Жанр: Мемуары
В сто первом зеркале (Воспоминания об Анне Ахматовой)
...де-то есть простая жизнь и свет...:
Но ни на что не променяем пышный
Гранитный город славы и беды,
Широких рек сияющие льды,
Бессолнечные, мрачные сады
И голос Музы еле слышный.
Получив от Анны Андреевны на фронте это стихотворение
вместе еще с одним, тогда же написанным (
Не
хулил меня, не славил...
), Гумилев тут же написал ей:
Стихи твои, Аничка, очень хороши, особенно первое,
хотя в нем есть неверно взятые ноты, например, строка
пятая и вся вторая строфа; зато последняя строфа
великолепна; только описка? Голос Музы еле слышный...
Конечно, ясно
или внятно слышный
надо
было сказать. А еще лучше — так далеко слышный
.
Далее в том же письме он пишет: В первом стихотворении
очень хороша (что ново для тебя) композиция. Это мне доказывает,
что ты не только лучшая русская поэтесса, но
и просто крупный поэт
.
Ахматова ничего менять не стала. В те годы, годы
войны, ее лирика впервые становилась гражданственной,
в нее вплелись ноты плача, отклики великой народной
беды. Для нее война с самого первого дня стала всепоглощающей
катастрофой, своей и общей неизбывной трагедией.
Вспомним ее стихи, написанные через год,
летом 1916-го, и названные ею Памяти 19 июля 1914
—
памяти первого дня войны:
Мы на сто лет состарились, и это
Тогда случилось в час один:
Короткое уже кончалось лето,
Дымилось тело вспаханных равнин.
Вдруг запестрела тихая дорога,
Плач полетел, серебряно звеня...
Закрыв лицо, я умоляла бога
До первой битвы умертвить меня.
Из памяти, как груз отныне лишний,
Исчезли тени песен и страстей.
Ей — опустевшей — приказал всевышний
Стать страшной книгой грозовых вестей.
Ее прежняя Муза в это время впервые явилась ей
в дырявом платке
. Могла ли она ясно
или внятно
расслышать тогда ее голос?..
Кстати, даже первые скромные литературные гонорары
Анны Андреевны были, по-видимому, не безразличны
для довольно напряженного семейного бюджета молодых
Гумилевых. Сохранилось ее письмо к Гумилеву от 17 июля
1914 года, из которого это ясно видно. В том же письме
говорится и об акмеизме, отнюдь не в ученическом
тоне. Вот его текст:
Милый Коля, мама переслала мне сюда твое письмо,
Сегодня уже неделя, как я в Слепневе.
Становится скучно, погода испортилась, и я предчувствую
раннюю осень. Целые дни сижу у себя на
диване, изредка читаю, но чаще пишу стихи. Посылаю тебе
одно сегодня, оно, кажется, имеет право существовать.
Думаю, что нам будет очень трудно с деньгами осенью.
У меня ничего нет, у тебя, наверно, тоже. С Аполлона
получишь
пустяки. А нам уже в августе будут нужны несколько
сот рублей. Хорошо, если с Четок
что-нибудь получим.
Меня это все очень тревожит. Пожалуйста, не забудь,
что заложены вещи,— если возможно, выкупи их и
дай кому-нибудь спрятать.
Будет ли Чуковский читать свою статью об акмеизме
или лекцию? Ведь он и это может. С недобрым чувством
жду июльскую Русскую мысль
. Вероятнее всего, там
свершит надо мной страшную казнь Valere'. Но думаю
о горчайшем, уже перенесенном, и смиряюсь.
' Вероятно, Валерий Брюсов. Рецензия на Четки
в Русской
мысли
в 1914 г. не появилась, ее вытеснили из журнала события вскоре
начавшейся мировой войны. Летом 1915 г. в Русской мысли
появилась
большая статья о поэзии Ахматовой, принадлежавшая Н. В. Недоброво
(о ней см. во 2-й части книги).
Пиши, Коля, и стихи присылай.
Будь здоров, милый!
