Жанр: Мемуары
В сто первом зеркале (Воспоминания об Анне Ахматовой)
..., мгновенье.
лекого, когда-то
медвежьего
угла, иной раз из лагеря, с
признанием в давней любви и просьбой прислать новую
книжку. Она с явным удовольствием рассказывала, как однажды
в больнице, куда она попала с тяжелейшим приступом
аппендицита, санитарка, причесывая ее в постели,
вдруг ей сказала:
Ты, говорят, хорошо стихи пишешь
—
и на ее вопрос, откуда она это взяла, ответила:
Даша,
буфетчица, говорила
.
Каюсь, и мне казалось чем-то нескромным, предосудительным
даже, когда Анна Андреевна интересовалась,
дошло ли до меня; как ее книжка
скандально вела
себя
при появлении в Москве и Ленинграде, что распродана
она была чуть ли не за полчаса, что за ней всюду
выстраивались огромные очереди, что из-за нее чуть ли
не дрались
покупатели-генералы
и т. д. К этой
суетности
,
к этому ахматовскому
желанию славы
и его довольно
сложной подоплеке я еще вернусь. Пока же — еще
только несколько слов о том, что так хорошо известно
всем, кто в последние годы знал ее близко.
Все, что было связано с надеждой напечатать новые
произведения — полный текст
Поэмы без героя
и
последние циклы стихов,— все это волновало Анну Андреевну
мучительно, болезненно, не в переносном смысле,
а в самом прямом, до сердечных приступов. Каждую
очередную несбывшуюся надежду она воспринимала
как удар, после которого долго не могла оправиться.
Но переживала она свои неудачи молча, а если и говорила
об этом, то очень сдержанно и лаконично, без жалоб:
просто сообщала факт. И очень хорошо знала цену любой
даже частичной удаче: хотя бы сокращенной публикации,
хотя бы где-то кем-то
заниженного
тиража, хотя
бы
не ее
композиции журнальной подборки.
Меня иногда удивляла при этом ее сосредоточенность
на чисто литераторских, сугубо профессиональных
заботах.
Лидия Корнеевна мне очень помогает, но я сама
буду держать корректуру книги
,— сказала она мне однажды
с каким-то особым упором, словно ей было важно,
чтоб я это знал. (Бескорыстно-дружескую помощь Лидии
Корнеевны Чуковской, ее редакторский талант и опыт она
ценила чрезвычайно высоко.) Другое дело — и тут не
понять ее было трудно — ее обостренная реакция на всякое
искажение внутреннего смысла ее стихов. Ее огорчали,
разумеется, все опечатки; но некоторые из них она
считала нужным исправить хотя бы в тех экземплярах
книги, которые она дарила, а тем более надписывала.
А вместо каких-нибудь измененных по совету
сверхбдительного
редактора стихов она могла собственноручно,
очень аккуратно вклеить листок рукописи, восстанавливающий
подлинный ее текст (и у меня есть одна такая
вклейка —
Музыка
). Иногда для нее было решающе
важным восстановить одно слово. Так, в книжке 1958 года
было напечатано:
Полстолетья прошло... Щедро взыскана щедрой судьбою,
Я в беспамятстве дней забывала теченье годов...
Анна Андреевна, открыв эту страницу в моем экземпляре,
с усмешкой спросила:
Вы не находите, что это немножко
слишком?
И, вычеркнув слово
щедрой
, вписала:
дивной
1. В другой раз так же был ею восстановлен
конец стихотворения
Ты выдумал меня. Такой на свете
нет...
. Он должен звучать так:
И ты пришел ко мне, как бы звездой ведом,
По осени трагической ступая,
В тот навсегда опустошенный дом,
Откуда унеслась стихов казненных стая.
В
Беге времени
последняя строка иная:
Откуда унеслась стихов сожженных стая2.
