Жанр: Мемуары
В сто первом зеркале (Воспоминания об Анне Ахматовой)
...четырьмя заключительными строками этого
стихотворения, что трагедийный лаконизм его от этого бы
не пострадал. Хорошо, что В. М. Жирмунский сохранил
его в разночтениях
Библиотеки поэта
.
Такое же чувство благодарности к составителю этого
тома
Стихотворений и поэм
испытываешь, читая в автографе
ЦГАЛИ финальные строки стихотворения
Еще
тост
из цикла
Трилистник московский
, в окончательной
редакции опущенные автором. Теперь оно печатается так:
За веру твою! И за верность мою'
За то, что с тобою мы в этом краю!
Пускай навсегда заколдованы мы,
Но не было в мире прекрасней зимы,
И не было в небе узорней крестов,
Воздушней цепочек, длиннее мостов...
За то, что все плыло, беззвучно скользя.
За то, что нам видеть друг друга нельзя
А были еще две строчки:
За все, что мне снится еще и теперь,
Хоть прочно туда заколочена дверь.
Думается, что этот второй лирический напор финала
сделал бы его еще более ударным.
Трудно принять безоговорочно отказ поэта от таких
строк стихотворения, которые могли бы по праву найти
путь к сердцу читателя, даже когда понимаешь, что сокращение
не случайно, что оно продиктован.0 высоким
поэтическим аскетизмом. Вот одно из лучших стихотворений
последних лет:
Немудрено, что невеселым звоном
Звучит порой мой непокорный стих
И что грущу. Уже за Флегетоном
Три четверти читателей моих.
А вы, друзья! Осталось вас немного,—
Мне оттого вы с каждым днем милей..
Какой короткой сделалась дорога,
Которая казалась всех длинней.
К этому стихотворению Ахматова возвращалась на протяжении
нескольких лет: 1958—1964. Возникали варианты
то одной, то другой строки, менялись, и иногда очень
существенно, некоторые ключевые эпитеты. Например,
прежде чем возник
невеселый звон
ее стихов, он был
и
колокольным
, и
похоронным
, и
погребальным
;
мой непокорный стих
— замена
неукрощенного
,
непокоренного
.
Во всех вариантах сохранилась не совсем
здесь уместная, как мне кажется, строчка:
Три четверти
читателей моих
,— она и звучит какой-то случайной прозой,
и по существу вряд ли верна,— читателей, жаждавших
ее стихов, у Ахматовой и под конец жизни было великое
множество. Остальные строки почти все варьировались,
хотя бы и незначительно, в мелких деталях (см.
разночтения в
Библиотеке поэта
; есть и еще — в ГПБ,
№ 47). Но вот что было зачеркнуто в автографе (ЦГАЛИ)
после четвертой строки:
И те, с кем я пила вино в подвале1,
[Завистницы] Нарядные соперницы, враги
И те, кто мне стихи свои читали,
Умолкли голоса их и шаги.
И те, с кем я, делясь последним хлебом,
Беседы в годы черные вела,
И те, с кем под Азийским звездным небом
Возврата в город мой родной ждала...
Пусть не безупречна строка
И те, кто мне стихи свои
читали
,— но разве в этом одном причина вычерка? Нет,
она в том аскетическом самоограничении, которое здесь
вызывает двойное чувство — уважения и несогласия.
Чем ближе, чем подробнее знакомишься с поэтической
мастерской Анны Ахматовой хотя бы только в одном,
выбранном для данной работы направлении, тем яснее
становится, что значит для нее
настоящая строка
,
одна
из сотых интонаций
, точность слова, стоящего
в строке
' В подвале
на Михайловской площади в Петербурге находи
лось в 1912—1914 гг известное литературно-артистическое кабаре Бродячая
собака
на своем месте, как будто оно там уже тысячу лет стоит.
