Жанр: Мемуары
В сто первом зеркале (Воспоминания об Анне Ахматовой)
...е, в сущности, эта ее теперешняя жажда успеха, неравнодушие
даже к малозначительным отзывам, ее порой
наивное, почти ребяческое тщеславие? Смеем ли мы не
угадывать под этой шокирующей нас накипью того
кромешного
варева
(ее слова), из которого ее чудом спасла—
и не в таком уж далеком прошлом! — только ее
непобедимая,
непокоренная
творческая воля? (
Немудрено,
что похоронным звоном // Звучит порой непокоренный
стих...
) А эти десятилетия одиночества, когда, как
сказано в
Поэме без героя
,
Только зеркало зеркалу
снится, // Тишина тишину сторожит
, они что же, даром
проходят? Нет, не так-то все это просто...
Ведь то, что мы легкомысленно готовы были находить
в ней
суетным
, на самом деле было, несомненно, чем-то
связано с самыми мучительными и глубокими ее раздумьями
о своей литературной судьбе — с ее трагедией поэта,
которую она однажды кратко выразила словами:
Меня не
знают
.
Я уверен, что когда она с такой горечью говорила о том,
что ее
не знают
, она имела в виду не только свои неопубликованные
стихи второй половины 30-х годов —
Реквием
— и не только полный текст
Поэмы без героя
, но и
многое-многое другое, и более раннее, и более позднее, и
напечатанное, и еще не изданное. Она имела в виду свое,
творчество в целом, в его слитном контексте и в его движении
(
возврата к первой манере не может быть
).
Ведь даже Марина Цветаева в записной книжке
1940/41 годов отзывалась на сборник
Из шести книг
осуждающе:
..но что она делала с 1917 по 1940 год?
Внутри себя
. Это так понятно: она тоже была из тех, кто
не знал
. Впрочем, Ахматовой и самой вдруг могло примерещиться,
что у нее в стихах, в очередной книге почти
сплошных переиздании, что-то слишком уж много
разных
садов
. Это нам теперь так ясно, что в ее поэзию вмещалось,
чем полнятся, чем дышат эти неслыханно сжатые
строки и строфы, эти
обычные
слова, в своем сочетании
почти всегда звучащие у нее так, словно они впервые
сказаны, и эти для нас
необычные
слова, давным-давно
ставшие архаизмами, которые в сочетании с обычными живут
в ее стихах новой жизнью.
Да, это все — о любви,
о великой земной любви
,
и о себе, конечно, как и подобает большому поэту-лирику.
Но в таком восприятии, в таком жадном вбирании в себя
окружающего мира, для которого лирический импульс
иногда становится только исходным зарядом. Да, тут и петербургские
бессолнечные, мрачные сады
, и многие другие
сады, и голоса
несостоявшихся встреч
, и призрачные
белые ночи, и
розы, что напрасно расцвели
, и вещие
бессонницы с их
пропастями и тропами
. Но тут и провидения,
и
смертные полеты
памяти, и таинственная
прапамять
поэта (
.. Я не была здесь лет семьсот, // Но ничего
не изменилось...
), и обреченные заранее вторжения
в
запретнейшие зоны естества
, и неотступная, ничего не
прощающая себе совесть, и главное — великие потрясения
эпохи,
которым не было равных
. Не потому ли так естественно,
без швов
, переходит у нее любовная лирика в медитативную,
философскую, а философская — в гражданственный
эпос. Какую значительную по своему гражданственному
смыслу и по внутреннему своему масштабу маленькую
антологию можно было бы составить, если собрать
воедино все написанное ею о Родине, о родной земле.
