что в разговорах о поэме
она все время возвращается к своему произведение как
к живой личности, к персоне, которая то приходит к ней,
то уходит, то вновь ее посещает и при этом ведет себя с
ней
в высшей степени странно
.
С этой поэмой действительно происходили какие-то
невероятные вещи. Она заняла в жизни автора место, не
положенное ни чужим, ни собственным сочинениям. Она
бесчинствовала, как
бесноватая
, еще буквально под
авторским пером, на протяжении нескольких строк то прикидываясь
столетней чаровницей
якобы романтических
кровей, то утверждая, что
вовсе нет
у нее
родословной,
кроме солнечной и баснословной
, чтобы в конце
Решки
наконец прорваться обращением уже не только
независимым, но чуть ли не авторитарным:
А твоей двусмысленной славе,
Двадцать лет лежавшей в канаве,
Я еще не так послужу,
Мы с тобой еще попируем,
И я царским моим поцелуем
Злую полночь твою награжу
.
Не отпускала она ее потом долго, больше двадцати
лет, в сущности, до самой смерти1, предъявляя все новые
и новые свои права, иногда как будто навязывая такие
строки и строфы, которые вовсе не обязательно было
пускать
в основной текст и оставалось разве что сохранить
в авторских примечаниях как дополнение или вариант
(например, обрывки
маскарадной болтовни
, которые,
впрочем, в конце концов в основной текст все-таки
пробились; или первоначальный финал поэмы с образом
1 Анна Андреевна умерла 5 марта 1966 г Последняя запись о
просмотре
поэмы, которую я видел в ее архиве на экземпляре с ее правкой
и добавлениями, датирована ею 19 апреля 1965 г
Седьмой симфонии Шостаковича, возвращающейся
нотной
тетрадкой
на самолете
в родной эфир
,— финал,
так и оставшийся полуотвергнутым вариантом). Кое-что
приходилось даже в примечаниях обозначать как
нечто
\же просто клеветническое
; так было с четверостишием:
От меня, как от той графини...
Разного рода примечания, которые в сохранившихся
рукописях поэмы даются то от лица автора, то от лица
некоего вымышленного
редактора
(а то и вовсе неожиданно
— от
переводчика?!
, причем всегда так: с вопросительным
и восклицательным знаками), мы встречаем в
этом произведении во множестве. Преобладающая в них
ироническая интонация таит в себе разные смыслы. Она
иногда проникает едва заметно даже в необходимые пояснения
того или другого редко встречающегося слова
или имени (например,
Долина Иосафата — предполагаемое
место Страшного Суда
). Ирония иногда прикрывает
авторское признание невольно или намеренно непрочной
композиции вещи, не пренебрегающей иной раз даже и отвергнутым
вариантом. Ею бывает окрашена и аллюзия. Но
вот что удивительно: почти всегда в таких случаях, будь
то заведомо трудное для читателя и все же оставляемое в
тексте слово, или
лишний
вариант строфы, даже какойнибудь
клеветнический
к ней довесок, или признание
явной, но неизбежной неполноты высказанного,— почемуто
кажется, что примечания здесь возникают не в помощь
поэту (и уж совсем не как особый литературный прием
или
ироническая игра
), а чуть ли не поневоле, как
будто под диктовку.
В. М. Жирмунский в своих комментариях к
Поэме
без героя
приводит такую запись Ахматовой по этому
поводу:
Предисловие к примечаниям автора. В отличие от
примечаний редактора, которые будут до смешного правдивы,
примечания автора не содержат ни одного слова
истины, там будут шутки умные и глупые, намеки понятные
и непонятные, ничего не доказывающие ссылки на
великие имена (Пушкин) и вообще все, что бывает в жизни,
главным же образом строфы, не вошедшие в окончательный
текст
(ЦГАЛИ).