Но надо тут же сказать, что не меньше, если не еще
больше ее расстраивали те искажения, которые она находила
в русских публикациях своих стихов за границей,
не говоря уже о переводах, которые почти всегда, за
немногими исключениями, возмущали ее своей грубой
небрежностью, а в иных случаях даже безграмотностью
(например, перевод стихотворения
Не бывать тебе в
живых...
на итальянский язык, который она мне как-то в
сердцах не поленилась перевести дословно
обратно
на
русский).
Какой жесткой отповедью по адресу Г. П. Струве,
1 Строка
Щедро взыскана дивной судьбою
— той же стилистической
природы, что и пушкинские строки в стихотворении
Наполеон
Чудесный
жребий совершился,
Угас великий человек
Первоначальная редакция опубликована в издании
Библиотеки
поэта
как вариант
главного редактора
Собрания сочинений Анны Ахматовой
в Америке, откликнулась она на выход в свет первого
тома, который дошел до нее во время последней, предсмертной
ее болезни! Не знаю, успела ли Анна Андреевна
отправить за границу свою гневную
критику
, как она
называла написанные по этому поводу страницы, но, судя
по сохранившемуся их тексту, она со всей категоричностью
протестовала в своей авторской рецензии и против возмутившего
ее предисловия, и против самоуправства в отборе
и расположении стихов, и против приписывания ей
почему-то двух вообще не ее стихотворений, притом что
в книге отсутствуют многие стихотворения, по ее словам,
узловые
в ее творческой биографии, не говоря уже
(
неприятно и речь затевать
,— цитирует она Некрасова)
о массе грубых ошибок, пропусков и
чудовищных
опечаток
.
Ее вообще часто больно задевало отношение к ней, к
ее поэзии, на Западе, то есть ошибки, неверные домыслы
и слишком поспешные выводы об ее поэтических
итогах
некоторых видных итальянских и американских филологов,
которые Анна Андреевна объясняла тем, что они
слишком мало знают или, вернее, совсем не знают ее
творчества за последние 25—30 лет, но зато слишком
углубились в мемуары русских эмигрантов, иной раз
весьма сомнительной ценности (
Петербургские зимы
Георгия Иванова, например). Все это ее возмущало.
Одну из таких ее вспышек я даже записал почти дословно:
Там пишут, что меня надо отнести к десятым годам,
после чего: ...ее вдохновение иссякло, и она замолчала
.
Но я никогда столько и так не писала, как в сороковом
году. И я вовсе не в прошлом
. Это Сологуб не смог
перейти за революцию, а я перешла. В том, что там
пишут обо мне, есть потайные ходы, я-то их знаю: было
несколько молодых поэтов при Гумилеве, которые меня
терпеть не могли. После революции они сразу уехали,
и вот теперь рассказывают... Им верят там,— как же,
ведь они русские, знают
.
Парижские мемуары С. Маковского' и Г. Иванова, так
же как и американские — литератора Леонида Страховского,
она считала клеветническими по отношению
к ней и к Гумилеву, к их семейной жизни и литературной
1
Новый журнал
(США), 1964, № 77
взаимосвязи, а по отношению к ней лично — в особенности,
до непонятности злостными. Обрывки фактов, отдельные
строчки стихов, выдранные из контекста для соответствующей
биографической
иллюстрации, тронутая
сплетней или старческим маразмом когда-то от кого-то
услышанная фраза — все эти атрибуты мнимого правдоподобия
приводили ее в негодование, иногда даже гораздо
более бурное, чем они того, казалось, стоили.
Цену клевете Ахматова, впрочем, вообще знала давно
и, кажется, исчерпывающе. Стихотворение
Клевета
1921 года всем известно (
И всюду клевета сопутствовала
мне...
); напомню и менее известные, не так давно
впервые опубликованные строки:
И ты мне все простишь:
И даже то, что я не молодая,
И даже то, что с именем моим,
Как с благостным огнем тлетворный дым,
Слилась навеки клевета глухая.
(1928)
Выбирая эпиграф для своей
Александрины
, она
недаром хотела дать такой:
Из подслушанных разговоров.
