Жанр: Мемуары
В сто первом зеркале (Воспоминания об Анне Ахматовой)
...но постарела внешне, стала грузной, медлительной,
почти совсем седой. И лицо ее в тени абажура показалось
мне в тот вечер отекшим, нездоровым, таким усталым...
Разговор о Пастернаке начался, кажется, сразу после
чтения ее новых стихов (это были четыре страшноватые
Песенки
, из которых две тогда
не знали бумаги
, как
сказала мне Анна Андреевна, то есть не могли быть не
только напечатаны, но даже записаны автором, еще что-то
из
Сожженной тетради
и посвященная Шостаковичу
Музыка
).
О
Докторе Живаго
мы заговорили, вероятно, потому
же, почему все тогда о нем говорили в нашем кругу:
еще у всех были в памяти
пастернаковские дни
(выражение
Ахматовой), события, связанные с Нобелевской премией.
Естественно, что отношение к событиям было у нас
одним и тем же, и не об этом шла речь. Анна Андреевна
высказывала свое отношение к роману, которое у нее сложилось
задолго до этих событий и о котором она теперь
могла говорить только доверительно. Было больно слышать,
как резко она отвергала роман, что называется, с
порога, даже не критикуя, не анализируя, обходя молчанием
все самое главное в нем, всю его философскую сущность,
все социальные мотивы, всю нравственную программу,
весь его стилевой строй. Ее неприятие было почти
голословным. Нападала она, собственно, главным образом
на психологическую сторону произведения, которая ее
раздражала и казалась ей беспомощной, выдуманной:
Зачем ему это понадобилось?
(это было страшно слышать
из ее уст,— она ведь не могла не знать, что значила
для Пастернака его последняя проза, какое огромное место
она заняла в его жизни).
Все, все выдумано и плохо написано,
кроме пейзажей. Уральские пейзажи великолепны —
еще бы!.. А женщин никогда таких не было
. На это она
особенно упирала. Ее одинаково возмущали обе героини —
и Лара, и Тоня.
Стихи из романа
она находила
прекрасными
,
правда, тут же добавляя:
Но не все
.
Вообще критиковала она Бориса Леонидовича в последние
годы и часто и ожесточенно. Могла с удовольствием,
например, повторить кем-то выданную
сентенцию
:
Пастернак всегда бросается вплавь: выплывет —
хорошо; нет — значит, тонет
. Мне казалось, что повторять
это ей бы не следовало, не пристало, и я даже решался
ей об этом говорить. Могла вдруг, ни с того ни
с сего, рассердиться:
Как может поэт сказать: Вошла
со стулом...
?!' На что я, не выдержав, завопил: А как
может поэт сказать: Я надела узкую юбку
?!
— Но
ведь я же девчонкой была, когда это писала, надо понимать
,—
парировала Анна Андреевна, сердясь уже больше
на меня, чем на Пастернака.
Впрочем, обычно всякое несогласие с ней она принимала
терпимо, конечно, за исключением принципиальных
разногласий. Она не спешила признавать свою неправоту
или ошибку, но умела уважать и даже как-то внутренне
принимать возможность иного мнения, другой точки зрения
— качество вообще редкое. Очень умела терпеливо и
внимательно выслушивать всякую более или менее серьезную
критику. (Как я теперь краснею, перечитывая ее
статью о Каменном госте
и вспоминая, как кротко она
выслушала однажды все мои скороспелые благоглупости
1 У Пастернака есть раннее — и превосходное — стихотворение, кончающееся
строфой:
Грех думать, ты не из весталок!
Вошла со стулом,
Как с полки, жизнь мою достала
И пыль обдула.
по поводу этого необычайно глубокого, проникновенного
исследования. И не только выслушала, не обидевшись, не
возмутившись, но еще после этого прочитала мне несколько
вставок, которые предполагала включить в расширенную
редакцию, когда будет ее книга о Пушкине!) На какое-нибудь
замечание по поводу ее нового стихотворения,
или отдельного стиха, или слова никогда не возражала,
но, помолчав, обычно говорила: Подумаю
, а иногда
просто молча кивала в ответ головой. Бывало, проверяла
себя, заранее требуя от слушателя полной откровенности.