Все, начиная с этой ее неистовой, почти невероятной,
если вдуматься,
Молитвы
1915 года:
Дай мне горькие годы недуга,
Задыханья, бессонницу, жар,
Отыми и ребенка, и друга,
И таинственный песенный дар —
Так молюсь за твоей литургией
После стольких томительных дней,
Чтобы туча над темной Россией
Стала облаком в славе лучей —
или даже еще раньше, начиная с
Четок
, с классических
строк
Но все мне памятна до боли
Тверская скудная земля...—
и кончая
Реквиемом
, широтой трагического эпилога
Поэмы без героя
, знаменитым
Мужеством
,
Первым
дальнобойным в Ленинграде
и стихами о статуе
Ночь
в
Летнем саду', и о Ленинграде, освобожденном от блокады,
увиденном ею
сквозь радугу последних слез
. Сюда же,
наверное, вошли бы и те несколько строк, которые каким-то
стоном прорвались у нее в Ташкенте в 1942 году, во время
тяжкой болезни, в ожидании совсем близко подходившей
смерти:
А я уже стою на подступах к чему-то,
Что достается всем, но разною ценой...
На этом корабле есть для меня каюта,
И ветер в парусах,— и страшная минута
Прощания с моей родной страной .
Сколько же сказано в этих последних полутора строчках!..
1 Может быть, не все сразу вспомнят это стихотворение, с его
неповторимо нежной и трагической нотой,— на всякий случай напоминаю:
NOX
СТАТУЯ
НОЧЬ
В ЛЕТНЕМ САДУ
Ноченька!
В звездном покрывале,
В траурных маках, с бессонной совой ..
Доченька1
Как мы тебя укрывали
Свежей садовой землей.
Пусты теперь Дионисовы чаши,
Заплаканы взоры любви...
Это проходят над городом нашим
Страшные сестры твои.
Когда вам случится проходить по Летнему саду, подойдите поближе
к этой
Ночи
, и вы сразу поймете, почему Ахматова выбрала
именно эту статую Бонацца среди множества других скульптур, белеющих
в густых аллеях. В этом тяжелом, тревожном сне стоя, в этой
страдальчески поднятой ко лбу руке, в слегка склоненной голове и плотно
сжатых губах есть что-то близкое ахматовской
тишине
.
...В январе 1966 года я увидел ее в больничной палате
— как оказалось потом, в последний раз. Она уже
давно лежала в Боткинской больнице, очень медленно поправляясь
после очередного инфаркта. Я пришел туда передать
ей фрукты и на всякий случай попросил узнать, не
хочет ли Анна Андреевна меня видеть. Меня тут же провели
к ней в палату. Она лежала, не приподымаясь, но с высоко
поднятым изголовьем. Спокойная, причесанная, с седой
челкой. Явно обрадовалась и долго не отпускала.
На трех соседних койках больные тихо разговаривали
между собой. Принесли больничный ужин — кашу с киселем,
но Анна Андреевна сказала, что
это подождет
. Ни
на что не жаловалась, с благодарностью перебирала всех,
кто о ней заботится. И вдруг, оживившись, вспомнила про
письмо, которое получила недавно из Парижа от одной
давней своей поклонницы-француженки. Это письмо она
тут же дала мне прочесть. В нем высказывалось сожаление,
что Анна Андреевна не смогла из-за своей болезни еще
раз приехать в Париж, а дальше ее горячо просили иметь в
виду, что ее там ждут всегда, что в любое время в ее
полном распоряжении квартира на бульваре Распай, автомобиль
— с шофером, конечно; перечислялся еще какойто
персонал обслуживания
, включая, кажется, и парикмахера.
В письме было подчеркнуто, что она будет там
жить так, как ей заблагорассудится, встречаться только
с кем найдет нужным, выезжать только куда захочется
и т. п.
Письмо это Анну Андреевну, по-видимому, и занимало
и забавляло.
Ну, что скажете? — спросила она, когда я
кончил читать.— По-моему, мне вот только этого и не хватало
.
А последний наш разговор был уже телефонный, накануне
ее отъезда в санаторий с Н. А. Ольшевской,— значит,
3 марта. До этого она звонила мне раз или два и незаставала,
потом я звонил, хотел прийти — тоже почему-то не вышло,
она была занята. Голос по телефону показался мне
обычным, довольно звонким. На вопрос, хочется ли ей в санаторий,
она сказала:
Нет, совсем не хочется. Но ведь
это ненадолго...
