Жанр: Мемуары
В сто первом зеркале (Воспоминания об Анне Ахматовой)
... читая черновой автограф знаменитого
Сероглазого
короля
1910 года (
Библиотека поэта
, № 34,
с. 384—385). Это стихотворение начинающей
царскосельской
поэтессы, всегда пользовавшееся особой известностью
и, кажется, сохраняющее ее и поныне, Анна Андреевна,
кстати сказать, очень невзлюбила с давних пор.
Думается, что именно чрезмерная его популярность казалась
ей в каком-то смысле тенденциозной; она эту
популярность как-то связывала с желанием
замуровать
ее поэзию в 10-е годы, желанием, довольно распространенным
еще совсем не так давно в критической и мемуарной
литературе.
Так вот, в черновом автографе так называемого
бювара
ЦГАЛИ эта маленькая баллада, похожая на
романтически стилизованную акварель, с ее полускрытым
вторым планом
тайной и грешной любви героини к
покойному королю (
Дочку мою я сейчас разбужу, //
В серые глазки ее погляжу
), еще сохраняла строфу,
едва ли не разрушительную именно для этого
второго
плана
, в котором, может быть, и заключается вся
прелесть стихотворения:
И покажу ей над башней дворца
Траурный флаг по кончине отца.
Анна Андреевна включила эту строфу в переиздание
стихов из
Вечера
1940 года (сборник
Из шести книг
).
Однако потом она ее решительно отвергла По черновому
автографу можно увидеть и первоначальную работу поэта
— постепенное художественное уточнение текста целым
рядом удачных лексических замен, особенно в прямой
речи
мужа
Оказывается, такая работа характерна и для
Ахматовой начинающей.
Возвращаясь к своим старым стихам в связи с переизданиями,
которые так редко ее радовали, особенно в
последние годы, Ахматова тем не менее пользовалась
возможностью заменить или вычеркнуть то, что уже не
удовлетворяло ее, иногда даже в самом известном, чуть
ли не хрестоматийно популярном стихотворении
Все, наверно, помнят это ее восьмистишие о Пушкине
из маленького цикла
В Царском Селе
1911 года:
Смуглый отрок бродил по аллеям,
У озерных грустил берегов,
И столетие мы лелеем
Еле слышный шелест шагов.
Иглы сосен густо и колко
Устилают низкие пни ..
Здесь лежала его треуголка
И растрепанный том Парни
Первоначально (и в журнале
Аполлон
, и в книге
Вечер
, и в первых изданиях
Четок
) вторая строка
была иной:
У озерных глухих берегов,
и пятая тоже:
Иглы елей густо и колко...
Когда я как-то спросил Анну Андреевну, почему она
изменила эти строчки, ответ был такой:
Просто вспомнила,
что в царскосельском парке никаких глухих берегов
не было и гораздо больше там было сосен, чем елей
.
Восьмая строка тоже изменилась-
разорванный том Парни
стал
растрепанным
,— но это уже уточнение образа,
а не реалий.
В стихотворении
Из памяти твоей я выну этот день
была исправлена деталь еще менее заметная читателю,
но для поэта важная: вторая строфа во всех изданиях до
1958 года начиналась строкой
При имени моем ты будешь
вспоминать
; теперь Ахматова написала вместо нее дру
гую:
О, как ты часто будешь вспоминать
. Потому что
не захотела предвосхищать полуслучайностью поэтически
важную для нее анафору следующей строфы:
При виде каждого случайного письма,
При звуке голоса за приоткрытой дверью
Ты будешь думать:
Вот она сама
Пришла на помощь моему неверью
'.
Еще решительнее изменила Ахматова (и к лучшему!)
структуру другого стихотворения того же времени (зима
1913 г.) —
О, это был прохладный день...
. Теперь, в
окончательной редакции, оно читается так:
О, это был прохладный день
В чудесном городе Петровом!
Лежал закат костром багровым,
И медленно густела тень.
Пусть он не хочет глаз моих,
Пророческих и неизменных.
Всю жизнь ловить он будет стих,
Молитву губ моих надменных.