Целую
твоя Анна
Левушка здоров и все умеет говорить.
Подошла я к сосновому лесу.
Жар велик, да и путь не короткий.
Отодвинул дверную завесу,
Вышел седенький, светлый и кроткий.
Поглядел на меня прозорливец
И промолвил:
Христова невеста!
Не завидуй удаче счастливиц,
Там тебе уготовано место.
Позабудь о родительском доме,
Уподобься небесному крину,
Будешь, хворая, спать на соломе
И блаженную примешь кончину
.
Верно, слышал святитель из кельи,
Как я пела обратной дорогой
О моем несказанном веселье,
И дивяся, и радуясь много.
Анна Ахматова
Дарница, 1914.
Лето.
Были у нас разговоры и о гибели Гумилева. Анна
Андреевна была убеждена в его полной политической
невиновности, в том, что он был непричастен к активной
контрреволюции. Она верила в то, что правда о нем
в конце концов непременно восторжествует и что будет
это скоро (она считала, что где-то это уже давно знают,
но не предают гласности). И еще помню, как она сказала:
Выдумывают о нем много. А в чем состоит правда
о нем? Писал прекрасные стихи, храбро воевал и погиб
бесстрашно
.
В 20-х годах она много сделала для того, чтобы
собрать воедино все рассеянное по частным архивам его
поэтическое наследие, а также воспоминания о нем,—
главным образом с помощью П. Н. Лукницкого, М. Л. Лозинского
и Л. В. Горнунга.
Об акмеизме Анна Андреевна говорила и не только в
связи с Гумилевым. Ни о программе, ни о теории, ни о содержании
этого направления русской поэзии 10-х годов
речи не было Но в разговоре у нее и теперь еще мелькало:
Мы, акмеисты .
,
у нас в Цехе поэтов...
,
наш Гиперборей
1..
— и по временам слышались отголоски старой
вражды с символизмом.
На одном ее листке из дневника
я позднее нашел
такую запись: XX век начался осенью 1914 г. вместе
с войной, так же, как XIX начался Венским конгрессом.
Календарные даты значения не имеют. Несомненно,
символизм — явление XIX века. Наш бунт против символизма
совершенно правомерен, потому что мы чувствовали
себя людьми XX в. и не хотели оставаться в предыдущем
(ГПБ).
К поэтам-символистам старшего поколения Анна
Андреевна относилась отчужденно. О Брюсове отзывалась
почти всегда враждебно и уничижительно. О Зинаиде
Гиппиус — все-таки с учетом ее таланта и ума, но не
без иронии по поводу экстравагантных шляп, покровительственного
тона литературной grande dame и т. п.
(они однажды встретились в артистической на каком-то
вечере, где обе читали стихи, и Гиппиус, самоуверенная
как всегда, явно решила выдвигать
, как тогда говорили,
лансировать
начинающую, в чем, впрочем, не оказалось
никакой нужды). У Вячеслава Иванова, на знаменитой
башне
, была, кажется, только несколько раз
и очень скучала
. К стихам его потом, через много лет,
возвращалась — из любопытства, но так ничего для
себя из них не почерпнула. Исключение она делала только
для Зимних сонетов
1919—1920 годов — этот
цикл стихов Вяч. Иванова, так же как и его статьи
о поэзии, она высоко ценила2. Несколько по-иному
она относилась к Сологубу: случайных выступлений у
Ахматовой не бывало, а в ее списке, о котором я упоминал,
значатся приветствие Сологубу от имени ленинградских
' Журнал, издававшийся под ред М Л Лозинского в 1912—1913гг.
в Петербурге, в котором печатались преимущественно поэты-акмеисты
См Аверинцев С С Поэзия Вячеслава Иванова —
Вопросы
литературы
, 1975, № 8
поэтов и чтение стихов на вечере его памяти. Известно
посвященное ему четверостишие 1912 года. Об Андрее
Белом говорила хоть и холодно, но уважительно и
жалела, что
его у нас совсем не знают теперь
. В этом
она, впрочем, ошибалась Никакого отклика поэзии Белого
у нее быть, конечно, не могло. Да и что в этом
удивительного, если вспомнить, что даже у Блока, в
Снежной маске
, ее настораживала
звездная арматура
1.