Некоторые из этих строф, как, например, две строфы о
Модильяни, цитированные мною в первой части этой книги,
кажутся вторжением автобиографически
чистой
лирики
в лиро-эпическое естество поэмы. Они невольно вызывают
в памяти неоконченное стихотворение, написанное осенью
1944 года:
От странной лирики, где каждый шаг — секрет,
Где пропасти налево и направо,
Где под ногой, как лист увядший, слава,
По-видимому, мне спасенья нет.
Отдельное, самостоятельное, а на бумаге как бы только
отражаемое существование этой поэмы было принято автором
с непреложной верой в ее могущество. Еще в 1944
году в Ташкенте, окончив то, что оказалось потом первой
редакцией, Ахматова обратилась к своей собственной
поэме со стихотворным посланием, причем, как говорят теперь,
на равных
и по самому конкретному поводу:
кто-то, по-видимому, переплел рукопись и вернул ее Анне
Андреевне в виде изящного самодельного
издания
. Стихи
были такие:
И ты ко мне вернулась знаменитой,
Темно-зеленой веточкой повитой,
Изящна, равнодушна и горда...
Я не такой тебя когда-то знала,
И я не для того тебя спасала
Из месива кровавого тогда.
Не буду я делить с тобой удачу,
Я не ликую над тобой, а плачу,
И ты прекрасно знаешь почему.
И ночь идет, и сил осталось мало.
Спаси ж меня, как я тебя спасала,
И не пускай в клокочущую тьму.
Так что неудивительно, что после одного из очередных
посещений
поэмы, через 16 лет после того, как она, казалось,
была окончена, в записной книжке автора зазвучало
почти отчаяние:
Будем надеяться, что это ее последнее
возвращение, и когда она вновь явится, меня уже не
будет
.
Но при всей неожиданности и властительности того,
что ей каждый раз, при каждом новом явлении поэмы,
как бы открывалось или
диктовалось
(во сне, в многолюдстве,
при музыке
, в больничной палате,
в бреду
),
Ахматова продолжала видеть свое произведение совершенно
единым и цельным. В разговорах она это часто
подчеркивала, и даже тогда, когда настойчиво допрашивала
меня, что же еще остается неожиданным и непонятным.
Создавалось впечатление, что она сама дивится
этой нерушимой, несмотря ни на какие
своеволия
, внутренней
цельности поэмы, дивится как чему-то от ее воли
независимому.
Она не скрывала своего удовлетворения, когда я ей,
бывало, признавался, что даже в том, что остается не до
конца мне понятным или непонятным совсем, есть какая-то
музыкальная магия, ощущение какого-то плена, какой-то
тебя подхватывающей и по-своему укачивающей волны,
и что от этого трудно отделаться. С последним она соглашалась
особенно охотно, по-видимому потому, что подобные
признания еще больше убеждали ее, что бесконечные
дописки и вставки в поэму оправданны, что ее собственный
все продолжающийся плен еще более естествен, чем
читательский.
— Это правда, что вы считаете, будто я только порчу
поэму своими дописками и переделками?
В этом прямом вопросе, которым она однажды меня
встретила на Ордынке, в доме Ардовых, было столько обиды
и огорчения, что ей еще долго потом пришлось меня
уверять, будто она
сразу не поверила
, что
сразу поняла,
откуда идет эта сплетня
и т. п. Не поверила, а
все-таки проверяла, нет ли здесь хоть крупицы правды,—
ведь я был одним из тех, кому она читала каждую вновь написанную
строфу, дарила каждую очередную
окончательную
редакцию
и если не всё, то многое из тех прозаических
набросков или записей, которыми она надеялась осветить
путь к пониманию сокровенного смысла своей поэмы.
Эти наброски, иногда похожие на записи в дневнике1,
все же продолжали у нее накапливаться, даже и тогда,
когда после введения
интермедии
под названием
Через
площадку
в первую главу первой части ее сюжетная сторона
уже не требовала, по мнению Анны Андреевны, никаких
дальнейших прояснений.