Несколько раз я от нее слыхал:
Я знаю, вы мне скажете
всю правду
,
Только скажите мне совершенно откровенно,
хорошо?
и т. д.
Но я хочу еще вернуться к Пастернаку в ее восприятии.
Да, Анна Андреевна нередко говорила о нем зло —
не злобно, нет, а именно зло, но так зло, как все мы иной
раз почему-то способны говорить о самых любимых, о самых
дорогих нам людях.
А потом, когда остывали злые гиперболы и утихал поток
несправедливых обвинений, уже даже не вне всего
этого, а где-то высоко над этим всем, вдруг выплывала
такая ахматовская строфа, обращенная к Пастернаку:
Здесь все тебе принадлежит по праву,
Стеной стоят дремучие дожди.
Отдай другим игрушку мира — славу,
Иди домой и ничего не жди1.
Некоторые резкие высказывания Анны Андреевны,
по-видимому, как-то доходили до Бориса Леонидовича,—
находились люди, которые об этом заботились, как всегда
бывает. Их отношения ухудшились; последнее время они
совсем не виделись.
Где-то в подпочве теперешних резкостей Анны Андреевны
по адресу Пастернака мне иногда чудилась какая-то
ее давняя обида, может быть, даже больше — незаживающая
старая рана. Думаю, что она ему не прощала, вернее,
не могла простить равнодушия к своим стихам. Я ни
разу от нее не слыхал ни слова об этом. Но твердо уверен
1 Строфа эта, первоначально предназначавшаяся для стихотворения
И снова осень валит Тамерланом...
(1947), впоследствии как будто
приобрела право на отдельное существование. Именно так мне ее
Анна Андреевна и продиктовала.
в том, что больше всего ее волновало отношение Пастернака
к ее стихам, особенно к новым. Ведь она знала его
автобиографию (
Вступительный очерк
к Собранию стихов),
где так много говорится о значении в его жизни
поэзии Цветаевой, а Ахматовой уделено несколько строк,
почти вскользь, да еще как-то странно смещены названия
ее книг (речь идет, по-видимому, о
Вечере
или о
Четках
,
а назван
Подорожник
).
Она не могла, конечно, не помнить прекрасного стихотворения
Анне Ахматовой
1928 года, но почему-то никогда
о нем теперь не говорила. Не потому ли, что пастернаковский
набросок ее облика (бессонная швея в призрачном
свете белой ночи) был скорее изящным, чем вещим,
а определение ее лирики (
...где крепли прозы пристальной
крупицы
) исходило из самых ранних ее признаков и как
будто ими ограничивалось^1
Две небольшие, теперь такие для нас драгоценные
статьи, написанные Пастернаком в связи с выходом в свет
ташкентской книжки
Избранных стихов
Ахматовой
в 1943 году, оставались неопубликованными. Анна Андреевна
дала мне переписанный на машинке экземпляр, но,
насколько помню, ничего по существу этих статей тогда
не сказала. В приписке, сделанной им годом позже, 1 ноября
1944 года, очевидно при посылке статей Анне Андреевне,
Борис Леонидович считал необходимым пояснить:
Предназначалось для Литературы и искусства
осенью
1943 года, откуда и трезвость
и объективность тона!
Может быть, Анна Андреевна ждала от него чего-то
другого. Не из тщеславия, конечно, но потому, что слишком
важен был для нее непосредственный отклик Пастернака-поэта
на стихи, которыми она дорожила. Как дорого
ей было, например, то, что и Пастернак и Мандельштам
считали стихотворение
Привольем пахнет дикий мед...
одним из лучших ее стихотворений:
Привольем пахнет дикий мед,
Пыль — солнечным лучом,
Фиалкою — девичий рот,
А золото — ничем.
