Жанр: Мемуары
В сто первом зеркале (Воспоминания об Анне Ахматовой)
...жизни школу помню я....
Всегда жил в ее памяти и
священный сумрак
из
пушкинских
Воспоминаний в Царском Селе
1829 года.
Стихотворение это начинается так:
Воспоминаньями смущенный,
Исполнен сладкою тоской,
Сады прекрасные, под сумрак ваш священный
Вхожу с поникшею главой.
В 1925 году Анна Андреевна, тяжело больная, жила
в Царском, в пансионе Зайцева,
с Мандельштамами в
одном коридоре
, как она пишет в том же наброске воспоминаний.
Тогда же и позже летние месяцы проводила у
своих друзей Рыбаковых. Их квартира была в правом
Полуциркульном корпусе Екатерининского дворца. В те
же годы зимой несколько раз приезжала к Мандельштамам,
кататься на лыжах
,— они жили в служебном помещении
Лицея (не отсюда ли:
...И на пышных парадных
снегах // Лыжный след, словно память о том, // Что в каких-то
далеких веках // Здесь с тобою прошли мы вдвоем
?).
В одном из планов автобиографической книги есть
краткая запись.
Царскосельские зимы (Русский Трианон
)
.
Ахматова относила к 1925 году свой замысел
поэмы
Русский Трианон
. Другая запись уточняет судьбу
этой поэмы:
Отрывки из неоконченной и пропавшей
царскосельской поэмы (Русский Трианон
) 1925—1935.
Писала ее в Мраморном дворце
, то есть уже в Ленинграде,
где Анна Андреевна тогда временно жила в служебной
квартире своего бывшего мужа В. К- Шилейко. С ее
зимними пребываниями в Царском Селе 20-х годов связан,
очевидно, не только замысел этой поэмы, но и одна из
немногих сохранившихся ее строф, единственная среди
них чисто лирическая:
Как я люблю пологий склон зимы,
Ее огни, и мраки, и истому,
Сухого снега круглые холмы
И чувство, что вовек не будешь дома.
Черна вдали рождественская ель,
Кричит ворона, кончилась метель.
Ахматова так и оставила незаконченной эту свою поэму,
расслышав в ней
онегинскую интонацию, т. е. самое дурное
для поэмы 20-го века (как, впрочем, и 19-го)
1, хотя
не раз пыталась возвратиться к ней вплоть до 1935 года
и, как она пишет, даже позже, в 40-х годах. Дошедшие
до нас отдельные строфы не сливаются воедино. Она и сама
публиковала их нестройно, под разными заголовками, в
которых подчеркивалась их фрагментарность. Добиться
большей цельности не удалось тут и В. М. Жирмунскому
в уже не раз упоминавшемся издании
Библиотеки поэта
.
И не очень понятно, почему едва ли не самая колоритная
и язвительная из сатирических строф этой поэмы о
Царском Селе в годы первой мировой войны, в которой говорится
о пресловутой Анне Вырубовой (где-то рядом
с нею первоначально промелькнул и Распутин), вошла
в этом издании только петитом в дополнительный раздел
(
Другие редакции и варианты
), а не в основной
текст:
С воксала к парку легкие кареты,
Как с похорон торжественных, спешат.
В них дамы — в сарафанчики одеты,
А с английским акцентом говорят.
Одна из них (как разглашать секреты,
Мне этого, наверно, не простят)
Попала в вавилонские блудницы,
А тезка мне и лучший друг царицы.
Впрочем, для того чтобы ощутить социальный и исторический
смысл
Русского Трианона
и оценить значитель1
Онегинская интонация
слышалась ей и в
Возмездии
Блока,
почему она так уверенно и считала эту поэму его
неудачей
ность этого полуосуществленного замысла для нового поворота
творческого пути поэта, вероятно, достаточно было
бы даже и нескольких строк:
И рушилась твердыня Эрзерума,
Кровь заливала горло Дарданелл,
Но в этом парке не слыхали шума,
Хор за обедней так прекрасно пел1;
Но в этом парке мрачно и угрюмо
Сияет месяц, снег алмазно бел.