Что же касается ее отношения к Иннокентию Анненскому,
то оно менее всего определялось его
символизмом
.
Вот полный текст ее стихотворения 1945 года:
УЧИТЕЛЬ
(Отрывок одной из сожженных поэм)2
Памяти Иннокентия Анненского
. .А тот, кого учителем считаю,
Как тень прошел и тени не оставил,
Весь яд впитал — всю эту одурь выпил
И славы ждал Он славы не дождался,—
Он был предвестьем, предзнаменованьем
Всего, что с нами после совершилось,
Всех пожалел, во всех вдохнул томленье —
И задохнулся ..
Анна Андреевна была убеждена, что сама жизнь
показала воочию, насколько значительнее для русской
поэзии XX века оказались в конечном итоге и акмеизм
и футуризм по сравнению с символизмом,— разумеется,
выделяя при этом особое место Блока. Она с горячностью
говорила о преодолении символизма обоими этими течениями.
Но что же тогда сказать нам, сегодняшним
читателям Ахматовой и Мандельштама, Маяковского
и Пастернака, о результатах и масштабах другого преодоления
— их собственного освобождения от той акмеистической
или футуристической скорлупы, из которой
каждый из них когда-то вышел? .
Поздняя осень 1965 года. Я провожаю Анну Андреевну
из Курсового переулка на Ордынку, как всегда, в такси;
1 Свидетельство Д Е. Максимова в упоминавшейся выше его
статье
Ахматова о Блоке
(
Звезда
, 1967, № 12)
2
В начале века
Поэма начиналась строкой
Гаагский голубь
реял над вселенной
мы сидим рядом, и я вдруг вижу, как она запрокидывает
голову с выражением такой безмерной усталости, такого
изнеможения, что у меня сам собой вырывается
глупый вопрос:
Устали?
И вместо обычного категорического
отрицания вдруг слышу:
А вы как думаете?
—
и по интонации понимаю, что речь идет не о сегодняшней
ее усталости, а о другой, накопленной годами.
В последние годы Москва ей давалась нелегко, а без
приездов в Москву, и на долгий срок, она не могла жить.
Жизнь в Ленинграде и в Комарове была у нее поневоле
замкнутой. Правда, и там у нее было к кому пойти и кого
принять у себя. Но Москва давала ей возможность гораздо
более широкого общения с людьми, которое становилось
для нее все более необходимым, а кроме того, ей было
нужно приезжать сюда периодически по своим литературным
делам, да и работать она здесь иногда любила;
во всяком случае, многие свои переводы откладывала
до Москвы
. Думаю, что в Москве она все-таки меньше
ощущала свое одиночество.
Но московский быт ее в последние годы становился
все более трудным, как ни старались его скрасить и
облегчить такие преданные ей московские друзья, как
Э. Г. Герштейн, как Н. Н. Глен, Л. Д. Стенич-Большинцова,
М. С. Петровых, у которых она живала особенно
подолгу с тех пор, как на длительный срок отпала
Ордынка
из-за тяжелой болезни Н. А. Ольшевской, ближайшего
ее друга на протяжении многих лет. Были у нее и другие
пристанища в Москве, где она могла рассчитывать на
радушный прием. Но ведь так или иначе все это было
в гостях
, со всеми отсюда вытекающими и неизбежными
неудобствами. Усугублялось с годами и то, что Пастернак
когда-то называл
ахматовкой
,— самые гостеприимные
хозяева начинали иногда добродушно подсчитывать
звонки, которых бывало по 20—30 в день и на которые
им часто приходилось отвечать за Анну Андреевну; ее
посетители сменяли один другого бесконечной чередой,
и нужно было все-таки хоть как-то помогать ей их принимать;
да и посильно оберегать ее от чрезмерного
утомления тоже надо было. Она бывала легкомысленной
по отношению к своему нездоровью, а между тем оно
давало о себе знать все более и более тревожными звонками,—
с валидолом и нитроглицерином она уже не расставалась,
задыхания ее повторялись все чаще, приходилось
иногда вызывать и
неотложку
. Она не жаловалась
никогда, в крайнем случае могла сказать о себе:
Я
что-то стала совсем плохая
, но и это мимоходом. Правда,
один раз, когда я ее спросил, бывают ли у нее неприятные
ощущения в сердце, она мне ответила не очень похоже
на себя:
Только эти ощущения у меня и бывают
. Но
тоже очень спокойно.