Водою пахнет резеда,
И яблоком — любовь.
Но мы узнали навсегда,
Что кровью пахнег только кровь...
И напрасно наместник Рима
Мыл руки пред всем народом,
Под зловещие крики черни;
И шотландская королева
Напрасно с узких ладоней
Стирала красные брызги
В душном мраке царского дома...
1933
А от Пастернака подобные отклики, по-видимому, доносились
нечасто.
В одном из писем к Ахматовой он с особой похвалой
перечисляет целый ряд стихотворений в сборнике
Из
шести книг
, ссылаясь на номера страниц. Несмотря на
панегирический тон письма, в этом размашистом и как
будто поспешном подборе можно заподозрить какую-то
скрытую холодность. А между тем эпиграфом к циклу
Ива
, которым открывается этот сборник, Ахматова выбрала
строку из
Импровизации
Пастернака:
И было темно. И это был пруд
И волны...
По отношению к поэту-современнику это могло быть
только знаком духовной близости.
Позднее, в откликах Пастернака на
Поэму без героя
,
Анна Андреевна помнила и ценила каждое слово. Но помнила
она и другое: прежде всего его стихи, многие —
наизусть. Они в ней жили какой-то особой своей жизнью,
как будто таились до времени и вдруг выплывали на поверхность
цитат, эпиграфов, писем.
Эпиграф из
Импровизации
она в последней своей
книге
Бег времени
заменила другой строкой Пастернака
— из ранней редакции стихотворения
Гамлет
:
Я играю в них во всех пяти
, строкой, очевидно гораздо
более для нее многозначительной. А с
Импровизацией
связано еще нечто, по-моему, очень существенное для их
творческих взаимоотношений. В один из моих приездов
в Комарове в 1961 году я ей прочитал это стихотворение
в новой редакции (1946) и рассказал, с чьих-то слов, что
Борис Леонидович почему-то торопился непременно дописать
этот новый вариант,
пока Ахматова в Москве
. Анна
Андреевна не знала ни нового текста, ни этой детали;
прячет
ее явно взволновало и то и другое,— не знаю, что больше.
Она тут же усадила гостившую у нее Любовь Давыдовну
Стенич-Большинцову за машинку, чтобы я ей это продиктовал.
В одном из ее ленинградских писем 1927 года я недавно
прочитал такие строки:
Я одна дома. День студеный
и ненастный, льет дождь. Липы, что перед окном, еще
совсем черны, клены чуть зазеленели, и весь сад мечется
под ветром, как в стихах Пастернака
.
Всего Пастернака, всю его поэзию в целом она и позже
воспринимала как явление стихийно могучее и неповторимое.
Это ведь даже в юморе у нее однажды сказалось,
прорвалось неожиданно:
А в зеркале двойник бурбонский профиль
И думает, что он незаменим,
Что всё на свете он переиначит,
Что Пастернака перепастерначит,
А я не знаю, что мне делать с ним.
Помнила она с благодарностью, как Борис Леонидович
тревожился о ней, как приезжал к ней в Ленинград, как
помогал ей деньгами в самые тяжелые для нее времена.
Очень помнила и те времена, когда он был в нее влюблен,
и очень бурно, хотя и безответно.
Вспоминала она и их встречу в Боткинской больнице
куда она пришла его навестить весной 1952 года, особенно
один какой-то их разговор на площадке лестницы, у окна,
когда он ей сказал что-то самое важное о себе, почему
он теперь не боится смерти. Она мне об этом рассказала
ровно через восемь лет, в палате той же Боткинской больницы,
когда я пришел к ней на другой день после смерти
Бориса Леонидовича, чтобы подготовить ее к этому удару
(самое сообщение взяла на себя пришедшая к ней вслед
за мной М. С. Петровых). К своему рассказу Анна Андреевна
прибавила, что недавно перед тем самым окном
в больничном дворе
совершенно незаконно
, раньше времени
зацвела липа. Через несколько месяцев я записал под
ее диктовку:
Словно дочка слепого Эдипа,
Муза к смерти провидца вела.