Это видно иногда не только в том, как она переплавляет
заново уже созданное ею целое стихотворение, но и в ее работе
над отдельной строкой, порой даже над одним только
словом. В сущности, это не что иное, как ее работа над образом,
когда образ не
диктуется
ей сразу, как нечто непререкаемое
и уже навек неизменное. А таких случаев
у нее бывало немало, судя по черновым ее записям и даже
иной раз по изменениям в уже изданном и переизданном
тексте.
Так вот — кое-что об ахматовской строке, о выборе и
месте единственно необходимого для нее слова (само собой
разумеется, что и здесь речь пойдет о строке и о слове
не изолированных, а в контексте строфы или* даже целого
стихотворения).
Легче всего заметить простейшее уточнение смысла,
устранение грамматической, стилистической, фонической
или любой другой неловкости, шероховатости, случайности.
Но и это простейшее иногда связано в работе Ахматовой
с поэтической сущностью образа. Вот, например, она
меняет концовку
Ленинграда в марте 1941 года
:
Было (и даже оставалось в журнальной публикации):
Стало:
У наизусть запомненных прогулок
Соленый привкус — тоже не беда,
У наизусть затверженных прогулок...
Понадобилось едва заметное фразеологическое сгущение.
Но насколько рельефнее и прочнее стала при этом
сама метафора!
Одно из наиболее известных стихотворений 1915 года
начинается строфой:
Нам свежесть слов и чувства простоту
Терять не то ль, что живописцу — зренье,
Или актеру — голос и движенье,
А женщине прекрасной — красоту?
В черновом автографе первая строчка еще довольно
аморфна:
Нам ясность слов и мыслей простоту...
(
свежесть
слов
— это уже образ;
ясность слов
может быть
присуща не только поэту, да и звучит банально.
Мыслей
простота
тоже как будто не такое уж завидное достояние
поэта).
А вот стихотворение гораздо более позднее, 1957 года,—
Этой ивы листы в девятнадцатом веке увяли...
.
Работа над его последней строкой, как будто только
уточняющая мысль, и тут приводит к полноте воплощения
образа, первоначально еще туманного. В черновой рукописи
(ГПБ, № 101) вторая половина этого стихотворения
записана так:
Полстолетья прошло... Щедро взыскана дивной
судьбою,
Я в беспамятстве дней забывала теченье годов,—
И туда не вернусь! Но возьму и за Лету с собою
Отраженье земное прекрасных загробных садов.
Брать с собой
за Лету
, то есть в загробный мир, земное
его отраженье?.. Думается, что это смутило Анну Андреевну
тут же и что где-нибудь, в одной из ее записных книжек,
а не только в корректуре сборника ее стихов 1958 года, непременно
найдутся великолепные, кованые строки финала:
И туда не вернусь! Но возьму и за Лету с собою
Очертанья живые моих царскосельских садов.
(Исправляя опечатку в подаренной мне книжке: вместо
щедрой судьбою
—
дивной судьбою
, Анна Андреевна,
кстати, уточнила дату:
1 октября. Москва
.)
О том, как у Ахматовой замена одного слова другим
может иной раз вдохнуть жизнь не только в строку, но и в
целое стихотворение, существующее пока только в наброске,
говорит ее работа над трехстишием 1960 года
И это
могла, и то бы могла...
.В автографе (ГПБ, № 98) читаем:
И это б могла, и то бы могла,
А сама, как береза под бурей, легла,
И кругом лишь сырая мгла.
Береза под бурей
,
сырая мгла
... Это ведь почти что
лирические
общие места
конца прошлого века, нечто
расхожее и уже безжизненное.
А в явно более поздней рукописи (
Библиотека поэта
,
№ 578) образ ожил и все как будто предстало в необычном
свете благодаря замене всего лишь двух слов:
И это могла, и то бы могла,
А сама, как береза в поле, легла,
И кругом лишь седая мгла.
В некоторых рукописях Анны Андреевны сохранились
свидетельства ее колебаний в выборе того или иного слова,
так и остающихся иногда нерешенным вопросом или
возможным вариантом. Словечко
или
не стерто и не
зачеркнуто в ряде ее автографов. Например, в стихотворении
Все души милых на высоких звездах...