Ну, теперь, надеюсь, все
ясно, протерла до дыр
,— сказала она, прочитав мне эти
две страницы
интермедии
.
Но то, что она продолжала писать как бы вслед поэме,
' Один из них так и озаглавлен в рукописи:
М [ожет] б [ыть] из
дневника
.
называя это то
Вместо предисловия
(дважды), то
Еще
о поэме
, то
Проза о поэме
, то вообще никак не называя
и лишь проставляя вверху страницы свой обычный росчерк
— знак отдельности или фрагментарности написанного,—
все это касалось далеко не только сюжета
Петербургской
повести
— первой части
Поэмы без героя
.
Мне хочется попробовать написать не предисловие к
Поэме без героя
и не послесловие, а скорее какое-то
междусловие
, т. е. то, что можно было бы прочитать
между первым и вторым чтением самой поэмы, как бы посреди
знакомства с ней, при углублении в нее. (Не представляю
себе серьезного читателя этой поэмы, который не
почувствовал бы необходимости после первого чтения вернуться
к ней хотя бы еще раз.) Ни о какой литературоведческой
концепции
здесь, конечно, не может быть и речи.
Я могу только поделиться с другими читателями поэмы некоторыми
мыслями, ощущениями и догадками, накопившимися
с тех пор, как я ее впервые узнал.
И первое, что я хочу сделать, это привести здесь подряд,
по возможности в хронологическом порядке, все, что
Анна Андреевна в разное время давала мне или предлагала
переписать из своих заметок о поэме, начиная с той, достаточно
широко известной, которую она назвала однажды
своим
бормотанием под заглавием Вместо предисловия
.
Итак, по порядку. Сначала то, что Ахматова непосредственно
предпосылала тексту поэмы во всех ее редакциях,
с 1943 по 1962 год (эти страницы давно уже опубликованы,
и многие, вероятно, их помнят, но здесь они необходимы
как некий фундамент дальнейшего)
/. ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ
Иных уж нет, а те далече
Первый раз она пришла ко мне в Фонтанный Дом в
ночь на 27 декабря 1940 г., прислав, как вестника, еще
осенью один небольшой отрывок (Ты в Россию пришла
ниоткуда...
).
Я не звала ее. Я даже не ждала ее в тот холодный и
темный день моей последней ленинградской зимы.
Ее появлению предшествовало несколько мелких и незначительных
фактов, которые я не решаюсь назвать событиями.
В ту ночь я написала два куска первой части (1913
)
и Посвящение
. В начале января я почти неожиданно
для себя написала Решку
, а в Ташкенте (в два приема)
— Эпилог
, ставший третьей частью поэмы, и сделала
несколько существенных вставок в обе первые части.
Я посвящаю эту поэму памяти ее первых слушателей —
моих друзей и сограждан, погибших в Ленинграде во
время осады.
Их голоса я слышу и вспоминаю их, когда читаю поэму
вслух, и этот тайный хор стал для меня навсегда
оправданием этой вещи.
8 апреля 1943 г.
Ташкент
.
2. [БЕЗ ЗАГЛАВИЯ (в дальнейших редакциях —
на той же странице)]
До меня часто доходят слухи о превратных и нелепых
толкованиях Поэмы без героя
. И кто-то даже советует
мне сделать поэму более понятной.
Я воздержусь от этого.
Никаких третьих, седьмых и двадцать девятых смыслов
поэма не содержит
Ни изменять ее, ни объяснять я не буду
Еже писахъ — писахъ
.
Ноябрь 1944 г.
Ленинград.
Но изменять и объяснять ее Анне Андреевне предстояло,
и, как уже сказано, долго более двадцати лет.
В редакции поэмы, означенной датой
18 ноября 1959,
в Ленинграде
и заканчивающейся припиской:
Текст
поэмы окончательный — ни добавлений, ни сокращений
не предвидится
, есть примечание к фразе предисловия:
Ни изменять ее, ни объяснять я не буду
. Оно озаглавлено
Из письма к N.