...Прикинувшись солдаткой, выло горе...
Размышляя о своей литературной судьбе, Анна Андреевна
однажды записала:
Человек меняется во времени.
Где-то около пятидесяти лет всё начало жизни возвращается
к нему. Этим объясняются некоторые мои стихи
1940 года (Ива
, Пятнадцатилетние руки
), которые,
как известно, вызвали упреки в том, что я тянусь к прошлому
.
Здесь упомянуты два произведения, явственно связанные
с новым ее возвращением к Царскому Селу.
Ива
свое название сохранила, а
Пятнадцатилетние руки
(в окончательной редакции —
Мои молодые руки...
) —
это первая строка фрагмента
Маленькой поэмы
, остальной
текст которой оказался утраченным во время ленинградской
блокады; потом он был озаглавлен уже от поэмы
независимо:
Из цикла Юность
.
Ива
начинается смелыми просторными метафорами
исторической ретроспекции:
А я росла в узорной тишине,
В прохладной детской молодого века,—
как бы отвечающими эпиграфу из Пушкина: И дряхлый
пук дерев...
(это — из его юношеского Царского Села
).
А дальше, наряду с традиционно поэтической серебряной
ивой
, из всех возможных царскосельских реалий выбрано
что-то самое, казалось бы, неприглядное и прозаическое;
не может не задержать на себе внимания строчка:
К этой строке есть варианты:
Лишь ржавый флюгер вдалеке скрипел
Лишь ржавый флюгер заунывно пел.
Я лопухи любила и крапиву.
Под видом невинной проходной детали здесь впервые прозвучало
у Ахматовой нечто эстетически-программное,
чему тут же (через два дня, судя по датам) будет дано
подтверждение и как бы даже декларативное развитие в
начале цикла Тайны ремесла
, в строках, теперь хрестоматийно
известных:
Когда б вы знали, из какого сора
Растут стихи, не ведая стыда,
Как желтый одуванчик у забора,
Как лопухи и лебеда.
Сердитый окрик, дегтя запах свежий,
Таинственная плесень на стене...
Стихотворение Из цикла Юность
связано с Царским
Селом по двум линиям. Одна из них как бы продолжает
эпические мотивы Русского Трианона
, другая, лирическая,—
вероятно, один из поздних отзвуков той, давней, но
не гумилевской царскосельской идиллии
:
Ты неотступен, как совесть,
Как воздух, всегда со мною,
Зачем же зовешь к ответу?
Свидетелей знаю твоих.
То Павловского вокзала
Раскаленный музыкой купол
И водопад белогривый
У Баболовского дворца.
Но преобладает, несмотря на неотступность
этой темы,
все же не она, а другая. Как уже сказано, Ахматова
вовсе не была, по-моему, каким-то особым мастером исторической
живописи
или фрески
, что ей нередко теперь
приписывается. Но ей всегда было свойственно острое
ощущение некоей исторической подпочвы своей судьбы
и связанной с этим нравственной ответственности. Это
сказывалось в ее гражданской лирике с давних лет, начиная
со стихов времен первой мировой войны и кончая
циклом Ветер войны
1941 —1945 годов и Поэмой без
героя
. В одном из набросков будущей автобиографии
она подчеркивала свое намерение написать о том, что
значили для нее в юности трагические события 1905 года:
Непременно 9 января и Цусима — потрясение на всю
жизнь, и так как первое, то особенно страшное
. В маленькой
поэме
Путем всея земли
, которую она однажды
назвала большой панихидой по самой себе
, среди
фантасмагорических наплывов, возвращающих нас к событиям
мировой истории начала века, на мгновенье возникает
и Цусима:
Черемуха мимо
Прокралась, как сон.
И кто-то
Цусима!