Прежде, в целом ряде изданий, обращение к тому,
кем эти стихи были навеяны, выражалось непосредственно:
ты
,
тебе
. Была еще одна, срединная строфа,
безусловно слабая, как будто совсем не ахматовская:
Ты только тронул грудь мою,
Как лиру трогали поэты,
Чтоб слышать кроткие ответы
На требовательное
люблю'
.
В
Стихотворениях
1961 года2 этой строфы уже нет.
Переход с
ты
на
он
изменил вторую часть стихотворения
отнюдь не формально (вместо 5-й строки была:
Тебе не надо глаз моих
, вместо 7-й и 8-й:
Но за
Кстати сказать, последняя строка — почти точная цитата из
стихотворения Тютчева Наш век
Впусти меня1 — Я верю, Боже мои'
Приди на помощь моему неверью'
2Анна Ахматова Стихотворения (1909—1960). М, 1961.
стихом ты ловишь стих, // Молитвы губ моих надменных
).
Углубился смысл, строже стал образ.
Бывали случаи, когда, пересматривая свое стихотворение
через несколько лет после первой публикации,
Ахматова изменяла его не частично, а просто переписывала
заново. Так, из довольно слабого, не лишенного
сентиментальной манерности и даже штампов стихотворения
Веет ветер лебединый...
(
Свободный журнал
,
1918, № 3—4) она потом сделала нечто совсем другое,
уже вполне ахматовское. Первый вариант приведен в
Библиотеке поэта
:
Веет ветер лебединый,
Небо синее в крови.
Наступают годовщины
Первых дней твоей любви.
Мне и весело и трудно,
Не забуду никогда,
Как слепительный и чудный
Ты пришел ко мне сюда.
Покоряясь, покоряла,
Не просила ничего,
Звездной ночью целовала
Губы друга моего.
Отлетел февраль мятежный,
С легким звоном снежных крыл,
Но на память мне подснежник
Под сосною прикрепил.
В окончательном тексте 1922 года вместо четырех —
три строфы. Первая осталась неприкосновенной, а вторая
и третья звучат теперь так:
Ты мои разрушил чары,
Годы плыли, как вода.
Отчего же ты не старый,
А такой, как был тогда?
Даже звонче голос нежный,
Только времени крыло
Осенило славой снежной
Безмятежное чело.
Отсюда не только ушло все лишнее, банальное, уже много
раз сказанное в стихах, здесь не только стали
времени
крылом
заимствованные
снежные крыла
, а
снежной
неожиданно сделалась
слава
— сюда, кажется, незаметно
прокралась заветная ахматовская
тайна
.
Но далеко не только в ретроспективных возвращениях
Ахматовой к своим старым стихам видна ее работа,
всегда вытекающая из того
недовольства собой
, которое
когда-то, и в еще более широком духовном плане, прозорливо
отметил в ее поэзии Н. В. Недоброво. Не менее,
если не еще более, очевидна эта работа поэта в сохранившихся
черновых рукописях стихов последних лет
В них иногда можно увидеть воочию самый процесс
создания стихов или, по крайней мере, какую-то его
существенную часть.
Вот, например, рукопись
Музыки
, посвященной
Д. Шостаковичу. Чистовой, без поправок, автограф Анна
Андреевна собственноручно вклеила в подаренную мне
книгу
Стихотворений
1958 года. Он почти полностью
совпадает с текстом
Библиотеки поэта
, только третья
строка другая: не
Она одна со мною говорит
, а
Она
сама со мною говорит
. Но я приведу здесь не этот
окончательный текст и не первую публикацию в газете
Литература и жизнь
1, а черновую рукопись из архива
ГПБ (№ 107).
В ней что-то [лучезарное]'2 чудотворное горит
"Ее края" И на глазах ее края [и в темноте лучатся]
гранятся,
Она сама со мною говорит,
Когда другие подойти боятся;
Когда последний друг отвел глаза,
Она [опять] была со мно"ю"й [рядом] в моей могиле
[Она поет, как] И пела словно юная гроза,
[Как] Иль будто все цветы заговорили.