и начинается с середины фразы.
3.
ИЗ ПИСЬМА К N
...И Вы, зная обстановку моей тогдашней жизни,
можете судить об этом лучше многих.
Осенью 1940, разбирая мой старый (впоследствии погибший
во время осады) архив, я наткнулась на давно
бывшие у меня письма и стихи, прежде не читанные мной.
(Бес попутал в укладке рыться
). Они относились к трагическом}
событию 1913 г., о котором повествуется в
Поэме без героя
.
Тогда я написала стихотворный отрывок — Ты в Россию
пришла ниоткуда...
в связи со стихотворением Современница
1.
Вы даже, может быть, еще помните, как я читала
Вам оба эти стихотворения в Фонтанном Доме в присутствии
старого шереметевского клена (А свидетель всего
на свете...
).
В бессонную ночь 26—27 декабря этот стихотворный
отрывок стал неожиданно расти и превращаться в первый
набросок Поэмы без героя
. История дальнейшего роста
поэмы кое-как изложена в бормотании под заглавием
Вместо предисловия
.
Вы не можете себе представить, сколько диких, нелепых
и смешных толков породила эта Петербургская повесть
.
Строже всего, как это ни странно, ее судили мои современники,
и их обвинения сформулировал в Ташкенте X.2,
когда он сказал, что я свожу какие-то старые счеты с
эпохой (10-е годы) и людьми, которых или уже нет, или
которые не могут мне ответить. Тем же, кто не знает некоторые
петербургские обстоятельства
, поэма будет непонятна
и неинтересна3.
' Точнее — Современнице
(автограф ЦГАЛИ). Это стихотворение
под названием Тень
вошло потом в цикл В сороковом году
.
2 Анна Андреевна как-то обмолвилась при мне, что X.— это
А. М. Эфрос.
3 В одном из экземпляров поэмы (авторизованная машинопись с
правкой и добавлениями) последняя фраза изменена- Тем же, кто не
знает этих петербургских обстоятельств
, поэма будет не понятна и не
занимательна
. Далее говорится: Менее свирепый, но абсолютно уверенный
в своей правоте С., тоже в Ташкенте, приходил усовещивать меня,
чтобы я отказалась от Поэмы без героя
, потому что это, во-первых, не
поэма, во-вторых — недостойно меня
(ГПБ, № 184).
С последней фразой перекликается следующая запись из дневника
:
Л Н. Толстой утверждал, что хорошо только то произведение, которое
не помещается в рамки жанра, и восклицал Что такое Мертвые души
,
что такое Былое и думы
'
Когда С пришел ко мне в Ташкенте (1942 г )
просить, чтобы я отказалась от Поэмы без героя
, потому что это не
поэма — таких поэм, дескать, никто не писал, я ответила, что именно
потому это поэма, и привела как пример три имени (Пушкина, Некрасова,
Маяковского) поэтов, произведения которых не вмещались в установленДругие,
в особенности женщины, считали, что Поэма
без героя
— измена какому-то прежнему идеалу
и, что
еще хуже, разоблачение моих давних стихов (Четки
, которые
они так любят
).
Тут первый раз в жизни я встретила вместо потока
патоки искреннее негодование читателей, и это, естественно,
вдохновило меня. Затем, как известно каждому грамотному
человеку1...............
и я совсем перестала писать стихи, и все же в течение
пятнадцати лет эта поэма неожиданно, как припадки
какой-то неизлечимой болезни, вновь и вновь настигала
меня (случалось это всюду — в концерте при музыке,
на улице, даже во сне), и я не могла от нее оторваться,
дополняя и исправляя по-видимому оконченную
вещь.
(
Но была для меня та тема
Как раздавленная хризантема
На полу, когда гроб несут
и
Я пила ее в капле каждой
И, бесовскою черною жаждой
Одержима, не знала, как
Мне разделаться с бесноватой...