Первый: Как клевета похожа на правду. Второй:
Да, на правду не похожа только сама правда.— Подслушала
Ахматова
. И снова возвращалась к этому
змеиному
шелесту
в своей записной книжке:
Нет дыма
без огня
— я не знаю лучшей формулировки человеческой
подлости и низости. Этой фразой можно покрыть
какое угодно вранье, какую угодно клевету, и все сразу
становится на свое место1. А в письме к А. Ранниту,
собиравшемуся опубликовать о ней в Америке большую
работу, Анна Андреевна — под конец жизни — не могла
не сказать следующее:
Мне было приятно узнать, что
Вы держитесь того же мнения, что и я, относительно
Георгия Иванова и Страховского. И, следовательно, мне
не придется еще раз испытывать ощущение, прочтя
Вашу работу, описанное в последней главе Процесса
Кафки, когда героя ведут по ярко освещенной и вполне
благоустроенной Праге, чтобы зарезать в темном сарае
(ГПБ).
Когда в Италии ее вдруг объявили в одной из солид1
Звезда
, 1973, № 2
ных научных статей ученицей Кузмина, Анна Андреевна
высказалась по этому поводу в форме как бы листка из
записной книжки. Она тогда же дала мне этот листок. Вот
его текст (машинопись с ее правкой):
Москва. Ордынка.
17 апр. 19...
...Общеизвестно, что каждый уехавший из России
увез с собой свой последний день.
Недавно мне пришлось проверить это, читая статью
di Sarra обо мне. Он пишет, что мои стихи целиком
выходят из поэзии М. Кузмина. Так никто не думает уже
около 45 лет. Но Вячеслав Иванов, который навсегда
уехал из Петербурга в 1912, увез представление обо мне,
как-то связанное с Кузминым, и только потому, что Кузмин
писал предисловие к моему Вечеру
(1912). Это было
последнее, что Вячеслав Иванов мог вспомнить, и, конечно,
когда его за границей спрашивали обо мне, он
рекомендовал меня ученицей Кузмина. Таким образом
у меня склубился не то двойник, не то оборотень, который
мирно прожил в чьем-то представлении все эти десятилетия,
не вступая ни в какой контакт со мной, с моей
истинной судьбой и т. д.
Невольно напрашивается вопрос, сколько таких
двойников или оборотней бродит по свету и какова будет
их окончательная роль
.
Кстати сказать, свою литературную независимость
Ахматова готова была отстаивать не только по отношению
к М. А. Кузмину, но и по отношению к возглавлявшему
акмеизм Гумилеву, что, конечно, еще гораздо более
существенно. В. М. Жирмунский приводит в качестве
одной из
мемуарных записей
Анны Андреевны такое
характерное ее высказывание:
Почему этим якобы грамотеям
не приходит в голову отметить тот, довольно,
по-моему, примечательный факт, что на моих стихах нет
никакого влияния Г[умиле]ва, несмотря на то, что мы
были так связаны, а весь акмеизм рос от его наблюдения
над моими стихами тех лет, так же, как над стихами
Мандельштама
1.
1
Новый мир
, 1969, № 6, с 241.
В другом
листке из записной книжки
1, который
я получил от Анны Андреевны тогда же, она говорит
о своей литературной судьбе подробнее:
...среди этих приемов (не слишком добросовестных)
обращает на себя внимание один: желание из всего
написанного выделить первую книгу (Четки
), объявить
ее livre de chevet2 и тут же затоптать все остальное, т. е.
сделать из меня нечто среднее между Сергеем Городецким
(Ярь
), т. е. поэтом без творческого пути, и Франсуазой
Саган — мило откровенной
девочкой.
Дело в том, что Четки
вышли в марте 1914 и жизни
им было дано два с половиной месяца. В то время литературный
сезон кончался в конце мая. Когда мы вернулись
из деревни, нас встретила — Война. Второе издание понадобилось
примерно через год, при тираже одна тысяча
экземпляров.