Сказал в телефон.
Скорее, скорее —
Кончается срок:
Варяг
и
Кореец
Пошли на восток...
Вот почему стихотворение
Из цикла Юность
начинается
так загадочно:
Мои молодые руки
Тот договор подписали...
О 9-м января так нигде и не успела сказать свое слово,
в стихах, а о Цусиме, о гибели кораблей русского флота
при Цусиме, об этой катастрофе российской империи еще
раз сказала в этом отрывке, сказала, как всегда, на пределе
бесстрашного лаконизма. И опять здесь черемуха
,
та самая, траурная, на всю жизнь врезавшаяся в память:
А на закат наложен
Был белый траур черемух,
Что осыпался мелким
Душистым сухим дождем...
И облака сквозили
Кровавой цусимской пеной...
А вокруг — обычный царскосельский жанр
, с цветочными
киосками
, граммофонным треском
, шляпами
и башмачками
— И плавно ландо катили // Теперешних
мертвецов...
. Поистине не отбиться от рухляди пестрой
,
как потом будет сказано у нее совсем в другом месте, но по
аналогичному поводу. Здесь же далее следует что-то вроде
реплики в сторону:
А нам бы тогдашний вечер
Показался бы маскарадом,
Показался бы карнавалом,
Феерией grand gala'...
Судя по обрывочным ее воспоминаниям, Анна Андреевна
вовсе не склонна была как-то особо выделять себя
среди тогдашних молодых царскоселов (где-то в варианте
недаром мелькнуло: Наши шляпы и башмачки
). Дополняя
мемуары закадычной подруги, она пишет о своем
отрочестве и так: В Царском Селе она делала всё, что
полагалось в то время благовоспитанной барышне. Умела
сложить по форме руки, сделать реверанс, учтиво и коротко
ответить по-французски на вопрос старой дамы, говела
на страстной в гимназической церкви
. Правда, тут же
описывается необычная для барышни
обстановка Аниной
комнаты
: Кровать, столик для приготовления уроков,
этажерка для книг. Свеча в медном подсвечнике
(электричества не было) В углу — икона. Никакой попытки
скрасить суровость обстановки — безд] елушек], выш]
ивок], откр]ыток]
. Невольно вспоминается начало
Северной элегии
: И никакого розового детства...
И еще — из самых ранних ее стихов:
Молюсь оконному лучу —
Он бледен, тонок, прям.
Сегодня я с утра молчу,
А сердце — пополам.
На рукомойнике моем
Позеленела медь,
Но так играет луч на нем,
Что весело глядеть.
Такой невинный и простой
В вечерней тишине,
Но в этой храмине пустой
Он словно праздник золотой
И утешенье мне.
1 Пышное торжество (франц )
Чуть позже, в стихах, обращенных к той же подруге,
нашел себе место и царскосельский карнавал
, только в
каком-то ч"ть ли не инфернальном колорите:
Посмотри туда, он начинается,
Наш кроваво-черный карнавал
Теперь же, из года сорокового, как с башни
, она
на него смотрит другими глазами, б"дто с др"гой планеты.
Но Царское Село диктовало Ахматовой не только стихи.