Анна Андреевна в Москве бывала всегда, что называется,
окружена. Друзья заботились о ней, каждый
по-своему, не выпускали ее надолго из поля зрения,
старались облегчить ее жизнь. Но то ли потому, что их
было много и усилия их, естественно, не координировались,
то ли еще почему-нибудь, но только как-то выходило
так, что самый элементарный уход, в котором она нуждалась
просто уже в силу возраста и болезни, везде, и
дома
,
в Ленинграде, и
в гостях
, в Москве, подолгу отсутствовал.
В Ленинграде она была
дома
, а все-таки жила
она там бездомной.
Никого нет в мире бесприютней
И бездомнее, наверно, нет...
Это она сказала о себе недаром. Подумать только, как
много лет она прожила странницей, не
у себя
, а в чьихто
комнатах и квартирах, чужих с самого начала или
вскоре становившихся для нее чужими. По какой-то
странной иронии судьбы были среди этих ее пристанищ
и пышные петербургские дворцы — Мраморный, Шереметевский
(этот—надолго), князей Волконских на
бывшей Сергиевской улице. Только всегда почему-то это
были дворцовые
служебные помещения
и всегда — с голыми
стенами, нищенской рухлядью, холодом, голодом,
неуютом.
Это ведь в Шереметевском дворце родились у нее
когда-то такие строки:
Осторожно подступает,
Как журчание воды,
К уху жарко приникает
Черный шепоток беды —
И бормочет, словно дело
Ей всю ночь возиться тут:
Ты уюта захотела,
Знаешь, где он — твой уют?
А прощалась она через много лет с этим знаменитым
Фонтанным домом еще горше:
Особенных претензий не имею
Я к этому сиятельному дому,
Но так случилось, что почти всю жизнь
Я прожила под знаменитой кровлей
Фонтанного дворца... Я нищей
В него вошла и нищей выхожу...
В Москве на Ордынке была каморка, всегда для нее
готовая, но тоже далеко не
своя
. И многие бывали
ей в Москве рады, но ее неприкаянность и здесь оставалась
в полной силе. Ну, что скрывать? Ведь бывали
же случаи, когда по тем или иным
объективным
причинам ей приходилось слышать даже от очень доброжелательных
и немало для нее сделавших людей, что
надолго они принять ее в Москве не могут, а в то же
время она отлично знала, что и в ленинградском доме
ее не ждет ничего хорошего. При этом ей, в ее годы, все
труднее становилось зарабатывать на жизнь бесконечными
переводами, чтобы хоть в этом отношении не только ни
от кого не зависеть, но еще и помогать близким ей
людям. Однажды я от нее услышал такое:
Ничего не
имею против больницы. Больница мне полагается, у меня
на нее все права
. Да, если подумать об этом обо всем,
да еще вспомнить разные предыстории и подоплеки, можно
понять, отчего она чувствовала себя под конец жизни такой
усталой. Как-то я пришел к Анне Андреевне и стал
рассказывать, как трудно живется одной из писательских
вдов, под впечатлением моей встречи с ней. Реакция на
этот рассказ была совсем неожиданной:
Всех-то вы старух
жалеете, кроме меня... А ведь мне тоже нелегко, работаю
через силу
.
Чем же все это преодолевалось? Усилием воли? Или
давней привычкой к терпению? Может быть, и этим, но
только отчасти. Поражала и не могла не поражать в
этой старой, уже малоподвижной физически, больной
и усталой женщине какая-то все возраставшая напряженность
духовной жизни, какое-то непрерывное торжество
духа творчества над старостью, над болезнями, над
бездомностью и мало ли еще над какими невзгодами.