С Белой стаей
дело обстояло примерно так же. Она
вышла в сентябре 1917 года и из-за отсутствия транспорта
не была послана даже в Москву. Однако второе издание
понадобилось через год, т. е. ровно так же, как Четки
.
Третье напечатал Алянский в 1922 году1. Тогда же появилось
берлинское (четвертое). Оно же последнее, потому
что после моей поездки в Москву и Харьков в 1924 году
по постановлению ЦК, не опубликованному в печати, меня
перестали печатать4. И это продолжалось до 1939 года,
1 Эта форма здесь подчеркнута многоточием в начале и первым словом,
написанным с маленькой буквы, то есть идет как бы продолжение
каких-то записей.
2 Настольной книгой (франц.).
3 Anno Domini—два изд[ания]. Второе (берл [инское] 1923) —
одна из причин запрещения. Сноска А. А. Ахматовой, рукописная.
4 В одном из разговоров со мной Анна Андреевна уточняла: Не
понравилось стихотворение 1922 года Не с теми я, кто бросил землю. .",
то есть вторая его половина:
А здесь, в глухом чаду пожара
Остаток юности губя,
Мы ни единого удара
Не отклонили от себя.
И знаем, что в оценке поздней
Оправдан будет каждый час...
Но в мире нет людей бесслезней,
Надменнее и проще нас.
когда Сталин что-то лестное сказал обо мне. Ни одна моя
строчка не была напечатана.
Уже готовый двухтомник издательства Гессена
(
Петроград
) был уничтожен, брань из эпизодической
стала планомерной и продуманной (Лелевич в журнале
На посту
, Перцов в
Жизни искусства
и т. д. ),
достигая местами 12 баллов, т. е. смертоносного шторма.
Переводы (кроме писем Рубенса, 30-й г.) мне не давали.
Однако моя первая пушкинистская работа (
Последняя
сказка Пушкина
) была напечатана в
Звезде
2. Запрещение
относилось только к стихам3.
Такова правда без прикрас. И вот что я узнаю теперь
о себе из зарубежной печати. Оказывается, после революции
я перестала писать стихи совсем и не писала их до
сорокового года. Но отчего же не переиздавались мои
книги и мое имя упоминалось только в окружении площадной
брани? Очевидно, желание безвозвратно замуровать
меня в 10-е годы имеет неотразимую силу и какой-то
для меня непонятный соблазн.
Думаю, что с этими
листками из записной книжки
как-то связано одно из самых трагических в ее лирике стихотворений:
Вы меня, как убитого зверя,
На кровавый поднимете крюк,
Чтоб, хихикая и не веря,
Иноземцы бродили вокруг
И писали в почтенных газетах,
Что мой дар несравненный угас,
Что была я поэтом в поэтах,
Но пробил мой тринадцатый час...
Наверно, Анна Андреевна могла бы и пренебречь тем,
как о ней судят за границей. То, что писали о ней там
недобросовестные мемуаристы и недостаточно осведомлен1
Мы не можем сочувствовать женщине, которая не знала, когда
ей умереть
,— писал Перцов, и это самая приличная фраза из его
статьи (
Жизнь искусства
, 1925),— добавила позднее Анна Андреевна.
2 Кстати сказать, свою первую в жизни рецензию я написал на
эту статью Ахматовой. Она была опубликована в московской немецкой
газете
Moskauer Rundschau
за 1933 г.
3 Второй антракт (1946—1958), к счастью, можно не пояснять.
Все ясно само собой (Примечание А. А. Ахматовой, автограф.)
ные литературоведы, было в конце концов явлением
вторичным, следствием, а не сущностью. Свою трагедию
она видела в том, что ее, в сущности,
не знают
как
поэта и в ее родной стране, что читатели судят и будут
судить о ней только по ее прошлому, что им так и останутся
неизвестными новые этапы ее творчества, что они
невольно ее
замуруют в 10-е годы
.