И одна сумасшедшая липа
В этом траурном мае цвела —
Прямо против окна, где когда-то
Он поведал мне, что перед ним
Вьется путь золотой и крылатый,
Где он вышнею волей храним.
Листок этот подписан: Анна Ахматова. 1960. Москва.
Незадолго до смерти Бориса Леонидовича Анна Андреевна
была у него в Переделкине. Решила поехать, кажется,
не без колебаний: они уже давно не виделись. Я не знал,
что она туда поехала. Вдруг в час ночи звонок по телефону
— голос Анны Андреевны, которая никогда мне так
поздно не звонила.
Мне именно вам захотелось позвонить,—
я была в Переделкине
. У нее было, по ее словам,
такое чувство, что они помирились, хотя ее к нему в комнату
уже не могли пустить, только сказали ему, что она
здесь, рядом. Запомнились ее слова:
Я так рада, что у него
побывала. Плохо совсем. Мучается. Бедненький наш
Борисик...
Борисик...
Это слово и прежде изредка мелькало
среди разных разностей, которые она о нем говорила.
Давно уже знала она тяжесть невыплаканных слез,
которые
внутри скипелись сами
, давно научилась завидовать
тем,
кто плачет, кто может плакать...
Она и в
этом не побоялась признаться в своих стихах. Но когда
ей сказали о смерти Бориса Леонидовича, ее глаза были
полны слез, и, увидев это, невозможно было этого не запомнить
(это — со слов М. С. Петровых).
И все же не это самое важное в отношении Ахматовой
к Пастернаку. Гораздо важнее другое. Анна Андреевна
могла с оговоркой (
не все
) называть
превосходными
стихи из романа, но в стихах, посвященных поэту Борису
Пастернаку, она отзывалась на них по-иному, безоговорочно:
Могучая евангельская старость
И тот горчайший гефсиманский вздох.
Она могла не без женской мстительности упрекать его
в каких-то там прегрешениях и быть к нему в чем-то несправедливой,
но никто из поэтов не проводил его в последний
путь таким горчайшим вздохом, как тот, который
вырвался у нее:
Но сразу стало тихо на планете,
Носящей имя скромное... Земли.
И никто из писавших или говоривших о Пастернаке при
жизни не сказал о нем так проникновенно и поэтически
исчерпывающе:
...Он награжден каким-то вечным детством,
Той щедростью и зоркостью светил,
И вся земля была его наследством,
А он ее со всеми разделил.
Будка
и
Ордынка
С лета 1961 года начались мои не очень регулярные,
редкие, в общем, поездки в Комарове, чтобы повидаться
с Анной Андреевной — либо у нее на даче, в
будке
, как
она называла этот домик, предоставленный ей ленинградским
Литфондом во временное пользование, либо зимой
в литфондовском Доме творчества.
Комарове Анна Андреевна, по-моему, не любила, с
этим чуждым ей пейзажем скорее примирилась, чем сжилась,
и эта земля навсегда осталась для нее
холодной
,
железной
, с
черными, приземистыми елками
и чужим,
не ее поля, вереском.
На каком-то
листке из дневника
у нее так тоскливо
на своем языке говорят
комаровские
сосенки, которые
сейчас сердито качаются на фоне белой ночи...
. По-моему,
она здесь острее, чем где-либо, ощущала старость и одиночество.
Есть и такой
листок из дневника
:
Теперь, когда
все позади — даже старость, и остались только дряхлость
и смерть, оказывается, все как-то, почти мучительно проясняется
(как в первые осенние дни) — люди, события,
собственные поступки, целые периоды жизни. И столько
горьких и даже страшных чувств...
'
Это ведь ясно сказалось и в стихах, особенно в тех, где
появляется как бы призрак былого царскосельского парка,
например в
Приморском сонете
:
Здесь все меня переживет...