(1921) к
строке:
У берега серебряная ива
,— дана сноска:
или:
Серебряная пушкинская ива
(ГПБ, № 72). В конце пятого
стихотворения из цикла
Cinque
—
И какое незримое зарево*
Нас до света сводило с ума? —
звездочкой обозначена сноска:
или: И зачем ленинградское
зарево...
В окончательной редакции строка осталась
неизменной, и к лучшему, конечно. А в первом стихотворении
этого цикла зачеркнута заключительная
строфа:
И ту дверь, что ты приоткрыл,
Мне захлопнуть не хватит сил.
Вместо нее вписано (воспроизвожу буквально):
Как зову и не дозовусь,
со
А — мной только мрак и Русь,
за
Потом зачеркнутое было автором восстановлено и вошло
во все издания.
Не без колебаний давалось Ахматовой, по-видимому, и
начало, первая строка,
Надписи на книге
, обращенной к
М. Лозинскому, старому ее другу, помогавшему ей держать
корректуру сборника
Из шести книг
в 1940 году.
Вот начало окончательной редакции:
Почти от залетейской тени
В тот час, как рушатся миры,
Примите этот дар весенний
В ответ на лучшие дары...
В экземпляре
Нечета
начиналась строкой:
(ГПБ, № 72) эта
Надпись
Почти что от Летейской тени.
Колебания автора понятны:
Летейская тень
, пожалуй,
труднее для восприятия читателя, чем
залетейская
,—
реку забвения Лету он, вероятно, помнит еще со школьной
скамьи, и эпитет
залетейская
довольно легко ассоциируется
с привычными определениями
заволжская
,
замоскворецкая
и т. п. При этом убирается некоторая
неловкость в словосочетании
почти что от
.
Стихи 1940 года
Памяти Михаила Булгакова
, которые
Ахматова включила в цикл
Венок мертвым
, сохранились
по меньшей мере в трех автографах, а также
в принадлежащей мне авторизованной машинописи
1965 года. При сопоставлении этих текстов становится совершенно
очевидным, что редакция, опубликованная в корпусе
Библиотеки поэта
, окончательной считаться никак
не может. Некоторые решающие изменения, по-видимому,
были внесены Ахматовой еще в 1940 году, другие —
позже.
В марте 1965 года Анна Андреевна при мне читала
это стихотворение в гостях у Е. С. Булгаковой, которая
предварительно напечатала его в соседней комнате на машинке
— по ее просьбе, на всякий случай, если она что-нибудь
забудет. Прочитав про себя этот машинописный
экземпляр, Анна Андреевна исправила в нем одну строчку
и, подписав, подарила мне (он полностью совпадает с
опубликованным факсимиле). Текст этот следующий:
Вот это я тебе, взамен могильных роз,
Взамен кадильного куренья;
Ты так сурово жил и до конца донес
Великолепное презренье.
Ты пил вино, ты как никто шутил
И в душных стенах задыхался,
И гостью страшную ты сам к себе впустил
И с ней наедине остался.
И нет тебя, и все вокруг молчит
О скорбной и высокой жизни,
Лишь голос мой, как флейта, прозвучит
И на твоей безмолвной тризне.
О, кто подумать мог, что полоумной мне,
Мне, плакальщице дней не бывших,
Мне, тлеющей на медленном огне,
Всех пережившей, все забывшей,
Придется поминать того, кто, полный сил,
И светлых замыслов, и воли,
Как будто бы вчера со мною говорил,
Скрывая дрожь смертельной боли.
Строка, которую Анна Андреевна изменила тогда при
нас,—
Мне, плакальщице дней не бывших
; было:
дней
погибших
, а еще раньше —
жизни бывшей
. Но, кроме
того, в этом стихотворении были изменены ею еще три
строки: вместо
О, кто подумать мог...