На другой день она уехала. А через день я узнал о ее
смерти.
...На ленинградском аэродроме, где всех нас знобило
в ожидании прибытия гроба, в кадильном дыму панихид у
Николы Морского, в многолюдной толпе, которую не мог
вместить Дом писателей на улице Воинова, у открытой могилы
на Комаровском кладбище и еще долго потом с какой-то
тупой прямолинейной настойчивостью ломились в
голову все одни и те же стихи:
Какое нам, в сущности, дело,
Что все превращается в прах,
Над сколькими безднами пела
И в скольких жила зеркалах.
Пускай я не сон, не отрада
И меньше всего благодать,
Но, может быть, чаще, чем надо,
Придется тебе вспоминать —
И гул затихающих строчек,
И глаз, что скрывает на дне
Тот ржавый колючий веночек
В тревожной своей тишине.
Подступы
к
тайнам ремесла
И слышался мне ее голос:
Там в конце что-то неблагополучно,
с тишиной
.
J
Стимул точности
в творчестве Анны Ахматовой
Перечитываю ахматовские листки из дневника
. Вот
запись от 24 декабря 1959 года: ...стихи идут все время, я,
как всегда, их гоню, пока не услышу настоящую строку.
Весь декабрь, несмотря на постоянную боль в сердце
и частые приступы, был стихотворным, но Мелхола
еще
не поддается, т. е. мерещится что-то второстепенное. Но
я ее все-таки одолею
.
Стихотворение Мелхола
было начато ею в 1922 году,
а завершилась работа над ним почти через сорок лет.
13 мая 1961 года она мне его читала и тут же продиктовала
у себя в комаровской будке
среди только что ею написанных,
последних.
А на другом листке из дневника
Ахматовой, того же
1959 года, сохранилась такая запись: X. спросил меня,
трудно или легко писать стихи. Я ответила: их или кто-то
диктует, и тогда — совсем легко, а когда не диктует —
просто невозможно
(ГПБ).
В стихотворении Творчество
, открывающем цикл
Тайны ремесла
, говорится о том же поэтически исчерпывающе:
Но вот уже послышались слова
И легких рифм сигнальные звоночки,—
Тогда я начинаю понимать,
И просто продиктованные строчки
Ложатся в белоснежную тетрадь.
Как будто все ясно и действительно просто
: если
кто-то диктует
, то одолевать уже ничего не приходится,
надо только уметь дождаться этой божественной диктовки
и расслышать настоящую строку
. И ведь написано
это в 1936 году, после мучительно затянувшегося периода
почти непрерывной, необъяснимой даже для самого поэта
немоты
, в момент наконец наступившего нового творческого
подъема ( .В 1936-м я снова начинаю писать, но
почерк у меня изменился, но голос уже звучит по-другому
).
Тем естественнее нам поверить этому автопризнанию
безусловно. Да и от самих стихов Анны Ахматовой
разве не возникает у читателя почти на каждом шагу ощущение
спонтанности, какой-то первозданной цельности и
крылатой легкости поэтического открытия'1
Однако сколько времени понадобилось, чтобы окончить
Мелхолу
! И если это случай особый, хоть и не единственный,
то особый только по отдаленности конца работы
от ее начала, а по существу он типичен для творчества Ахматовой
на всем его протяжении. И в этом нетрудно убедиться,
как только начинаешь знакомиться с ее поэтическим
архивом, одновременно сопоставляя первые публикации
стихов с последующими их переизданиями, вплоть
до последнего прижизненного — в сборнике Бег времени
1965 года.