[Она ко мне приходит и во сне,
Я сразу узнаю----------ее дыханье,
1 См .
Литература и жизнь
, 1959, 5 апреля
2 Здесь и далее в прямых скобках дается зачеркнутое Ахматовой,
в угловых скобках — замененное ею — В
А рядом в восстающей тишине
Тогда такое [страшное] черное молчанье ]
Может быть, менее значительна работа над одним из
стихотворений, входящих в цикл
Шиповник цветет. Из
сожженной тетради
под названием
Первая песенка
.
Весь этот цикл отлично комментирован и снабжен разночтениями
в
Библиотеке поэта
, но к данному стихотворению
разночтений там нет, поэтому приведу их здесь
по черновой рукописи (ГПБ, № 121):
[Торжественной] Таинственной
невстречи
Пустынны торжества...
Несказанные речи,
Безмолвные слова.
Нескрещенные взгляды
Не знают, где им лечь,
И только слезы рады —
[Им не мешают течь]
Вот этим можно течь.
(Окончательная редакция конца этой строфы:
Что можно
долго течь
.)
Шиповник Подмосковья
[Был с чем-то связан тут]
Увы! при чем-то тут...
И это все любовью
[Как на смех] [Когда-то] Бессмертной
назовут.
5 декабря 1956. Л.
Нередко меняла Ахматова и названия своих стихотворений,
которые вообще с годами, кажется, приобретали
для нее все большее значение. Рукопись
Приморского
сонета
(ГПБ, № 106) сохранила рядом с окончательным
первоначальный заголовок —
Летний сонет
и точную
дату:
16—17 июня 1958. Комарове
. Эти два дня работы
поэта здесь отражены, хоть, может быть, и не полностью,
как и во всех подобных случаях:
Здесь все меня переживет,
Все, даже [старые] ветхие скворешни,
И этот воздух, воздух вешний,
Морской свершивший перелет.
И голос вечности [поет] зовет
С неотразимостью нездешней...
(Окончательная редакция строки:
С неодолимостью
нездешней
.)
И над цветущею черешней
Сиянье свежий месяц льет.
(Окончательная редакция:
Сиянье легкий месяц льет
.)
И кажется такой нетрудной
[Дорога] Белея в чаще изумрудной,
[Где заблудились тополя]
Дорога не скажу куда ..
[Где] Там меж стволов еще светлее,
И все похоже на аллею
[Где в Царском бродит тень моя]
У царскосельского пруда.
Как видим, решающая строчка —
Дорога не скажу
куда...
, недаром впоследствии так восхитившая Беллу
Ахмадулину (она об этом как-то говорила, выступая по
радио), да и не ее одну, наверно,— пришла не сразу.
Сразу легла на бумагу только давно уже неотступная
мысль, ведя за собой все более плотно облекающие ее
образы, диктуя строфику сонета с характерной для Ахматовой
анафорой союза
и
в начале пяти строк, которая,
как всегда, сообщает особую свободу ее лаконизму, делает
его таким просторным. В
Библиотеке поэта
приведен
вариант конца из другого автографа, хранящегося
в ЦГАЛИ. Он тоже чрезвычайно интересен в плане поисков
точности. Строки 10—12-я и 14-я там такие:
Дорога в чаще изумрудной,
Которая туда ведет,
Где меж стволов еще светлее
Где в Царском тень моя живет.
Важно обратить внимание на историю создания
Мартовской
элегии
1960 года. Как уже сказано, Анна Андреевна,
читая ее мне, чем-то все еще оставалась недовольна,
спрашивала,
не длинно ли это
. Она к этому стихотворению
потом возвращалась: в ГПБ (№ 162) хранится вариант
конца с датой
29 марта 1960. Москва
(он почему-то
напечатан в
Библиотеке поэта
как отдельное стихотворение,
и к нему дан еще вариант, так что получается нечто
странное — вариант к варианту. Очевидно, ввело в заблуждение
то, что записаны эти строки на отдельном
листе). Вот окончательный текст, который Анна Андреевна
включила в
Бег времени
:
Прошлогодних сокровищ моих
Мне надолго, к несчастию, хватит.