)
И неудивительно, что Z., как Вам известно, сказала
мне:
Ну, вы пропали, она вас никогда не отпустит
.
ный для них жанр (
Кавказский пленник
,
Кому на Руси
и
Облако
в штанах
). Отсюда же неудача
традиционного
Возмездия
Блока
(онегинская интонация в поэме XX века невыносима; думаю, что она
была невыносима и гораздо раньше) и триумф не имеющего предшественников
—
Двенадцати
(ГПБ, № 47, опубликовано в кн : Книги Архивы.
Автографы. М., 1973).
В подкрепление позиции Ахматовой напомню мысль Ю. Н. Тынянова,
высказанную им в статье
Промежуток
:
Символисты в своих больших
вещах были под гипнозом стиховой повести XIX века. Недаром
даже Вячеслав Иванов, когда ему приходилось писать поэму, употреблял
такую готовую вещь, как строфа Онегина
. (Никто не помнит, что когдато
она тоже была не готовой.)
(Тынянов Ю. Архаисты и новаторы
Л., 1925, с. 576).
1 Кусок письма кем-то сожжен.— Примеч. А. Ахматовой.
Но... я замечаю, что письмо мое длиннее, чем ему следует
быть, а мне еще надо...........
1955.27 мая
Москва.
В следующей редакции поэмы перед началом этого
примечания-письма стоят слова:
Или так
, а адресат
назван N. N.
В окончательной редакции (1962) примечание-письмо
почему-то вообще отсутствует.
А вот что я получил от Анны Андреевны потом, в разное
время, на отдельных листках:
4.
ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ
Сегодня ночью (7 июня 1958) я увидела (или услышала)
во сне мою поэму, как трагический балет. (Это уже
второй раз — первый раз так было в 1946.)
Сны эти предсказаны стихами Решки
:
А во сне мне казалось, что это
Я пишу для *** либретто1
И отбоя от музыки нет...
Будем надеяться, что это ее последнее возвращение
и когда она вновь явится, меня уже не будет...
Но мне все же хочется отметить это событие, что я и
делаю, сейчас. Я помню все: и декорации, и костюмы, и
' Под тремя звездочками скрыто имя Артура Сергеевича Лурье
(1892—1967) — друга А. А. Ахматовой на протяжении многих лет, композитора
и музыковеда. Еще в 1921 г. Ахматова написала либретто для его
балета Снежная маска
(по Блоку). Уехав из России в 1922 г., он создал
ряд симфонических и камерных произведений, оперу Арап Петра Великого
,
оперу-балет Пир во время чумы
, которые так и остались не
поставленными на сцене. Умер в США.
На Поэму без героя
А. С. Лурье откликнулся музыкальным фрагментом
Заклинание
. Как видно из многих записей, сохранившихся в
архиве Ахматовой, она как-то связывала будущую музыку к своему
трагическому балету
именно с этим композитором, но в плане скорее
абстрактно-поэтическом, чем реальном. Это чувствуется и в последних
строчках публикуемого здесь наброска Вместо предисловия
.
большие лондонские часы (справа) с серебряным звоном,
которые били новогоднюю полночь. (Белый зал Фонтанного
Дома, освещенный факелами, и гости, гости, гости...)
О.1 танцевала la danse russe revee par Debussy2, как
сказал о ней в Щарском] С [еле] Кир[илл] Вл[адимирович]3
в 1915 г., потом какой-то танец в шубке, с большой
муфтой и в меховых сапожках (как на портрете С. Судейкина
в Русском музее), в костюме Путаницы, руководила
трагической кадрилью (Вижу танец придворных костей
),
безумствовала козлоногой и плясала Коломбиной
десятых годов
, со своими вечными партнерами — неверным
демоническим Арлекином и Дежурным Пьеро
.
(Мнимое благополучие.) Потом сбросила все и оказалась
Психеей с нелетными бабочкиными крылышками и в густом
теплом желтом сиянии. Победа жизни.