По мере углубления в постепенно открывающуюся таким
образом мастерскую поэта, особенно в рукописи, рассеянные
по записным тетрадям и отдельным листкам, в
разновременные законченные и незаконченные автографы
одних и тех же стихотворений, во все эти бесчисленные
варианты, вставки, замены, когда видишь то тут,
то там следы колебаний и возвращений к написанному,—
можно ясно представить себе, как на самом деле не
просто
бывало иногда Ахматовой расслышать свою
настоящую
строку
, чего ей это подчас стоило.
Прибавьте к тому, что в конце концов состоялось как
нечто вполне завершенное и вылилось на страницы ее книг,
все то, что так и осталось в набросках, отрывках, недописанных
строфах, обозначенных иногда только рифмами,
а то и просто рядами точек или черточек, все не записанное
ею в свое время по разным причинам и потом оказавшееся
полузабытым, полувспомненным
,
полупотерянным,
полунайденным
, как все это называла иногда на
полях своих рукописей Анна Андреевна; наконец, все то,
что еще остается неопубликованным,— и вы поймете, что
значит для человека, всю жизнь любящего ее поэзию,
' Другое дело —
Поэма без героя
во всей ее многоплановой сложности,
с ее
тройным дном
, удостоверенным самим автором, и со всеми
перипетиями многолетней истории ее создания Но это если и не чистый
эпос, то все же произведение лиро-эпическое, а здесь речь идет и пойдет
дальше только о лирике Анны Ахматовой
возможность войти в этот сокровенный и по-своему таинственный
мир ее поэтических
трудов и дней
.
Такая счастливая возможность была предоставлена и
мне Отделом рукописей Государственной публичной библиотеки
имени М. Е. Салтыкова-Щедрина в Ленинграде1.
Что касается другого основного хранилища ахматовских
архивов — ЦГАЛИ СССР, то научно-исследовательскую
работу над находящимися здесь материалами проводил,
готовя том
Стихотворений и поэм
Анны Ахматовой
в Большой серии
Библиотеки поэта
2, его покойный составитель
и редактор, автор ценнейших примечаний и вообще
один из самых авторитетных исследователей творчества
Ахматовой академик В. М. Жирмунский. В это наиболее
полное и пока единственное научное издание ее
произведений включен особый текстологический раздел
под названием
Другие редакции и варианты
, правда, не
очень обширный, но тем не менее содержательный и ценный.
Здесь мы находим и многие архивные материалы
ЦГАЛИ, которые, таким образом, входят в круг дальнейших
текстологических изучений. Воспользуюсь ими и я
с чувством глубокой признательности выдающемуся ученому.
Строится моя работа в основном на материалах архива
ГПБ (фонд 1073), среди которых есть и такие, которые
почему-то не попали в его поле зрения. К публикациям
Библиотеки поэта
(будем так в дальнейшем называть
эту книгу для краткости) я, естественно, обращаюсь лишь
в тех случаях, когда они могут дать необходимый или хотя
бы дополнительный материал по основным линиям моих
наблюдений.
Мне кажется, что эти линии или, вернее, эти подступы к
поэтической сущности лирики Ахматовой через внимательное
вглядывание в процесс создания некоторых ее стихотворений
как бы подсказаны ею самой.
Листок из дневника
1959 года, который я уже цитировал,
содержит еще одно признание, безусловно программное,
охватывающее далеко не только поэтику Ахматовой,
а нечто еще гораздо более глубокое в ее творческом
самосознании.
1 Пользуюсь случаем выразить Отделу рукописей ГПБ мою глубокую
благодарность за помощь в работе С особой благодарностью вспоминаю
покойную Л А Мандрыкину — В В
2 Анна Ахматова Стихотворения и поэмы (
Библиотека поэта
)
Л, 1976
Ахматова говорит в этой записи сначала не о себе, а о
других поэтах:
Марина (Цветаева.— В В.) ушла в
заумь. См Поэму Воздуха
. Ей стало тесно в рамках Поэзии.
Она dolphmhke (т. е. подобна дельфину — В. В.), как
говорит у Шекспира Клеопатра об Антонии Ей было мало
одной стихии, и она удалилась в другую или в другие.