Ведь за последние годы она ни разу не приезжала
в Москву без стихов, и каких стихов! Здесь не место для
углубления в эту тему, но достаточно сказать, что почти
каждое новое ее стихотворение являло собой новую
Ахматову, казалось неожиданностью и в то же время
было продолжением ее поэтического пути, который так
до конца и остался путем восхождения.
Примеры тут не нужны, лучше просто взять книгу
и читать подряд ее стихи последних лет. Но одно стихотворение
почему-то особенно настойчиво напоминает
о себе в связи с вышесказанным:
Вот она, плодоносная осень!
Поздновато ее привели.
А пятнадцать блаженнейших весен
Я подняться не смела с земли.
Я так близко ее разглядела,
К ней припала, ее обняла,
А она в обреченное тело
Силу тайную тайно лила.
Одно из самых пронзительных откровений ахматозской
поздней лирики, это восьмистишие звучит, даже когда
читаешь его не вслух, а про себя. Не потому ли, что его
горький смысл так безраздельно слился с биеньем его
ритма, с гармонией его инструментовки: короткий, как
будто учащенно пульсирующий анапест; много раз,
вероятно, бессознательно и в то же время так уверенно
повторенные всего в восьми строчках звуки н — л. Ничего
заранее придуманного и ничего случайного. И все проще
простого. Неяркие рифмы и, кажется, самые обычные
слова. А под ними — безмерная глубина. Наверно, это
тоже из
тайн ремесла
.
Я часто вспоминаю, вернее всегда помню, один коротенький
рассказ про Анну Андреевну, который я однажды
слышал от Любови Давыдовны Стенич-Большинцовой.
Когда она впервые приехала к ней в Комарове, чтобы
Анна Андреевна не оставалась там одна, и спали они в
одной комнате, первые ночи она подолгу не могла заснуть,
потому что Анна Андреевна во сне все время не то что-то
бормотала, не то пела. Слов нельзя было различить —
только ритм, совершенно определенный и настойчивый:
Казалось, она вся гудит, как улей
.
Можно очень ясно представить себе, чем она жила
в эти свои трудные, неспокойные последние годы, хотя
бы по одному обрывочному листку из дневника. В этой
беглой записи на листке случайной, почему-то синей
бумаги, без начала и конца, уместилось, кажется, все:
и время, и пространство, и
память хищная
, и острота
предчувствий, и тайные глубины вскопанного одиночеством
самосознания, а главное —^непрерывный, непрекращающийся
поток стихов, которые приходится,
как
всегда, гнать
, пока не придет
настоящая строка
:
ИЗ ДНЕВНИКА
24 дек [абря] 1959 (европ [ейский]
Сочельник.)
...Легкая метель. Спокойный, очень тихий вечер. Т.
ушла рано — я все время была одна, телефон безмолвствовал.
Стихи идут все время, я, как всегда, их гоню, пока
не услышу настоящую строку. Весь декабрь, несмотря
на постоянную боль в сердце и частые приступы, был
стихотворным, но Мелхола
еще не поддается, т. е.
мерещится что-то второстепенное. Но я ее все-таки одолею.
Попытки писать воспоминания взрывают неожиданно
глубокие пласты прошлого, память обостряется почти
болезненно: голоса, звуки, запахи, люди, медный крест
на сосне в Павловском парке и т. п., без конца. Вспомнила,
например, что сказал Вяч. Иванов, когда я в первый
раз читала у него стихи, а это было в 1910 году, т. е. пятьдесят
лет тому назад1.
От всего этого надо беречь стихи.
Последние дни я все время дополнительно чувствую,
что где-то что-то со мной случается. По какой линии,
это еще не ясно. То ли в Москве, то ли еще где-нибудь
что-то втягивает меня, как горячий воздух огромной
печи или винт парохода.