Проза всегда казалась мне и тайной и соблазном
Я с самого начала все знала про стихи — я никогда ничего
не знала о прозе
,— пишет Ахматова в коротком предисловии
к одной из последних книг. Для первого опыта
в прозе она выбрала Царское Село своего детства, 90-х
годов, точнее, тот дом, в котором она жила с родителями
до 16 лет, и кое-что из того, что этот дом окружало, что
было с ним так или иначе связано из ее ранних царскосельских
впечатлений. Получилось что-то вроде автобиографического
очерка, живого, немногословного, без единого
литературного штампа. Это видно даже и по тем отдельным
листам черновых рукописей, которые только и сохранились
в архиве Ахматовой от этого ее произведения1
Как и в стихах, в этой фрагментарной прозе сказывается
умение самыми простыми словами вылепить выразительную
деталь, выбранную с абсолютной точностью. Перед
нами открывается совсем не обычная, всем знакомая картина
Царского Села, а скорее какая-то его оборотная
сторона, схваченная зорко и жестко, без малейшей поэтизации,
но по-своему поэтически. Эго не только проза о
Царском Селе, но и проза Царского Села. Еще одно опровержение
легенды о
царскосельской Музе
Ее
Мартовская элегия
начинается строками:
1 По видимому, так же безвозвратно утрачены и ее
Послеблокадный
Ленинград
(вероятно, именно этот свой очерк она показывала
М М Зощенко и радовалась его одобрению), и
Три сирени
(поездка
в город Пушкин в июне 1944 г ), и
Териоки в июле
, о которых она говорит
в одной из своих записей
Прошлогодних сокровищ моих
Мне надолго, к несчастию, хватит.
Знаешь сам, половины из них
Злая память никак не истратит...
На этот раз
злая память
подкидывает ей
сокровища
стародавние. Но, как нарочно,— одно другого прозаичнее
и будничней. Хотя где-то рядом ей вспоминается и другое:
Зеленое, сырое великолепие парков
, например.
А писала она этот очерк о своем далеком прошлом
зимой 1942 года в Ташкенте (потом возвращалась к
нему и у себя в Комарове, но, кажется, так его и не
окончила); писала больная, в тоске и неустройстве эвакуационного
быта. Что-то об этом
шухардинском доме
слышалось ей даже в бреду, на больничной койке, что и
неудивительно:
Примерно половина моих снов происходит
там
. Впрочем, не только прошлое, но, как это ни
странно, и будущее, по ее словам, к ней порой
стучалось
в окно
, а иной раз даже обретало вполне для нее внятный
язык:
Кстати, о бреде. Круглоголовый человек без лица
сел на стул около моей кровати и рассказал мне всё, что
случится со мной, когда я вернусь в Ленинград. Запись
его рассказа я сожгла вместе со всей остальной прозой
того времени
1. Но это уже нечто из той области, про которую
Анна Андреевна говаривала:
Не удивляйтесь, такое
со мной бывает
,— причем как о чем-то совершенно естественном,
во всяком случае привычном.
Кое-что из ташкентской прозы уцелело в черновых
рукописях. Приведу несколько фрагментов из сохранившегося
текста этой первой автобиографической вещи:
В Ташкенте от эвакуационной тоски
написала Дому
было сто лет
, там же в тифозном бреду слушала, как
стучат мои каблуки по царскосельскому Гостиному двору
— это я иду в гимназию. Снег вокруг собора потемнел,
кричат вороны, звонят колокола, кого-то хоронят
2.
1 Из рукописного наследия А А Ахматовой Публикация Л А Мандрыкиной
—
Нева
, 1979, № 6
2 Эти строки были впервые опубликованы Л. А Мандрыкиной в
сборнике
Ленинградская панорама
(Л , 1984, с 466) Там же опубликован
и вариант начала царскосельских воспоминаний Ахматовой под
названием
Дом Шухардиной
. Под тем же названием в ГПБ (№ 50)
хранится другой вариант, часть которого я здесь и привожу.
ДОМ ШУХАРДИНОЙ.
...Этому дому было сто лет в девяностых годах 19-го
века, и он принадлежал купеческой вдове Евдокии Ивановне
Шухардиной. Он стоял на углу Широкой улицы и
Безымянного переулка. Старики говорили, что в этом доме
до чугунки
, то есть до 38 года, находился заезжий двор
или трактир. Расположение комнат подтверждает это.