раньше было:
О, кто поверить смел...
; вместо
Всех пережившей, все
забывшей
—
Все потерявшей, всех забывшей
(последние
два слова кажутся особенно не ахматовскими,—
она, как известно, никого не забывала); вместо
смертельной
боли
в заключительной строке —
предсмертной
боли
.
На другом подаренном мне листке с подписью-автографом
на машинке напечатано
Первое предупреждение
из
цикла
Полночные стихи
. Тут очень интересно разночтение
или, вернее, вариант середины стихотворения
(строки 5—8-я), который в
Библиотеке поэта
отсутствует:
Пусть я и не сон, не отрада,
Пусть пагуба, не благодать
,
Но, может быть, чаще, чем надо,
Придется тебе вспоминать...
В окончательном тексте:
Пускай я не сон, не отрада,
И меньше всего благодать...
Исчезли и
пагуба
, и загадочные кавычки во второй строке.
Но все-таки что это за кавычки — цитата? Откуда же?
Откроем Пушкина, стихотворение, обращенное в 1825 году
к его тригорской соседке Анне Николаевне Вульф, и,
кстати, прочтем в примечаниях, что имя Анна по-еврейски
значит
благодать
:
Хотя стишки на именины
Натальи, Софьи, Катерины
Уже не в моде, может быть,
Но я, ваш обожатель верный,
Я в знак послушности примерной
Готов и ими вам служить.
Но предаю себя проклятью,
Когда я знаю, почему
Вас окрестили благодатью1.
Нет, нет, по мненью моему,
И ваша речь, и взор унылый,
И ножка (смею вам сказать) —
Все это чрезвычайно мило,
Но пагуба, не благодать.
Отказавшись от прямого цитирования, несовместимого
с трагическим контекстом ее стихотворения, Ахматова
оставила в нем только аллюзию имени (Анна — благодать).
Труднодоступность этой аллюзии для читателя, вероятно,
ее в данном случае не смущала: пусть каждый
понимает по-своему эту
меньше всего благодать
вслед
за
не сном
и
не отрадой
. Это вполне в стиле
Полночных
стихов
, которым некая таинственность свойственна,
может быть, больше, чем многим другим лирическим циклам
Анны Ахматовой.
Однако более существенны для нас, при любой попытке
заглянуть в
тайная тайных
ее мастерской, те случаи, когда
становится очевидным момент как бы некоего поэтического
озарения, когда то, что сначала еще только мерещится,
диктует подходы ощупью, дразнит соблазнами,
вдруг выливается в единственно нужное поэту и уже
непреложное слово, в совершенно свободный от какихлибо
случайностей образ.
Так, в стихотворении
Годовщину последнюю празднуй...
1938 года третья строфа первоначально звучала
так:
1 Подчеркнуто в стихотворении П"шкиным
Меж гробницами внука и деда
Заблудился и мечется сад.
Из тюремного вынырнув бреда,
Фонари погребально горят.
(ГПБ)
Это — средоточие трагедийного зимнего ночного ленинградского
пейзажа, из которого и возникает особая лирическая
острота воспоминания; это о Михайловском
саде, который находится, как известно, между церковью
Спаса на крови, построенной на том месте, где был в 1881
году смертельно ранен Александр II, и Инженерным замком
(Михайловский дворец), где в 1801 году был задушен
Павел I —
внук и дед
. Так эта строфа звучит в автографе
Черной тетради
ЦГАЛИ и в
Нечете
(ГПБ, № 72).
Ахматова изменила в ней только одну строчку, в сущности,
заменила одно только слово:
Заблудился взъерошенный сад.
Слово
мечется
, наверно, на ее слух, перегружало образ
излишней внешней динамикой. В эпитете
взъерошенный
внутренне как будто присутствует и это
метание
. К тому
же он совершенно неожидан при всей своей образной
точности. Конечно, деталь, но существенная в поэтическом
контексте.