Знаешь сам, половины из них
Злая память никак не истратит:
Набок сбившийся куполок,
Грай вороний, и вопль паровоза,
И как будто отбывшая срок
Ковылявшая в поле береза,
И огромных библейских дубов
Полуночная тайная сходка,
И из чьих-то приплывшая снов
И почти затонувшая лодка...
Побелив эти пашни чуть-чуть,
Там предзимье уже побродило,
Дали все в непроглядную муть
Ненароком оно превратило.
И казалось, что после конца
Никогда ничего не бывает...
Кто же бродит опять у крыльца
И по имени нас окликает?
Кто приник к ледяному стеклу
И рукою, как веткою, машет?..
А в ответ в паутинном углу
Зайчик солнечный в зеркале пляшет.
Февраль I960
Ленинград
Вариант заключительных строк:
Чей-то голос звучит у крыльца
И по имени нас окликает,
И в ответ ему в темном углу,
В мути зеркала что-то мигнуло
И, шутя, золотую иглу
Прямо в сердце мое окунуло.
К первым четырем из приведенных выше строк в
Библиотеке
поэта
дано разночтение другого чернового автографа:
Как же что-то опять у крыльца
Птичьим голосом нас окликает
И как будто условно в углу
В мутном зеркале ярко мигнуло.
Все это, несомненно, слабее окончательно принятой автором
редакции, хотя вариант с
золотой иглой
возник,
как видим, несколько позже. Впрочем, можно предположить,
что Анна Андреевна в конце концов отвергла его
не только потому, что он показался ей хуже, но еще и
вспомнив, может быть, что у Мандельштама одно из самых
известных ранних стихотворений кончается строфой:
Что, если, над модной лавкою
Мерцающая всегда,
Мне в сердце длинной булавкою
Опустится вдруг звезда?1
И не захотела такой прямой реминисценции.
Но вот что еще очень важно. Я когда-то слыхал от
Анны Андреевны, что она задумывала не одну
Мартовскую
элегию
, а цикл стихов под этим заглавием.
И вот, работая в архиве ГПБ, я вдруг вижу на одном из
отдельных разрозненных листов (№ 163) ее автограф
без единой помарки, который воспроизведу здесь в точности:
МАРТОВСКИЕ ЭЛСГИИ
Если бы ты музыкой была,
Я тебя бы слушал неотрывно
И светлел бы мой померкший дух.
Если бы звездою ты была,
Я в окно глядел бы до рассвета
И покой бы в душу мне вошел.
1 Первоначальная редакция
1912 г •
Я вздрагиваю от холода
последней строфы стихотворения
Если б ты была моей женой,
Сразу б я тебя возненавидел,
Проклял трижды и навек забыл —
И безмерно счастлив был с другою.
Но она не это и не то
И не третье .
Что же делать с нею?
26-е
И на обороте:
Это с тобой я встречала тогда
Первую старость.
4 фее р. 1959
Трудно сказать, имеют ли последние строки прямое отношение
к тексту Мартовской элегии
под римской цифрой
I или записаны здесь случайно. Но сама элегия —
как она неожиданна для Анны Ахматовой, даже и для
поздней
. По-видимому, опубликованная Мартовская
элегия
должна была стать в будущем цикле второй.
В ней Анна Андреевна так ничего и не вычеркнула,
несмотря на свои колебания. В других случаях она беспощадно
отсекала даже вполне законченные строфы, не
говоря уже об отдельных строках целого ряда стихотворений.
Это явствует и из сопоставления переизданий с первыми
изданиями ее сборников, а в ее рукописях иногда
предстает перед нами как живой творческий акт, как непосредственный
ее путь к лаконизму, который она проходит
тут же, вероятно не отрываясь от листа или тетради
Вообще нельзя не заметить, изучая ее рукописи и перечитывая
сборники разных лет издания, как ра-зительно
преобладают в ее работе всевозможные вычерки и отсечения
над вставками, добавлениями, над любым расширением
текста. Это у нее вообще редкость, такие случаи —
наперечет (напомню еще раз, что это отнюдь не относится
к истории создания Поэмы без героя
). Так, был,
например, дописан в 1940 году новый конец элегии 1916 года
Смеркается, и в небе темно-синем...