Дом деревянный, темно-зеленый, с неполным вторым этажом
(вроде мезонина). В полуподвале мелочная лавочка
с резким звонком в двери и незабываемым запахом этого
рода заведений. С другой стороны (на Безымянном), тоже
в полуподвале, мастерская сапожника, на вывеске —
сапог и надпись:
Сапожник Б. Неволин
. Летом в низком
открытом окне был виден сам сапожник Б. Неволин за
работой. Он в зеленом переднике, с мертвенно бледным
отекшим лицом запойного пьяницы. Из окна несется зловещая
сапожная вонь. Все это могло бы быть превосходным
кадром современной кинокартины. Перед домом по
Широкой растут прямые складные дубы средних лет; вероятно,
они и сейчас живы; изгороди из кустов кротегуса.
Мимо дома примерно каждые полчаса проносится к
вокзалу и от вокзала целая процессия экипажей. Там всё:
придворные кареты, рысаки богачей, полицмейстер барон
Врангель — стоя в санях или пролетке и держащийся за
пояс кучера, флигель-адъютантская тройка, просто тройка
(почтовая), царскосельские извозчики на
браковках
.
Автомобилей еще не было.
По Безымянному переулку ездили только гвардейские
солдаты (кирасиры и гусары) за мукой в свои провиантские
магазины, которые находились тут же, поблизости,
но уже за городом. Переулок этот бывал занесен зимой
глубоким, чистым, не городским снегом, а летом пышно
зарастал сорняками — репейниками, из которых я в раннем
детстве лепила корзиночки, роскошной крапивой и великолепными
лопухами (об этом я сказала в 40-м году,
вспоминая пушкинский
ветхий пук дерев
в стихотворении
Царское Село
1820 г.1 —
Я лопухи любила и крапиву...
).
По одной стороне этого переулка домов не было, а тя'
В академическом издании стихотворение
Царское Село" датируется
1819 г
нулся, начинаясь от шухардинского дома, очень ветхий,
некрашеный дощатый глухой забор. Вернувшийся осенью
того (1905) года из Березок и уже не заставший [нашей]
семьи в Царском Н. С.1 был очень огорчен, что этот дом
перестраивают. Он после говорил мне, что от этого в первый
раз в жизни почувствовал, что не всякая перемена
к лучшему. Не туда ли он заехал в своем страшном [одно
слово неразборчиво] Заблудившемся трамвае
:
А в переулке забор дощатый,
Дом в три окна и серый газон...
Ни Безымянного переулка, ни Широкой улицы давнымдавно
нет на свете. На этом месте разведен привокзальный
парк или сквер.
Весной 1905 года шухардинский дом был продан наследниками
Шухардиной, и наша семья переехала в великолепную,
как тогда говорили, барскую квартиру на Бульварной
улице (дом Соколовского), но, как всегда бывает,
тут все и кончилось. Отец не сошелся характером с великим
князем Александром Михайловичем и подал в отставку,
которая, разумеется, была принята. Дети с бонной Моникой
были отправлены в Евпаторию. Семья распалась.
Через год—15 июня 1905 г.— умерла Инна. Все мы
больше никогда не жили вместе.
Напротив (по Широкой) была в первом этаже придворная
фотография Ган, а во втором жила семья художника
Клевера. Клеверы были не царскоселы, жили очень уединенно
и в сплетнях унылого и косного общества никакого
участия не принимали. Для характеристики Города Муз
следует заметить, что царскоселы (включая историографов
Голлербаха и Рождественского) даже понятия не имели,
что на Малой улице в доме Иванова умер великий русский
поэт Тютчев. Не плохо было бы хоть теперь (пишу в
1959 году) назвать эту улицу именем Тютчева.
1 Гумилев.
2 Инна Андреевна, в замужестве фон Штейн, старшая сестра Анны
Андреевны, умерла от туберкулеза.
...А иногда по этой самой Широкой от вокзала или к
вокзалу проходила похоронная процессия невероятной
пышности: хор (мальчики) пел ангельскими голосами, гроба
не было видно из-под живой зелени и умирающих на морозе
цветов. Несли зажженные фонари, священники кадили,
маскированные лошади ступали медленно и торжественно.