— или в незаконченных
Соснах
:
Не здороваются, не рады,
А всю зиму стояли тут,
Охраняли снежные клады,
Опубликовано Л. А Мандрыкинои в сб
Книги, архивы, автографы
(М , 1973, с. 74)
Вьюг подслушивали рулады,
Создавая смертный уют
Она здесь чаще томилась, чем чувствовала себя
у себя
,
хотя именно здесь в последние годы протекала главным
образом ее творческая работа. И оживала она, только
когда кто-нибудь к ней сюда приезжал. Я однажды, уходя
от нее, видел, как по саду шли приехавшие к ней из города
молодые поэты и с какой радостной улыбкой, как будто
сразу помолодев, она их встречала на крыльце. Об этом
должны вспоминать они сами. Но и у меня чудом сохранились
как раз наиболее подробные записи в дневнике,
связанные с первыми моими приездами в Комарове. Так
вот — Из дневника — запись, охватывающая три наши
встречи.
22 июня 1961. У Анны Андреевны в Комарове, в ее
будке
, два раза. Первый раз — 13 мая. В Ленинграде
было холодно и слякотно, серый день, моросило. Адрес
узнал в Комарове на почте: по Озерной улице, третий
поворот налево, улица Осипенко. Четыре финских домика
на участке, одинаковых, темно-зеленых. Ткнулся сразу
правильно. Пожилая женщина с густо накрашенными
губами и добрыми глазами, приветливая, сказала, что А. А.
спит, и сейчас же пошла будить: Ничего, ничего, мы тут
и так слишком много спим
1. Я остался ждать на крыльце,
но меня тут же позвали в дом. Страшно жарко натопленная
комната, большая, с зашторенным окном — почти
совсем темно. В правом углу кровать, около печки. Лежит,
чем-то тяжелым укрытая, показалось, что очень красная,
больная. И такая какая-то заброшенная, одинокая.... Оказывается,
натопили печь и укрыли потому, что был сильный
озноб утром.
Мне обрадовалась (первый человек, который туда
к ней приехал2): Садитесь поближе
. Потом, пока я курил
в кухне, встала, оделась очень быстро, с окна убрали
1 Это была ныне покойная Хана Вульфовна Горенко, бывшая
жена младшего брата Анны Андреевны, которая постоянно жила в Риге
и приезжала к Анне Андреевне в Комарове, когда та жила там
одна.
2 То есть в то лето первый.
занавеску, в комнате стало светло. Полка с книгами;
икона. У окна стол. Мебель вся — рухлядь; кровать —
подобие: просто пружинный матрац на подложенных под
углы кирпичах.
Сразу начала читать. Мелхола
, Конец Демона
,
Сожженная тетрадь
, Смерть Софокла
. Новая строфа
из поэмы'.
Стихи о копейке (странное совпадение с каким-то читательским
письмом, как будто заранее отвечавшим на это
стихотворение)2.
(Убедительно ли это? Я знаю, вы мне скажете правду
).
Ей бы хотелось поскорей кончить эту работу3, перестать
' Это была не строфа, а целая часть Эпилога Поэмы без героя
,
один из ее курсивов
:
А за проволокой колючей,
В самом сердце тайги дремучей,
Я не знаю, который год,
Ставший горстью лагерной пыли,
Ставший сказкой из страшной были,
Мой двойник на допрос идет.
А потом он идет с допроса,
Двум посланцам Девки Безносой
Суждено охранять его.
И я слышу даже отсюда —
Неужели это не чудо! —
Звуки голоса своего...
Меня, конечно, поразил образ горсти лагерной пыли
. Анна
Андреевна сказала, что это, собственно, цитата; она слыхала, что
Берия кому-то грозил: я тебя в лагерную пыль превращу!
2 Если б все, кто помощи душевной
У меня просил на этом свете,
Все юродивые и немые,
Брошенные жены и калеки,
Каторжники и самоубийцы
Мне прислали по одной копейке,—
Стала б я богаче всех в Египте,
Как говаривал Кузмин покойный.