Поэма без героя
печаталась первоначально в
журналах только отдельными кусками; даже в сборнике
Бег времени
отсутствует вся важнейшая вторая ее
часть —
Решка
, без которой восприятие ее как художественного
целого, конечно, невозможно. Целый ряд
новых и старых стихотворений оставался неопубликованным.
Из
Бега времени
, как говорила мне Анна Андреевна,
было изъято около 700 строк (этот
праздник
стоил
ей очередного инфаркта). Впоследствии многие из них
были напечатаны, как и
Поэма без героя
, в книге
Избранное
1974 года,
Стихи и проза
1976 года — тиражом
в 200 000 экземпляров (это издание было повторено
таким же массовым тиражом),
Стихотворения и поэмы
1976 года и 1977 года в серии
Библиотека поэта
. Состоялся
целый ряд публикаций в журналах и альманахах
60—70-х годов. Вышел в свет и хорошо составленный, со
вкусом изданный небольшой сборник стихов Ахматовой в
серии
Библиотека школьника
. Теперь выходят все новые
и новые издания, тиражи исчисляются уже миллионами.
Но все они — уже посмертные. Она так и не увидела
в печати многое из того, что было важной частью
ее гражданской поэзии, ее откликом времени, той высшей
ступенью творчества, без которой ее поэтический облик
и путь неминуемо предстают искаженными. Вот на что
наслаивалось западное небрежение, оскорбляя ее каждой
очередной выдумкой и каждым новым свидетельством
ученой
близорукости.
Как могла она примириться с тем, что современный
молодой читатель воспринимает ее лирику как нечто раз
и навсегда сложившееся, внутренне неподвижное и уже
исторически отдаленное, а эпоса ее просто не знает совсем,
в то время как ею за долгие годы
молчания
был пройден
такой невероятный — почти
залетейский
, как она, бывало,
говорила,— путь поэта к новому слову, к новым
смыслам и новым ритмам своей эпохи?
В ее записной книжке я прочитал как будто прямо
об этом:
Так проходит десять лет. И, принявшая опыт
этих лет — страха, скуки, пустоты, смертного одиночества,
в 1936-м я снова начинаю писать, но почерк у меня изменился,
но голос уже звучит по-другому. А жизнь приводит
под уздцы такого Пегаса, который чем-то напоминает
апокалипсического Бледного коня или Черного коня из
тогда еще не рожденных стихов. Возникает Реквием
(1935—1940). Возврата к первой манере уже не может
быть. Что лучше, что хуже, судить не мне. 1940 — апогей.
Стихи звучали непрерывно, наступая на пятки друг другу,
торопясь и задыхаясь: разные-и иногда, наверно, плохие
.
Она порой приходила в отчаяние. Когда в 1960 году
готовилась к выпуску книжка ее стихов, несколько более
полная по сравнению с двумя предыдущими (1943 и
1958 гг.), но опять ограниченная
избранным
, опять в
основном переиздание старого, Анна Андреевна писала
в одном из своих писем:
Последнее время я замечаю
решительный отход читателя от моих стихов. То, что я
могу печатать, не удовлетворяет читателя. Мое имя не
будет среди имен, которые сейчас молодежь (стихами
всегда ведает молодежь) подымет на щит. Хотя сотня
хороших стихотворений существует, они ничего не спасут.
Их забудут. Останется книга посредственных, однообразных
и уж конечно старомодных стихов. Люди будут
удивляться, что когда-то в юности увлекались этими
стихами, не замечая, что они увлекались совсем не
этими стихами, а теми, которые в книгу не вошли. Эта
книга будет концом моего пути. В тот подъем и интерес
к поэзии, который так бурно намечается сейчас, я не
войду, совершенно так же, как Сологуб не переступил
порог 1917 года и навсегда остался замурованным в 1916.
Я не знаю, в какой год замуруют меня,— но это не так
уж важно
.