29-го еду с Ириной2 в Дом творчества в Комарове —
1 В одной из записных книжек об этом говорится следующее
(очевидно, в опровержение очередных вымыслов западных мемуаристов):
На самом деле было так. Н С. [Гумилев] после нашего возвращения
из Парижа (летом 1910) повел меня к В. Иванову Он спросил, пишу
ли я стихи (в комнате были только мы втроем), и я прочитала ему И KOI -
да друг друга проклинали
(1909) и что-то еще (кажется, Пришли и
сказали
) Он кисло улыбнулся и сказал: Какой густой романтизм
,
что по-тогдашнему было весьма сомнительным комплиментом
.
2 И. Н П\нина.
всего на 10 дней. Может быть, отдышусь,— вернее, нет.
...Всем известно, что есть люди, которые чувствуют
весну с рождества. Сегодня, мне кажется, я почувствовала
ее, хотя еще не было зимы. С этим связано так много
чудесного и радостного, что я боюсь все испортить, сказав
кому-нибудь об этом. А еще мне кажется, что я как-то
связана с моей корейской розой, с демонской гортензией
и всей тихой черной жизнью корней. Холодно ли им
сейчас? Довольно ли снега? Смотрит ли на них луна?' Все
это кровно меня касается, и я даже во сне не забываю
о них (ГПБ).
Одна из последних наших встреч произошла в марте
1965 года — у Елены Сергеевны Булгаковой, когда исполнилось
двадцать пять лет со дня смерти Михаила Афанасьевича
и она собрала у себя несколько его и своих
близких друзей. Близким другом Булгакова Анна Андреевна,
впрочем, не была. Она с ним была связана иначе:
постоянным интересом друг к другу, незыблемым взаимным
доверием и уважением. Анна Андреевна не раз приходила
к Булгакову в Нащокинский переулок за советом и за
помощью в самые тяжелые для нее времена. Бывала
она у него и просто в гостях, но редко.
Дьяволиаду
и
Роковые яйца
, повесть о Мольере и пьесу
Мольер
(
Кабала святош
), не говоря уже о
Белой гвардии
,
Днях Турбиных
,
Беге
,— все это она отлично знала,
судя по точности отдельных припоминаний, и высоко ценила.
Но самое большое впечатление на нее произвел,
по-моему, роман
Мастер и Маргарита
, который давала
ей читать в 43-м году в Ташкенте Елена Сергеевна.
Ф. Г. Раневская запомнила, что, прочитав последнюю из
евангельских
глав, она ей сказала:
Это гениальный писатель
.
Потом она этот роман перечитывала — тогда все
еще в рукописи — у Елены Сергеевны в Москве и, кажется,
еще сильнее была им захвачена.
К Елене Сергеевне у нее за долгие годы знакомства
сложилось отношение совершенно особое. В Ташкенте, где
они особенно сблизились, она посвятила ей стихотворение
Хозяйка
, может быть как-то связанное с образом Маргариты
из булгаковского романа:
' Это все — о
будке
в Комарове.— В. В
В этой горнице колдунья
До меня жила одна:
Тень ее еще видна
Накануне новолунья.
Тень ее еще стоит
У высокого порога,
И уклончиво и строго
На меня она глядит.
Я сама не из таких,
Кто чужим подвластен чарам,
Я сама... Но, впрочем, даром
Тайн не выдаю своих.
Хотя почти всякий раз, когда мы встречались после
длительного перерыва, Анна Андреевна чуть ли не прежде
всего меня спрашивала о ней (
Как живет Булгакова?
—
почему-то всегда по фамилии), а с Еленой Сергеевной мы
были близкими друзьями, думаю, что я далеко не все знаю
об их отношениях. Но всегда чувствовалось, что со стороны
Анны Андреевны это нечто большее, чем симпатия,
уважение. По-моему, ее к ней всегда влекло какое-то чувство
духовной близости. Что же касается
чар
, то обаяние
личности Елены Сергеевны было настолько сильным,
что не поддаться ему было действительно трудно даже
самому замкнутому человеку. Я никогда не встречал подобного
соединения бескомпромиссно правдивой прямоты
с такой душевной чуткостью. Сколько раз ее трудная судьба
переходила в трагедию, какие непереносимые удары сыпались
на ее бедную голову (самых близких людей она похоронила!)