В конце стихотворения
Родная земля
вместо пронзительных
строк:
И мы мелем, и месим, и крошим
Тот ни в чем не замешанный прах —
сначала было (в черновиках ГПБ, без номера):
Мы мельчим и мы мелем и крошим,—
потом:
И мельчим мы, и мелем, и крошим.
Так строка освободилась от огрехов, родилось новое,
единственно необходимое слово (
месим
), которое оказалось
на своем месте
и в смысловом, и в эмоциональном,
и в звуковом ряду стиха. Кстати сказать, к звуковому
строю своих стихов Ахматова всегда была чрезвычайно
внимательна. Зная цену звуковой инструментовке стихотворения,
и звуковому повтору в частности, чему примеров
в ее творчестве великое множество, она очень чутко отмечала
у себя всякую непроизвольную, чисто случайную,
мешающую повторность звуков. О том, что в знаменитой
Лотовой жене
у нее в одной из строк получилось
какое-то
мычание
:
Где милому мужу детей родила
(столкновение
му—му
в конце и в начале слова),
она говорила своим друзьям, но так и не знала, как это
исправить. И нежелательное слияние двух гласных в строке
другого своего стихотворения:
О, это был прохладный
день...
— тоже поминала с неудовольствием.
На листе черновой рукописи (ГПБ, № 113) стихотворения
Пора забыть верблюжий этот гам...
с двойной датой:
1944. Балахана. Ташкент— 1956. Ордынка. Москва
— находим решающую замену первоначальной строки
— окончательной. Было:
Стало:
И помнит Рогачевское шоссе
И свист и поступь молодого Блока.
Разбойный посвист молодого Блока,—
образ сразу обрел цельность и неожиданность поэтического
открытия.
Наконец, приведу еще один пример решающего творческого
прояснения образа с одновременным благодатным
отсечением
лишних
строк и усугублением внутреннего
драматизма в лирическом стихотворении Ахматовой.
В
Библиотеке поэта
среди разночтений и вариантов дан
первоначальный текст:
Ты прости мне, что я плохо правлю,
Плохо правлю, да светло живу,
Память в песнях о себе оставлю,
И тебе приснилась наяву.
Ты прости меня, еще не зная,
Что навеки с именем моим,
Как с огнем веселым едкий дым,
Сочеталась клевета глухая.
В ГПБ с датой 1928 (а не 1925, как в
Библиотеке поэта
)
хранится лист с автографом без каких-либо поправок:
И ты мне все простишь:
И даже то, что я не молодая,
И даже то, что с именем моим,
Как с благостным огнем тлетворный дым,
Слилась навеки клевета глухая.
Вот здесь уже не было нужды ни прибавлять, ни заменять
ни одного слова: слишком многое и так вместили в себя эти
пять строчек.
В архиве ГПБ в Ленинграде, наряду с черновыми и беловыми
автографами и авторизованной машинописью
вполне законченных, большей частью опубликованных
стихотворений Анны Ахматовой, хранится, как уже сказано,
и многое ею не завершенное. Здесь встречаются иногда
стихотворения с непоправимо утраченными ее памятью
строфами — такие, как, например,
Я знаю, с места не
сдвинуться...
1939 года или
Какая есть. Желаю вам другую...
—
ташкентское, 1942 года. Здесь же, иногда в составе
лирического цикла или книги стихов, а иногда
на отдельных листках, записаны строфы и строки, которые
принято называть фрагментами или отрывками,
предполагая некое уже или еще не существующее целое.
Здесь есть и явно недописанные стихотворения, с пропуском
строк, обозначенных рядами точек, реже — рифмами.
Кое-что автору удавалось впоследствии восстановить
хотя бы частично: например,
На Смоленском кладбище
(
А все, кого я на земле застала...
. Автограф в ГПБ
озаглавлен:
Отрывок из поэмы без названия
).