И не об этом ли идет речь в неоконченном стихотворении
1956 года1.
Я иду навстречу виденью,
И борюсь я с собственной тенью —
Беспощаднее нет борьбы.
Рвется тень моя к вечной славе,
ГПБ, ф 1073, оп 1, № 487
Я как страж стою на заставе
И велю ей идти назад...
Ее сосредоточенность на своей литературной судьбе
в последние годы, вероятно, могла иногда показаться
даже чрезмерной. Но только на поверхностный взгляд.
В ее творческом самосознании не было эгоцентризма, она
никогда не замыкалась в себе и не ставила себя выше
других. Судя по многим ее высказываниям, которые мне
приходилось слышать, Ахматовой вообще было свойственно
видеть себя как поэта не отдельно и отнюдь не на
пьедестале
, а в ряду других поэтов своего времени.
От Блока, Маяковского, Хлебникова, Мандельштама,
Пастернака, Цветаевой — до Твардовского, Заболоцкого,
Ольги Берггольц, Марии Петровых, Арсения Тарковского,
до молодого поэтического окружения ее последних лет.
Вряд ли она сомневалась в том, что у нее есть свое
место в истории поэзии XX века. Но вот ведь почему-то
совсем не любила, когда ее сверхпочтительно встречали
как
живого классика
, обычно отвечала на подобные
декларации юмором или каким-нибудь нарочито житейским
прозаизмом. Она не могла не думать о том, в чем
сейчас непосредственно выражается ее участие в литературной
жизни страны, о том, как воспринимается читателем,
особенно молодым, новое в ее стихах, в ее последней
заветной поэме. Отсюда и протест против возможных
искажений и
перекосов
ее творческой биографии.
По какой-то косвенной связи с мыслями о своей
литературной судьбе Анна Андреевна в последнее время
делала иногда что-то вроде предварительных заготовок
не то для своей автобиографии, не то для тех, кто захотел
бы когда-нибудь написать о ней правду. Так мне,
по крайней мере, казалось, когда она неожиданно давала
мне (и не мне одному, наверно) разрозненные листки
машинописи с правкой и дополнениями, сделанными
ею от руки: то это был полный хронологический список
ее выступлений, начиная с первого публичного чтения
стихов в 1913 году (вместе с Блоком и Игорем Северяниным),
то перечень ее иконографии, с указаниями, где
что хранится, то какие-нибудь
листки из дневника
и т. п.
Собиралась она дать мне и список всех своих адресов —
где и когда она жила, но не успела это сделать. Как нечто
существенное дала короткую критическую статью В. Хода1936
г
севича о
Четках
. Изредка кое-что и рассказывала о себе
в детстве и юности.
Надо сказать, что Анна Андреевна вообще была
скупа на воспоминания, а уж на подробности своей
ранней биографии — в особенности. Мне довелось услышать
от нее только обрывки, клочки. Я ее никогда в этом
смысле не неволил, хотя очень любил, когда за
явлением
,
всегда остававшимся немного таинственным, за слитным
нераздельно именем поэта — Анна Ахматова — вдруг
начинал вырисовываться образ живой и по-живому
неожиданный.
Сначала — девочка, южанка по рождению (Большой
Фонтан недалеко от Одессы, дача Саракини —
у самого
моря
), но уже в раннем детстве переехавшая с родителями
в Царское Село. Отец — Андрей Антонович Горенко
—
был тогда инженер-механиком флота
, мать —
Инна Эразмовна Стогова — в молодости принадлежала
к кружку, связанному с
Народной волей
, от нее — ранняя
приверженность к поэзии Некрасова наряду, как это ни
странно, с Державиным. От прабабушки со стороны
матери — татарской княжны Ахматовой — идет знаменитый
псевдоним (Анна Андреевна рассказывала, что
какого-то ее предка по имени Ахмат или Ахмет на
протяжении столетий анафематствовали в московском
Воскресенском монастыре, поминая татарские нашествия).