:
И я подумала: не может быть,
Чтоб я когда-нибудь забыла это
И если трудный путь мне предстоит,
Вот легкий груз, который мне под силу
С собою взять, чтоб в старости, в болезни,
Быть может, в нищете — припоминать
Закат неистовый, и полноту
Душевных сил, и прелесть милой жизни.
В стихотворении
Поэт
(из цикла
Тайны ремесла
)
сначала не было строфы:
И, чье-то веселое скерцо
В какие-то строки вложив,
Поклясться, что бедное сердце
Так стонет средь блещущих нив,—
и все оно состояло из трех строф (кстати сказать, конец
второй из них был первоначально менее точен:
Когда
дымовая завеса // Тумана повсюду лежит
в окончательной
редакции заменено на
Пока дымовая завеса // Тумана
повсюду стоит
,— ГПБ, № 156—158).
Позже был приписан конец
Воронежа
1936 года
(
А в комнате опального поэта...
) — это я знаю от самой
Анны Андреевны. Последняя строка стихотворения
Сказал,
что у меня соперниц нет...
из
Anno Domini
—
...А что теперь?
— возникла ретроспективно, в связи
с переключением прямой речи героя в форму речи
от третьего лица (
он
,
для него
). Не сразу, а только потом
родилась строфа, едва ли не самая лучшая, в стихотворении
Из цикла Ташкентские страницы
:
Мы были с тобою в таинственной мгле,
Как будто бы шли по ничейной земле,
Но месяц алмазной фелукой
Вдруг выплыл над встречей-разлукой...
Двух последних строк нет в рукописи (ГПБ, № 140)
с датой 1 декабря 1959 года и эпиграфом: . .я сошел с
ума (из застольного тоста)
.
Можно было бы привести еще несколько случаев подобных
расширений лирического текста у Ахматовой, но
все равно типичными для нее они от этого не станут.
Стоит вспомнить разве еще только один, хоть и совсем
для нее не характерный и даже скорее исключительный.
Есть маленькая пластинка записи 1963 года: на этот
раз Ахматова читает почему-то не новые, а только старые
свои стихи, и среди них — Третий Зачатьевский
из
цикла Черный сон
(Переулочек, переул...
). Одну из
строф она читает в первоначально отброшенном ею варианте:
А напротив — высокий клен
Красным заревом обагрен.
И тут же продолжает — в окончательной редакции:
А напротив — высокий клен
Ночью слушает долгий стон.
Возникает новый и очень сильный, очевидно, вдруг
взволновавший ее эффект эмоционального нагнетания образа.
Но вот чего действительно много в рукописях Ахматовой,
так это всевозможных усечений, отказа от попутно
возникающих соблазнов и просто решительных и беспощадных
автокупюр. Некоторые из них хочется назвать
в конечном итоге благодатными, но есть и такие, о которых,
кажется, нельзя не пожалеть читателю. Приведу
сначала несколько характерных примеров, как мне представляется,
верных авторских решений.
Стихотворение Это рысьи глаза твои, Азия...
в авторизованной
машинописи не изданного в свое время сборника
Нечет
с рукописными вставками (ГПБ, № 72) выглядит
так:
Не блистательная фантазия —
Лепесток, утонувший в вине...
Это рысьи глаза твои, Азия,
Что-то высмотрели во мне,
Что-то выдразнили подспудное
И рожденное тишиной,
И томительное, и трудное,
Как полдневный термезский зной.
Словно вся прапамять в сознание
Раскаленной лавой текла,
Словно я свои же рыдания
Из чужих ладоней пила.
От первых двух строк, несколько изысканных, риторических,
Ахматова потом отказалась, предпочитая начать
рифмованное стихотворение без порога, без первой рифмы,
и начало приобрело от этого особенную остроту
В том же экземпляре Нечета
одно из стихотворений
Ленинградского цикла
(позднее названного Ветер войны
)
начиналось строкой: Птицы смерти в зените висят...