Пастернак — наоборот: он вернулся (в 1941 г.— переделкинский
цикл) из своей пастернаковской зауми1 в рамки
обычной (если поэзия может быть обычной) Поэзии.
Сложнее и таинственней был путь Мандельштама А далее
Ахматова говорит о себе, как будто сопоставляя
себя как поэта с теми, кого она только что назвала.
Pro domo mea
скажу, что я никогда не улетала или
не уползала из Поэзии, хотя неоднократно сильными
ударами весел по одеревеневшим и уцепившимся за борт
лодки рукам приглашалась опуститься на дно Сознаюсь,
что временами воздух вокруг меня терял влажность и
звукопроницаемость, ведро, опускаясь в колодец, рождало
вместо отрадного всплеска сухой удар о камень, и вообще
наступало удушье, которое длилось годами.
Знакомить
слова
,
сталкивать слова
(любимое выражение Мандельштама.—
В. В.) — ныне это стало обычным. То, что
было дерзанием, через 30 лет звучит как банальность.
Есть другой путь — точность, и еще важнее, чтобы каждое
слово в строке стояло на своем месте, как будто оно там
уже тысячу лет стоит, но читатель слышит его вообще
первый раз в жизни. Это очень трудный путь, но, когда
это удается, люди говорят:
Это про меня, это как будто
мною написано
. Сама я тоже (очень редко) испытываю
это чувство при чтении или слушании чужих стихов Это
что-то вроде зависти, но поблагороднее2.
Подчеркнутые мной строки этого важнейшего для нас
высказывания Ахматовой
в защиту своего дома
(в его
контексте существен именно буквальный перевод латинской
формулы
pro domo mea
) как будто прямо указывают
первую линию текстологического изучения свойственного
ей творческого процесса и принципы отбора соответствующего
материала. Это — ее поиски
точности
, т е.
1 Слово
заумь
здесь означает не утверждение особого эффекта
чистой звукописи, которое было свойственно футуризму и кубофутуризму
10-х и начала 20 х гг , а излишнюю, с точки зрения Ахматовой,
сложность ассоциаций и тропов
2 Здесь и далее в цитатах курсив мой — В В
точности художественной, как некоего поэтического открытия,
тут же без всяких препон присваиваемого себе читателем
(
Это про меня, это как будто мною написано
). С этой
линией исследования непосредственно связана, вернее, из
нее вытекает, а то и сливается с ней другая: возможность
проследить на вполне конкретных примерах творческой
работы Ахматовой путь к поэтическому лаконизму, к той
поразительной сжатости, которая так часто вмещает в
скупых строках и строфах ее лирики глубокое общезначимое
содержание, пробуждая в разные времена самые
непредсказуемые отклики. Недаром об этом чудодействе
ахматовской краткости говорят и пишут, кажется, все,
кому дорога ее поэзия, с тех пор как вышла в свет ее
первая книга
Вечер
. И недаром сама она в последние
годы чуть ли не больше всего боялась, как бы стихотворение
не вышло у нее
слишком длинным
,— помню ее
настойчивые вопросы об этом с требованием
совершенно
честного
ответа, когда она мне читала только что написанную
Мартовскую элегию
(
Прошлогодних сокровищ
моих...
). То же самое волновало ее в связи со стихотворением
Не стращай меня грозной судьбой...
.
Вспомним тут же и характерную ее реплику по поводу
Мелхолы
, которая все
еще не поддается, т. е. мерещится
что-то второстепенное
(к этому мы еще вернемся).
Упорное пробивание к
последней
точности и мужество
в поисках предельного лаконизма лирического высказывания
— это у Ахматовой иногда одно и то же, а
иногда не совсем одно и то же, судя по следам ее работы
над стихом, над строфой и над уже вполне законченным,
казалось бы, стихотворением.