В мрачноватой царскосельской квартире Горенко на
углу Безымянного переулка и Широкой улицы из-за
тяжелого характера отца атмосфера часто сгущается,
девочке живется невесело, одиноко. Дружит она, кажется,
только со старшим братом Андреем (у нее были три
сестры и два брата) и со своей соседкой Валей Тюльпановой.
Но пока она еще маленькая, ей приходится чинно
гулять по паркам с гувернанткой-француженкой. Девочка
ноет, что ей
ску-учно-о
, на что следует невозмутимый
и неизменный ответ:
Не понимаю, почему? Есть
столько занятий. Вы можете, например, нарвать цветов
и возложить их на могилу собак Ее величества
,— ответ,
от которого становится уже нестерпимо тошно. Но, к
счастью, летние месяцы семья Горенко часто проводит
в Крыму, под Севастополем. Здесь можно без всякого
надзора, без удержу, часами плескаться в море, заплывать
бог знает куда, чувствуя себя как дома в морской
стихии, с полной готовностью откликаясь на чье-нибудь
досужее предложение:
Девочка, а ну нырни, достань
гривенник!
А совсем рядом — развалины древнего Херсонеса
и первое, острое, потом на всю жизнь незабываемое
ощущение живой, а не сказочной античности.
И снова — Царское Село, надолго, до шестнадцати
лет; вскоре уже с гимназией, с тайными попытками
стихов, с первой, еще более тайной, любовью (еще не
Гумилев, другой, далекий), с первыми бессонными ночами
над
Братьями Карамазовыми
, с первой, навсегда
близкой подругой Валерией Тюльпановой — в замужестве
Срезневской.
...А юность была как молитва воскресная
—
это ей, в стихотворении 1913 года, и ей же, ее
памяти, посвящено одно из самых глубоких, самых
совершенных последних стихотворений —
Почти не может
быть,— ведь ты была всегда...
.
Анна Андреевна показывала мне выцветшие любительские
фотографии. На одной из них было Слепнево,
небольшая гумилевская усадьба в Бежецком уезде
Тверской губернии; одноэтажный деревенский дом, с мезонином,
крылечком и большой террасой, кругом довольно
голо (
Но все мне памятна до боли // Тверская скудная
земля...
). Что-то было сказано об этом Слепневе и о
жизни там совершенно в духе ее тогдашних стихов,—
светлое, летнее томление почувствовалось. Запомнилась
фраза:
Ведь мы были совсем еще детьми, гимназистами,
когда пришла эта любовь
(об этом потом — в стихах:
В ремешке пенал и книги были...
). О том, что
очень
скоро все кончилось
. Остались стихи. За границей пишут
нелепости о
ревности
Гумилева к ее стихам, сочиняют
небывальщины о том, как он их
высмеивал
или как он
их
стеснялся
. И это говорится о поэте, который в
стихотворении 1914 года, находясь в то время в действующей
армии, писал как о чем-то самом для него дорогом:
А ночью в небе древнем и высоком
Я вижу записи судеб моих
И ведаю, что обо мне далеком
Звенит Ахматовой сиренный стих1.
' В так называемой
Полосатой тетради
(
В ста зеркалах
) Анна
Андреевна записала эти строки из стихотворения
Священные плывет
и тают ночи..
с примечанием к слову
сиренный
:
. аи voix de Sirene
(Villon) —
.голосом Сирены
(Вийон).
Другие утверждают, что Гумилев считал ее своей
ученицей, и только
.
Все это ерунда. Он взял меня
в акмеизм, и этим одним все сказано
.
Однако свою независимость от поэзии Гумилева Анна
Андреевна подчеркивала не раз, в частности и в разговорах
со мной. Здесь, кажется, уместно вспомнить одну
деталь их творческих взаимоотношений, сохранившуюся
в письме. Всем, наверно, памятен конец стихотворения
1915 года
Ведь г...
Закладка в соц.сетях