Ахматова заменила ее строкой как будто менее
удачной в смысле точности образа: Птицы смерти в зените
стоят...
Но при этом она убрала первоначально записанную
тут же строфу:
И стоит везде на часах
И уйти не пускает страх.
В трагедийно-патетическом строе стихотворения эти
строки, вероятно, показались ей ненужными, лишними
(в
Библиотеке поэта
указана еще одна не вошедшая
в окончательный текст строфа из другого экземпляра
Нечета
в ГПБ, см. с. 407).
На страницах экземпляра
Нечета
(ГПБ, № 72) можно
порой увидеть непосредственно, как Ахматова, отсекая
второстепенное
(и тоже иногда не сразу, а путем повторных
возвращений к уже записанному), добивается непререкаемой
цельности стихотворения, где
каждое слово
стоит на своем месте
.
Вот, например, как правлено, чернилами и карандашом,
стихотворение
Мой городок игрушечный сожгли...
,
входившее в цикл
Царскосельские строки
, который потом,
в измененном составе, был назван
Городу Пушкина
Рукопись
Мой городок игрушечный
сожгли,
И в прошлое мне больше
нет лазейки.
Там был фонтан, зеленые
скамейки,
Громада парка царского
вдали.
На масленой — блины,
ухабы, вейки...
Окончательная редакция
О, горе мне! Они тебя
сожгли...
О, встреча, что разлуки
тяжелее!.
Здесь был фонтан,
высокие аллеи,
Громада парка древнего
вдали,
Заря была себя самой
алее,
В апреле запах прели
и земли
И первый поцелуй..
В апреле запах прели
и земли,
И первый поцелуй..
Там же записан и потом отброшен еще один вариант
второй строки:
И надругались над тобой, злодеи...
И образ
парка царского
не сразу был заменен эпитетом
древнего
.
Может быть, самый яркий пример благодатного, но,
по-видимому, нелегко давшегося поэту отсечения (с одновременным
совершенствованием сохраняемого текста)
дает работа над стихотворением
Опять подошли незабвенные
даты
...
. Вот окончательная его редакция —
в
Беге времени
:
Опять подошли
незабвенные даты
,
И нет среди них ни одной не проклятой.
Но самой проклятой восходит заря...
Я знаю: колотится сердце не зря —
От звонкой минуты пред бурей морскою
Оно наливается мутной тоскою.
На прошлом я черный поставила крест,
Чего же ты хочешь, товарищ зюйд-вест,
Что ломятся в комнату липы и клены,
Гудит и бесчинствует табор зеленый
И к брюху мостов подкатила вода? —
И всё, как тогда, и всё, как тогда.
В архиве ГПБ на отдельном листе машинописи с авторской
правкой (№ 112) читаем:
Из ленинградского цикла
БЕЛЫЕ НОЧИ
(1944)
Опять подошли
незабвенные
даты,
И нет среди них ни одной не [проклятой] заклятой.
Но [вот и последней] самой проклятой [подходит]
восходит заря.
Я знаю, колотится сердце не зря.
От звонкой минуты пред бурей морскою
Оно наполняется [жгучей] мутной тоскою.
Дальше идут четыре строфы, полностью совпадающие
с окончательной редакцией, без какой-либо правки. Но
на этом стихотворение не кончается. Его заключают следующие,
уже не разделенные на строфы восемь строк,
написанные карандашом:
Все ясно — кончается злая неволя,
Сейчас я пройду через Марсово поле,
И в Мраморном крайнее пусто окно,
Там пью я с тобой ледяное вино.
Мы заняты странным с тобой разговором,
Уже без проклятий, уже без укоров...
Там я попрощаюсь с тобою навек,
Мудрец и безумец — дурной человек.
Эти восемь строк Ахматовой зачеркнуты.
В автографе
Нечета
(ГПБ, № 72) из этих зачеркнутых
восьми строк четыре сохранены:
А в Мраморном крайнее пусто окно,
Там пью я с тобой ледяное вино,
И там попрощаюсь с тобою навек,
Мудрец и безумец — дурной человек.