и каким только чудом возрождалась ее способность
так заразительно радоваться жизни, верить в людей
и привлекать их к себе своей добротой, своим острым,
живым умом, своей победительной, казалось, неподвластной
времени женственной грацией! Какая-то удивительная
легкость обшения с ней, которая возникала буквально уже
на пороге ее дома даже для тех, кто приходил к ней
впервые, была, в сущности, только следствием мгновенно
рождавшегося к ней доверия. У нее в доме (теперь уже не в
Нащокинском, а у Никитских ворот), в светлой маленькой
кухне, где для вас, как бы вы ни отбивались, тут же что-то
непременно поджаривалось или кипятилось на плите и где
в это же время без всяких слов угадывалось ваше душевное
состояние, легко было почувствовать себя вдруг раскованным,
свободным.
Доверие к ней Анны Андреевны было безграничным.
Я знаю, что были какие-то сокровенные темы, на которые
ей иногда надо было говорить именно и только с ней. Знаю
и то, как много для нее значил тот подвиг верности
однажды данному слову, который взяла на себя жена Булгакова:
сделать его творчество всеобщим достоянием, чего
бы ей это ни стоило, посвятить этому долгу всю свою
жизнь.
И для Елены Сергеевны Ахматова значила в жизни
много, очень много, и как поэт, и как человек. Особенно с
того незабвенного для нее дня, вскоре после смерти Михаила
Афанасьевича, когда она пришла к ней совершенно
неожиданно, со своим стихотворением, посвященным его
памяти (она его включала в свой цикл
Венок мертвым
).
Елена Сергеевна рассказывала мне, как это было. Когда
она открыла ей дверь, Анна Андреевна сразу, еще в передней,
сказала ей, с чем она к ней пришла. И добавила,
что эти стихи пока придется просто запомнить. Но это
оказалось совсем не просто, потому что у Елены Сергеевны,
при ее отличной вообще памяти, всегда, всю жизнь была
злосчастная память на стихи,— запоминать их она не
умела. При виде ее слез Анна Андреевна сначала тоже растерялась,
но тут же сказала, что это ничего, что она
будет повторять ей строфу за строфой столько раз, сколько
понадобится, что не уйдет, пока она все не запомнит. И с
тех пор много лет эти стихи так и оставались только
в их памяти. (Единственное исключение было потом сделано
Еленой Сергеевной для меня; я запомнил их уже
с ее голоса. Анне Андреевне было об этом, конечно, сообщено.)
И вот теперь, когда мы собрались в булгаковском
доме через двадцать пять лет, Елена Сергеевна, зная,
что стихотворение
Памяти Булгакова
уже обещано для
сборника воспоминаний о нем, стала просить Анну Андреевну
(а за ней и мы все) прочитать его за столом.
И вот мы наконец слушаем то, что теперь так широко известно:
Вот это я тебе взамен могильных роз...
В тот же вечер, когда я провожал ее
домой
, то есть в
Сокольники к Л. Д. Большинцовой, у которой она тогда
жила, и думал о том, как это она сейчас будет подниматься
на пятый этаж без лифта, с ее-то сердцем, вдруг начался
у нас какой-то совсем неожиданный разговор.
N. говорит про меня, что я суетная. Неужели вы тоже
так думаете?
— сказала вдруг Анна Андреевна. И в этих
словах, сказанных ни с того ни с сего, мне послышалась такая
горечь!.. Я уж теперь не помню точно, что я ей на это
ответил. Помню только, что не врал в тот момент,
стараясь уверить ее в нелепости этого обвинения, хотя еще
совсем недавно оно мне самому вовсе не казалось таким
уж нелепым. А по какому это праву мы, относительно
благополучные люди, ее судим, с такой легкостью? И что
тако
...Закладка в соц.сетях