Видел я в архиве Анны Андреевны и листочки с набросанными
карандашом схемами размеров — то анапеста,
то амфибрахия. Все это в той или иной степени носит на
себе следы работы поэта, иной раз, по-видимому, требовавшей
неоднократных возвратов, работы мучительной, а
то и приводившей в отчаяние (вспомним, как у нее это бывало:
Ушло, и его протянулись следы // К какому-то
крайнему краю, // А я без него... умираю
). Знаки пропущенного
— забытого или еще не найденного, еще не расслышанного,
не
выловленного
, как она говорила, из
гула
,
из
лепета
, из того
тайного
, что
бродит вокруг
и постоянно грозит
безмолвием сделаться снова
,— все
это не случайные, а почти постоянные атрибуты творческой
мастерской Анны Ахматовой. И обо всем этом она сама
сказала и в
Тайнах ремесла
, и в своих автобиографических
заметках,— в архиве мы находим этому лишь подтверждения.
К ее
фрагментам
и
отрывкам
следует относиться с
особенным вниманием и бережностью. В. М. Жирмунский
первым высказал предположение, что некоторые из них, в
сущности, представляют собою законченное лирическое
стихотворение, что их фрагментарность, отрывочность —
мнимая, вернее, что она предусмотрена замыслом поэта.
Мы можем быть только благодарны составителю тома
Стихотворений и поэм
за то, что он смело включил многие
из них, так сказать, на полных правах в корпус этого
издания, а не в какие-нибудь приложения к нему. Подтверждение
его правоты — в самой природе лирики Анны
Ахматовой, в том, сколько же стихов написано ею вот
так —
фрагментарно
, с характерным зачином, как бы
продолжающим
разговор
,
А...
,
И...
, и с таким же намеренно
оборванным концом. Недаром в своей статье
о поздней пушкинской прозе она высказала смелое предположение
о намеренной незаконченности отрывка
Мы проводили
вечер...
(
Да и отрывок ли это? Все, в сущности,
сказано
. А дальше — еще более решительно:
Мы проводили...
— не отрывок. Там сказано все, что хотел сказать
автор'.) Как будто по себе знала, что так — бывает.
И этому вовсе не противоречит название
Отрывок
,
которое она сама давала некоторым своим произведениям.
В таких случаях у нее всегда возможен определенный стилистический
прием. Это, несомненно, относится, например,
к короткому стихотворению
...И мне показалось, что это
огни...
, написанному ею при мне, у меня в доме 21 июня
1959 года, к
Отрывку
, хотя и начинающемуся строкой
точек, но совершенно законченному по смыслу и по форме:
О боже, за себя я все могу простить...
, и к гораздо более
раннему
Отрывку
(1912):
...И кто-то, во мраке дерев незримый...
— да и к целому ряду других, наверно, тоже.
Само собой разумеется, что и произвольно расширять этот
ряд намеренно не законченных, но, по существу, завершенных
стихов Ахматовой не следует; многое так и осталось у
нее только черновым наброском, отдельной строкой или несколькими
недописанными строками. Но и они бывают посвоему
поэтически значительны, их тоже не стоит относить
к необязательным приложениям.
Можно предположить, что записанные карандашом в
Нечете
(ГПБ, № 72) две строчки:
'Анна Ахматова. О Пушкине Л, 1977, с. 197—198, 204
А умирать поедем в Самарканд,
На родину предвечных роз...—
не что иное, как своеобразный постскриптум к непосредственно
им предшествующему автографу чернилами
В тифу
(
Где-то ночка молодая...
).
Всего лишь наброском осталось в
Нечете
четверостишие,
тоже ташкентское:
Лежала тень на месяце двурогом
...........страх.
А там трусили по кривым дорогам
Большие старики на маленьких ослах.
Но там же, в
Нечете
, каким-то прорвавшимся из
безмолвия
вздохом легла на бумагу одна-единственная
строка (моностих?):
Дострадать до огня над могилой.