Обе эти ипостаси лирики Ахматовой в совокупности
своей, мне кажется, ведут к чему-то первостепенно важному
в ее творческом облике, хотя, конечно, не охватывают
всей его сложности и далеко не все определяют в его
развитии, не говоря уже о той внутренней
тайне
,
не поддающейся никакому анализу, даже авторскому, той
тайне
стихотворчества, без которой Ахматова вообще не
представляла себе настоящей поэзии, о чем говорит и само
название знаменитого цикла —
Тайны ремесла
, и особенно
Последнее стихотворение
. Его нужно помнить при
любой попытке анализа ахматовских стихов, в частности
и текстологического, хотя бы для того, чтобы не превратить
свои штудии в подобие химического анализа, т. е.
хотя бы из чувства самосохранения:
Одно, словно кем-то встревоженный гром,
С дыханием жизни врывается в дом,
Смеется, у горла трепещет,
И кружится, и рукоплещет.
Другое, в полночной родясь тишине,
Не знаю откуда крадется ко мне,
Из зеркала смотрит пустого
И что-то бормочет сурово.
А есть и такие: средь белого дня,
Как будто почти что не видя меня,
Струятся по белой бумаге,
Как чистый источник в овраге.
А вот еще: тайное бродит вокруг —
Не звук и не цвет, не цвет и не звук,
Гранится, меняется, вьется,
А в руки живым не дается.
Но это!., по капельке выпило кровь,
Как в юности злая девчонка — любовь,
И, мне не сказавши ни слова,
Безмолвием сделалось снова.
И я не знавала жесточе беды.
Ушло, и его протянулись следы
К какому-то крайнему краю,
А я без него... умираю.
Вспоминая эти строки, страшновато переступать порог
творческой мастерской поэта, чтобы вновь и вновь перелистывать
совсем не предназначенные для постороннего
глаза черновые рукописи. Разве что только для того,
чтобы, заранее отказавшись от
концепций
, поделиться
своими наблюдениями, а подчас и некоторыми находками,
с теми, кому дорога поэзия Анны Ахматовой.
Для начала посмотрим, что же происходило с
Мелхолой
.
Впервые это стихотворение было опубликовано
в журнале
Звезда
, № 7 за 1962 год, под названием
Образы древности. Мелхола
. В сборник
Бег времени
оно вошло третьим звеном небольшого цикла
Библейские
стихи
вслед за
Рахилью
и
Лотовой женой
. Вот его
окончательная редакция:
МЕЛХОЛА
Но Давида полюбила ..
дочь Саула, Мелхола. Саул
думал' отдам ее за него, и она
будет ему сетью.
Первая книга Царств'
И отрок играет безумцу царю,
И ночь беспощадную рушит,
И властно победную кличет зарю,
И призраки ужаса душит.
И царь благосклонно ему говорит:
Огонь в тебе, юноша, дивный горит,
И я за такое лекарство
Отдам тебе дочку и царство
.
А царская дочка глядит на певца,
Ей песен не нужно, не нужно венца,
В душе ее скорбь и обида,
Но хочет Мелхола Давида.
Бледнее, чем мертвая; рот ее сжат;
В зеленых глазах исступленье;
Сияют одежды, и стройно звенят
Запястья при каждом движенье.
Как тайна, как сон, как праматерь Лилит...
Не волей своею она говорит:
Наверно, с отравой мне дали питье,
И мой помрачается дух.
Бесстыдство мое! Униженье мое!
Бродяга! Разбойник! Пастух!
Зачем же никто из придворных вельмож,
Увы, на него непохож?
А солнца лучи... а звезды в ночи...
А эта холодная дрожь...
В издании
Библиотеки поэта
стихотворение датиру1
В моей записи от 13 мая 1961 г эпиграф был продиктован Анной
Андреевной так
И рече Саул: дам ему ю, да будет ому в соблазн
.
ется 1959—1961 годами, т. е. последним этапом работы
над ним автора. Никаких разночтений или вариантов не
приводится. Между тем двойная дата 1922—1961 проставлена
в
Беге времени
, то есть принадлежит, несомненно,
самой Ахматовой.