Дата проставлена карандашом: 1944 — и уточнена
чернилами:
Шер [еметевский] Дом. Лето
.
А в другом автографе из
Нечета
, хранящемся там
же (№ 73), находим это стихотворение уже сокращенным
до шести строф, но теперь в такой редакции:
Опять подошли
незабвенные
даты,
И нет среди них ни одной не проклятой.
И даже сегодняшний ветреный день
Преступно хранит прошлогоднюю тень,
Как тихий, но явственный звук из подполья.
И сердце на стук отзывается болью.
Я все заплатила до капли, до дна.
Я буду свободна, я буду одна..
Но ломятся в комнату липы и клены,
Гудит и бесстыдствует табор зеленый,
И к брюху мостов подкатила вода,
И все, как тогда, и все, как тогда.
1945 16 июня. Фонтанный Дом
Эта дата таинственно совпадает с датой окончательной
редакции,приведенной в
Библиотеке поэта
(№ 472).
Остается предположить, что последние перемены, заново
решающие весь образный строй стихотворения в предельно
напряженном ритме тех же шести амфибрахических
двустиший, произошли, может быть, в один и тот же день
или в одну и ту же творческую ночь.
Нелепо, наверно, пытаться оспаривать необходимость
тех или иных решений поэта в процессе его работы или
при критическом пересмотре своих прежних созданий. Но
вот ведь как трудно бывает нам принять безоговорочно
те новые редакции, которые под конец жизни показались
необходимыми Пастернаку для некоторых его ранних стихов,
и с какой готовностью мы восстанавливаем в памяти
первоначальные!.. Нечто подобное возникает иногда
и при знакомстве с черновыми автографами или с позднейшими
переизданиями давно знакомых стихов Анны
Ахматовой, особенно когда ее путь к совершенному лаконизму
уже не кажется таким непререкаемым, как в случаях
вышеприведенных, вызывая невольное чувство, быть может,
и неоправданной утраты.
Разве не жаль, например, первой строфы стихотворения
Во сне
в цикле
Шиповник цветет. Из сожженной
тетради
, которая ушла из книги 1961 года и не вернулась
в
Бег времени
:
[Мы с тобою, друг мой, не разделим
То, что разделить велел нам бог,
Мы с тобою скатерть не расстелем,
Не поставим на нее пирог ]
Черную и прочную разлуку
Я несу с тобою наравне.
Что ж ты плачешь? Дай мне лучше руку,
Обещай опять прийти во сне.
Мне с тобою как горе с горою ..
Мне с тобой на свете встречи нет.
Только б ты полночною порою
Через звезды мне прислал привет.
Одно из самых таинственных стихотворений Анны Ахматовой
— третье из цикла
Полночные стихи
, под названием
В Зазеркалье
. В автографе ЦГАЛИ ему дано название
еще более загадочное:
Нечто музыкальное
. Напомню
эти стихи в окончательной редакции:
О quae beatam, Diva, tenes Сурrum
et Memphin ..
Hor'
Красотка очень молода,
Но не из нашего столетья,
Вдвоем нам не бывать — та, третья,
Нас не оставит никогда.
Ты подвигаешь кресло ей,
Я щедро с ней делюсь цветами...
Что делаем — не знаем сами,
Но с каждым мигом нам страшней.
Как вышедшие из тюрьмы,
Мы что-то знаем друг о друге
Ужасное. Мы в адском круге,
А может, это и не мы.
5 июля 1963
Комарова
Автограф с датой 4—5 июля, указывающий не на один,
а по крайней мере на два дня работы, заканчивается подругому:
А помнишь, были мы людьми
Еще вчера, еще недавно...
Подумать только, как бесславно
Во что-то превратились мы.
1 О богиня, счастливого Кипра и Мемфиса владычица
Гор [аций]
В данном случае перед нами не усечение, а первоначальный
вариант. И он мало что проясняет в загадочном
подтексте этого звена цикла. Но мне теперь кажется,
что строки варианта могли бы органично занять свое
место перед
...Закладка в соц.сетях