Рядом с этой ташкентской строкой невольно еще раз
вспоминается там же родившееся короткое стихотворение
Смерть
, в заключительных полутора строчках которого
сказано, кажется, все о том, чем была для Анны Ахматовой
ее родная земля:
А я уже стою на подступах к чему-то,
Что достается всем, но разною ценой...
На этом корабле есть для меня каюта
И ветер в парусах — и страшная минута
Прощания с моей родной страной.
Эти стихи давно известны, и их законченность не вызывает
сомнения. Но вот стихотворение явно неоконченное,
записанное карандашом в
Нечете
(ГПБ) и тем не менее
сохраняющее свою значительность в лирике Ахматовой
последнего периода:
Пусть грубой музыки обрушится волна,
Пусть хриплый марш пересечет молчанье,
Мне праздником всегда казалось окончанье
Чего б то ни было, но твой конец
Меня оледенил...
В котором задохнулись мы.
1945
Наконец, приведу здесь еще два стихотворения, сохранившихся
на отдельных листах того же собрания рукописей
Анны Ахматовой, того же периода, конца 50-х —
начала 60-х годов.
Первое (ГПБ, № 161) имеет дату 8 апреля 1957 года
. вижу я:
Лебедь тешится моя
Пушкин
Ты напрасно мне под ноги мечешь
И величье, и славу, и власть.
Знаешь сам, что не этим излечишь
Песнопения светлую страсть.
Разве этим развеешь обиду,
Или золотом лечат тоску?
Может быть, я и сдамся для виду,—
Не притронусь я дулом к виску.
Смерть стоит все равно у порога,
Ты гони ее или зови,
А за нею темнеет дорога,
По которой ползла я в крови.
А за нею — десятилетья
Скуки, страха и той пустоты,
О которой могла бы пропеть я,
Да боюсь, что расплачешься ты.
Что ж, прощай. Я живу не в пустыне,
Ночь со мной и всегдашняя Русь...
Так спаси же меня от гордыни,
В остальном я сама разберусь.
В своей глубинной основе это стихотворение близко
к широко известной
Родной земле
1961 года; здесь звучит
та же непоколебимая верность поэта своей Родине.
Второе — коротенькое (ГПБ, № 89):
Что? — тебе уже мало по-русски,
И ты хочешь на всех языках
Знать, как круты подъемы и спуски
И почем у нас совесть и страх.
1962 сент. Комарова
Когда я нашел в архиве эти произведения поздней
ахматовской лирики, они мне показались какой-то нежданной
наградой за предпринятую совсем с другой целью
работу.
Элегии
Какие они всё еще свежие, прозрачные,
летучие
—
в пушкинском смысле — первые элегии Ахматовой, те
давние ее обращения к
белому стиху
, к нерифмованному
пятистопному ямбу, одно из которых она включила еще в
Четки
, а два других — в
Anno Domini
. Они написаны
в 1913—1916 годах. Первая начинается строкой:
В то
время я гостила на земле...
, вторая —
Покинув рощи
родины священной...
, третья —
Смеркается, и в небе
темно-синем...
. В последнем прижизненном издании
(
Бег времени
, 1965) они объединены названием
Эпические
мотивы
.
Метр
белого стиха
, пятистопного ямба без рифмы с
преобладающим безударным окончанием стиха, наиболее
прочно связан с драматургией, с трагедией.
Пятистопный
ямб стал трагическим стихом... Это есть стих романтической
трагедии
,— писал Б. В. Томашевский, напоминая
прежде всего, конечно, трагедии Шекспира,
Орлеанскую
деву
Шиллера в переводе Жуковского, а затем
Бориса
Годунова
(белый стих с цезурой после второй стопы) и
Маленькие трагедии
Пушкина 1830 года (уже без
цезуры)'.
Это размер протяженный, размер, как говорится, широкого
дыхания, словно сам собою изначально возвышенный,
как будто заранее предназначенный для интонаций
необыденных, патетических или медитативных2. Пушкин
утвердил его для элегии
...Закладка в соц.сетях