В отделе рукописей ГПБ нет следов работы над
Мелхолой
20-х годов, но в
Общей тетради
(№ 84) сохранилось
несколько незаконченных набросков 1959—1961
годов (датировку определяю по соседствующим с ними
черновым записям стихов этих лет). По этим наброскам
можно понять, что именно Ахматова считала
чем-то
второстепенным
и в конце концов отбросила совсем, что и
как она поэтически уточнила в поисках
настоящей
строки
.
Оказывается, были еще такие краски внешнего образа
Мелхолы:
...браслеты на смуглых ногах,
Пылает одежда цветная...
Мерещились
еще такие патетические возгласы в
борении страсти, вспыхнувшей в сердце Мелхолы к юноше
поэту (
Первый поэт на земле!
— бывало, говорила о
нем Анна Андреевна), с гордыней царевны:
Ты горче, чем горечь,
Чем соль — солоней,
О горе, о горе
Отчизне моей!
(Почему-то именно так, в виде распавшейся на четыре
двухстопные амфибрахические строки, записана здесь
эта пара четырехстопных амфибрахиев с закономерной
цезурой.)
Были еще такие строки, очевидно, во внутреннем монологе
Мелхолы:
Душистее лилий ладони его,
А голос как стон лебединый...
Строка
бранных
Мелхолиных восклицаний:
Бродяга! Разбойник! Пастух! —
в конце концов заменила менее выразительную:
Разбойник ночной — и мальчишка пастух.
Можно предположить, что подобных черновых вариантов
было гораздо больше и что некоторые из них, может
быть, рассыпаны по блокнотам и записным книжкам
ЦГАЛИ.
Тут же рукой Анны Андреевны записана строка, которая
могла бы показаться совсем
таинственной
и не имеющей
отношения к
Мелхоле
:
И вовсе не медный, и вовсе не звон...
Прямого отношения к этому стихотворению она действительно
не имеет, но косвенное имеет, и мне это случайно
известно из первоисточника. Как-то в разговоре
по поводу своей недавней поездки к К. И. Чуковскому
Анна Андреевна рассказала мне, что Корнею Ивановичу
не очень понравилась (или совсем не понравилась, не помню)
Мелхола
, что, по его мнению, она невольно приводит
на память
Василия Шибанова
А. К. Толстого и что он
даже
очень игриво
ей тут же проскандировал:
Звон
медный несется, гудит над Москвой...
Судя по интонации
рассказа, замечание Чуковского ее явно задело (
мало
ли что кому напоминает...
). Думаю, что
таинственная
строчка, во всяком случае, с этим связана.
Но гораздо более существенно другое: то, что Ахматова,
по-видимому первоначально задумывая это стихотворение
как балладу с драматическим сюжетом (Мелхола
спасает своего юного мужа от убийц, подосланных коварным
Саулом), в процессе работы пришла к совершенно
иному решению: то, что могло бы стать всего лишь
экспозицией к какой-то своеобразной
маленькой трагедии
,
вылилось у нее в стихотворение, которое завершается
внутренним монологом настоящей драматической напряженности,
но с намеренно размытой, недоговоренной
интонацией последней строки.
Вот что она отбросила:
И главное песню, что пел он тогда,
Когда на пороге стояла беда...
На лестнице нашей, о горе, шаги
Идут за тобою.....враги
........ хватайте ремень
Тебя отпущу я в безлунную тень...
Тебя я спасла, мой любимый, беги...
А в дверь уже громко стучали враги
И если тебя здесь .... ночь...
И еще:
...отдаленного говора гул
Не шлет ли убийц за Давидом Саул
И в храмине темной бледнее луны
Лицо молодое счастливой жены...
Судя по сохранившимся в архивах черновикам, подобные
повороты творческих решений были свойственны
Ахматовой чаще всего в последние годы. Но иногда
они касались ретроспективно и некоторых самых ранних
ее лирических стихотворений. Один из таких примеров
находим,
...Закладка в соц.сетях