Метели затеяли новогодний бал на Марсовом поле —
сквозь этот призрачный бал видно, как курносые павловцы
возвращаются в свои казармы с крещенского парада
на льду... Бьет барабан. Смена караула в Зимнем.
Кучера плясали, как в
Петрушке
Стравинского, Анна
Павлова (Лебедь) летела над Мариинской сценой... Голуби
ворковали в середине Гостиного двора (там продавали
пахучие елки), перед угловыми иконами в пышных золотых
окладах жарко горели неугасимые лампады. Блок
ждал Командора , я с Б. А.5 возвращалась с генеральной
репетиции
Маскарада
(25 февраля 1917) (где Мейерхольд
и Юрьев получили последние царские подарки —
часы), когда кавалерия лавой шла по Невскому6... Немцы
1 Ольга Глебова-Судейкина —
героиня
первой части
Поэмы без
героя
. Артистка Театра литературно-художественного кружка, или,
иначе, Суворинского театра в Петербурге. В пьесе Юрия Беляева
Путаница
играла главную роль Была замужем за известным художником
С. Ю. Судейкиным. С Анной Андреевной была связана многолетней
дружбой, одно время они жили вместе. Умерла в Париже 19 января
1945 г.
2 Русский танец — сквозь грезы Дебюсси (франц.)
3 Очевидно, Романов, великий князь.
4 См. стихотворение Блока
Шаги Командора
, 1912 г
5 Речь идет о Борисе Анрепе
6 С этими строками перекликается, по-видимому, более поздняя попытка
определить момент зарождения поэмы:
Определить, когда она
начала звучать во мне, невозможно То ли это случилось, когда я стояла
с моим спутником на Невском (после генеральной репетиции Маскарада
25 февраля 1917 г.), а конница лавой неслась по мостовой, то ли когда
я стояла уже без моего спутника на Литейном мосту в то время, когда
бомбили мосты, в музыке гробовой звук — это зашивают
город (август 1941).
Седьмая симфония, увозя немецкий марш, возврашалась
в родной эфир, гость из будущего промелькнул в
глубине зеркала1. Это называется — сон в р\ку!
Не хватило только незнакомого человека из другого
столетия, который должен был принести ветку мокрой сирени,
но до его появления оставался еще год, а два другие
года до смертельного полета
самой поэмы. (10 февраля
I960)2. Автор музыки, которая не была написана и все
время звучала так, что мне о ней говорили самые разные
слушатели и читатели, еще не знал о ее (т. е. поэмы) существовании.
(Приснится же!) И этой музыке надлежало
безмолвствовать еще 1 '/г года.
Подчеркнутое приписано 14 окт[ября] 1960 г. Ордынка.
7 июня 1958 г.
Красная конница
.
5. [БЕЗ ЗАГЛАВИЯ]
Эта поэма — своеобразный бунт вещей. ***3 вещи,
среди которых я долго жила, вдруг потребовали своего
места под поэтическим солнцем. Они ожили как бы на
мгновенье, но оставшийся от этого звук продолжал вибрировать
долгие годы, ритм, рожденный этим шоком, то затихая,
то снова возникая, сопровождал меня в столь непохожие
друг на друга периоды моей жизни, когда я делала
совсем другое и думала о другом.
Поэма оказалась вместительнее, чем я думала вначале.
Она незаметно приняла в себя события и чувства разего
неожиданно развели среди бела дня (случай беспрецедентный), чтобы
пропустить к Смольному миноносцы для поддержки большевиков (25 октября
1917 г.). Как знать?!
(ЦГАЛИ).
' Первая часть Седьмой симфонии Д. Д. Шостаковича была вывезена
автором из осажденного Ленинграда на самолете 29 сентября 1941 г.
(Он не был спутником Анны Андреевны по полету, как написано в книге
В. М. Жирмунского, он вылетел из Ленинграда через день после нее.)