Но они не слали мне копейки,
А со мной своей делились силой
И я стала всех сильней на свете.
Так что даже это мне не трудно.
.. Богаче всех в Египте
— цитата из
Александрийских песен
М. Кузмина.
3То есть свое исследование
об обстоятельствах и причине гибели
поэта
Статья
Александрина
впервые напечатана в журнале
Звезда
,
№ 2 за 1973 г.;
Гибель Пушкина
— в журнале
Вопросы литературы
.
№ 3 за 1973 г. Обе публикации принадлежат Э. Г. Герштейн
во всем этом копаться (очевидно, как какой-то ее долг
перед Пушкиным, но в переплетении с чем-то своим, личным
).
Обед втроем (перловый суп и котлеты). Попросил
какую-нибудь ее фотографию — подарила десять по моему
выбору и все сама (не просил) надписала. Несколько раз
хотел уже уходить, она не пускала:
Вы же видите, как я
на вас набросилась
.
Чем больше слабею, тем ясней работает голова
.
О Мандельштаме. Лучшее у него —
Стихи о неизвестном
солдате
.
Достаньте и прочтите непременно
.
Второй раз у А. А.— 11 июня (приехал в Ленинград
на горьковское заседание ВТО). Жара адовая, в
Комарове тоже. Пришел к А. А. часов в шесть. Не
удивилась особенно моему приезду. Порозовее, пободрее.
Опять сразу — стихи.
Бег времени
— два коротких стихотворения
под этим названием, но так должна называться
и вся книга,
последняя, седьмая, которой никогда
не будет
'.
Еще одно —
Прав, что не взял меня с собой...
. О том,
что хорошо, что не уехала тогда,— зато здесь стала
вьюгой
,
еще чем-то, еще чем-то (природа русская и поэзия),
а то бы вернулась, увы, постаревшей парижанкой2.
И последнее, потрясающее, которого не могло не быть
после
Огонька
3, со строками:
Не за то, что я чиста осталась,
Словно перед Господом свеча,—
г (последнее прижизненное
1 Книга
Бег времени
вышла в 1965
издание стихотворений Анны Ахматовой)
2 Оставляю неточный пересказ, чтобы сохранить достоверность дневника.
У Ахматовой —
Из черных песен
:
Прав, что не взял меня с собой
И не назвал своей подругой
Я стала песней и судьбой,
Ночной бессонницей и вьюгой
Меня бы не узнали вы
На пригородном полустанке
В той молодящейся, увы,
И деловитой парижанке
3 В журнале
Огонек
за 1950 год был опубликован цикл стихотворений
Слава миру
, которым Анна Андреевна пыталась спасти
сына, находившегося в лагере.
Вместе с вами я в ногах валялась
У кровавой куклы-палача,
Нет, и не под чуждым небосводом,
И не под защитой чуждых крыл,—
Я была тогда с моим народом,
Там, где мой народ, к несчастью, был.
Все прочитала, по моей просьбе, второй раз. И без
перехода:
Ну, что же произошло за отчетный период?
У нее стол передвинут по-летнему, перпендикулярно к
окну. На столе тяжелая чернильница и пара старинных
голубых фарфоровых подсвечников. За стеной молодые
голоса: Аня' со своими друзьями. Потом Аня пришла
угощать ее мороженым.
Из разговоров интересных, но неприятных — о Цветаевой,
в связи с посмертным сборником
Проза
.
В главе
Нездешний вечер
видно, как я ей мешала
. Вообще недружественно,
даже с раздражением (может быть, потому,
что я возражал, спорил, напоминал). Что Цветаева
сама
себя придумала в своем эмигрантском облике
, что
там
печатали каждую ее строчку, относились почтительно
и проч. Возмущалась описанием открытия Музея изящных
искусств в присутствии
их величеств
2. И все это было,
по-моему, несправедливо.
Но весь тон переменился, и совсем по-другому заговорила
— о ее страшном конце в Елабуге. Со слов Мура,
сына Марины Ивановны, описывала, как будто сама видела,
унизительное ожидание решения
братьев-писателей
в Чистополе: как
Марина ходила по двору, теребя
сумочку
, пока те заседали и решали вопрос, можно ли
перевести ее в Чистополь,
хотя бы судомойкой
, как она
просила (Пастернака в это время там не было).
Поехала
в Елабугу за вещами — и не выдержала
.
Было понятно, почему вскоре Анна Андреевна заговорила
и о своей
биографии
.. Так и сказала,
между
прочим
:
Для моей биографии очень важна статья Чу1
Аня Каминская, дочь Ирины Николаевны Пуниной. Анна Андреевна
называла ее своей внучкой.
1 У Цветаевой это несколько страниц воспоминаний о том, как осуществилась
наконец мечта ее отца И. В. Цветаева и в Москве на Волхонке,
в новом отличном здании музея, торжественно открылась в 1912 г
экспозиция собранных им скульптур.
ковского Две России
в журнале Дом искусства
за
1921 год...
Ахматова до конца жизни, и вряд ли справедливо,
продолжала считать именно эту статью чуть ли не началом
всех своих дальнейших бедствий (
С этого все началось
),
хотя написана она была с явной любовью к
ней и с безоговорочно высокой оценкой ее поэтического
дара. Она видела в самом названии
Две России
если не
прямой повод, то во всяком случае стимул к дальнейшей,
уже политической своей изоляции, тем более что Чуковский,
на основании весьма субъективного анализа поэтической
лексики
Белой стаи
, называл в своей статье
Ахматову
последним и единственным поэтом православия
.
Противопоставление ее поэзии революционному
бунтарству Маяковского усугубляло тезис о чуждости ее
поэзии современной жизни.
Изничтожал
Брюсов. На
вечере поэтесс
в Политехническом
музее, описанном у Цветаевой, он не
забыл
фамилию Ахматовой, а
играл
, что забыл, нарочно тянул
паузу, чтобы зал ему эту фамилию подсказал, как бы
приняв участие в ее
изничтожении
1.
О старых статьях о ней Жирмунского, Тынянова, о
книжке Эйхенбаума — но это все больше я, хотя Анна
Андреевна все это вспоминала благожелательно. Что-то
я сказал о близости ее к Маяковскому, в смысле раскрепощения
не-песенного стиха (известная теория). Она:
Не
в этом сходство, а совсем в другом: в одиночестве, в
несчастной любви
.
Опять о Н. В. Недоброво, о его статье о ней после
' В главе третьей II части своих Записей о Валерии Брюсове/" (Вечер
поэтесс
) Марина Цветаева почти дословно
передает эту часть
его вступительного слова, посвященного отсутствующей Ахматовой'
Итак: женщина: любовь, страсть... Лучший пример такой односторонности
женского творчества являет собой.. — Пауза.— Являет собой .
товарищи, вы все знаете .. являет собой известная поэтесса., (с раздраженной
мольбой): — Товарищи, самая известная поэтесса наших дней .
Являет собой поэтесса. .
Я, за его спиной, вполголоса, явственно: Львова?
Передерг плечей и — почти что выкриком Ахматова! Являет собой
поэтесса Анна Ахматова...
Будем надеяться, что совершающийся по всему миру и уже совершившийся
в России социальный переворот отразится и на женском
творчестве. Но пока, утверждаю, он еще не отразился, и женщины все еще
пишут о любви и страсти
.
Четок
и накануне Белой стаи
, которую она до сих пор
считае! лучшим из всего, что о ней было когда-либо
написано.
Много о Мандельштаме. О том, что Цветаевой посвящены
крымские стихи о браслете
и еще несколько. Что
был роман. Но что Мандельштам всегда говорил о себе,
что он антицветаевец
'. Вообще был слишком всегда самим
собой, чтобы быть чьим-либо
.
По другому поводу Ахматова вспоминала: Душа его
была полна...
Закладка в соц.сетях