2 Дата приписки этого абзаца.
3***, очевидно, означают пропущенное слово:
Ольгины
или
судейкинские
.
См. в поэме строки о
зеркале
, а также —
Бес попутал в
укладке рыться
,
А над тем флаконом надбитым
, и т. п.
Своих
вещей
у Анны Ахматовой в то время оставалось так мало, что
бунтовать
было нечему.
ных временных слоев, и теперь, когда я, наконец, избавилась
от нее,— я вижу ее совершенно единой и цельной.
И мне не мешает, что, как я сказала в Ташкенте:
Рядом с этой идет другая...
Красная конница. Воскресенье Март. 1959.
В одном из авторизованных списков поэмы, на полях
Решки
, возле строфы:
Но сознаюсь, что применила
Симпатические чернила...
Я зеркальным письмом пиш",
И другой мне дороги нету —
Чудом я набрела на эту
И расстаться с ней не спешу,—
рукой А. А. Ахматовой вписана строфа:
Вот беда в чем, о дорогая,
Рядом с этой идет другая,
Слышишь легкий шаг и сухой,—
А где голос мой и где эхо,
Кто рыдает, кто пьян от смеха,
И которая тень другой?
Строфа эта вписана чернилами, зачеркнута карандашом.
Тем же карандашом написано сбоку:
Не надо
.
Следующий текст был прислан мне Анной Андреевной
вместе с одним из последних ее стихотворений поздней
осенью того же 1961 года из Ленинграда:
6.
ЕЩЕ О ПОЭМЕ
...Сейчас я поняла: Вторая
(Рядом с этой идет другая...
)
, которая так мешает чуть ли не с самого начала,—
это просто пропуски, это незаполненные (Ромео не было,
Эней, конечно, был) пробелы, из которых иногда, почти
чудом, удается выловить что-то и вставить в текст. К этому,
в сущности, сводится моя деятельность, которая так раздражает
некоторых читателей. К моему огорчению, эти
куски часто называют жемчужинами
и клянутся, что
они лучше окружающего текста1. (Так было с музыкальным
отступлением о госте из будущего
, 1-я главка.)
Похоже на то, что я пропустила все лучшее, уступив
его, скажем, музыке, и написала все худшее, но лучшее
продолжает тесниться и местами прорывается в печатный
(?) текст, неся с собой тень, призрак музыки (но никак
не музыкальность в банальном смысле), в которой оно пребывало.
Оттого и незаметны швы
(что так изумляет некоторых,
в частности, Озерова2).
Ощущение Канунов, Сочельников — ось, на которой
вращается вся вещь, как волшебная карусель (примеры:
Вы откуда?
, ...Что угодно может случиться, но он будет
упрямо сниться...
). Это то дыхание, которое приводит в
движение все детали и самый окружающий воздух (Ветер
завтрашнего дня). Читатель и слушатель попадает в этот
вращающийся воздух, отчего и создается магия, вызывающая
головокружение и называемая некоторыми
(Л. Я. Гинзбург) запрещенным приемом (Не боюсь ни
смерти, ни срама,— это тайна без криптограммы — запрещенный
этот прием
).
Но это и то, чего хотели, между прочим, добиться символисты
и что они проповедовали в теории, но чего они не
могли достичь, когда начинали писать сами,— как сказал
Жирмунский летом 60-го года в Комарове.
А.
31 авг. 1961
Комарова
.
7. [БЕЗ ЗАГЛАВИЯ]
...Она шире... Так сказал Вл. Павл. Мих. [?] Вот это
чувство незаполненных пустот, где что-то рядом, т. е. мнимо
незаполненных, потому что, может быть, главное как
раз там, и создает чувство близкое к волшебству. Эти
якобы пустоты и темноты вдруг освещаются то солнцем,
то луной, то петербургским фонарем и оказываются то
куском города, то тайгой, то гостиной Коломбины, то ш...
Закладка в соц.сетях