За гробом шли гвардейские офицеры, всегда чемто
напоминающие брата Вронского, то есть с пьяными открытыми
лицами, и господа в цилиндрах. В каретах, следующих
за катафалком, сидели важные старухи с приживалками,
как бы ожидающие своей очереди, и все было похоже
на описание похорон графини в
Пиковой даме
...
И мне (потом, когда я вспоминала это зрелище) всегда
казалось, что оно было частью огромных похорон
всего 19-го века. Так хоронили в 90-х годах последних
младших современников Пушкина. Это зрелище, при ослепительном
снеге и ярком царскосельском солнце, было великолепно;
оно же, при тогдашнем желтом электрическом
свете и густой тьме, которая сочилась отовсюду, бывало
страшным и даже как бы инфернальным'.
Эта проза Ахматовой как будто предвещает одно из
поздних ее стихотворений —
Царскосельскую оду
(с подзаголовком
Девятисотые годы
). Здесь — ода как
бы в кавычках, на этот раз саркастических, нечто вызывающее
по отношению к традиции жанра, какая-то
антиода, если хотите. Не воспетое, а разоблаченное Царское
Село открывается перед нами в этом потоке коротких
анапестических строк. Здесь все неожиданно с самого
начала — недаром сразу обещано:
Но тебя опишу я,
//Как свой Витебск — Шагал
. И начинается с отречения:
Настоящую оду
Нашептало... Постой,
Царскосельскую одурь
Прячу в ящик пустой,
В роковую шкатулку,
В кипарисный ларец,
' Последний отрывок (автограф карандашом На отдельном листке)
хранится в ГПБ под номером 51 В примечаниях к изданию
Библиотеки поэта
он приведен не полностью.
А тому переулку
Наступает конец.
Всем ясно, что это за
кипарисный ларец
.
Когда мне
показали корректуру Кипарисового ларца
Иннокентия
Анненского, я была поражена и читала ее, забыв все на
свете
,— сказано в общеизвестном предисловии
Коротко
о себе
. Анненский был единственным поэтом, которого
Ахматова до конца жизни считала своим учителем. Теперь
же
Кипарисовый ларец
—
роковая шкатулка
, даже
ящик пустой...
. А
тот переулок
? Он так же явственно
перекликается со строчкой из
Заблудившегося трамвая
Гумилева, взятой в эпиграф:
А в переулке забор дощатый...
Тоже из самого когда-то дорогого и близкого.
И в то же время, очевидно,— какой-то жупел прошлого,
а в прошлое, того и гляди,
замуруют
, есть такая тенденция.
Стоит только перечитать это стихотворение вслед за
вышеприведенной прозой, как бросятся в глаза одни и те
же образы:
Тут ходили по струнке,
Мчался рыжий рысак,
Тут еще до чугунки
Был знатнейший кабак.
Тут же еще и
силуэт придворной кареты
, и, главное,
эта всепроникающая
царскосельская одурь
... Только
все это обрисовано здесь еще жестче. Есть, правда, и
здесь, как когда-то в
Русском Трианоне
, ностальгическая
нота:
Так мне хочется, чтобы
Появиться могли
Голубые сугробы
С Петербургом вдали.
Но этот лиризм тут же прерывается, словно наткнувшись
на сугубую прозу:
Здесь не древние клады,
А дощатый забор,
Интендантские склады
И извозчичий двор.
А дальше и до самого конца
вульгаризм
:
уже сплошной сгущенный
Шепелявя неловко
И с грехом пополам
Молодая чертовка
Там гадает гостям.
Там солдатская шутка
Льется, желчь не тая...
Полосатая будка
И махорки струя.
Драли песнями глотку
И клялись попадьей,
Пили допоздна водку,
Заедали кутьей.
И венчает эту
оду
, конечно, не образ
великана-кирасира
последней строки, а другой, ему предшествующий,
зловещий:
Ворон криком прославил
Этот призрачный мир...
Царскосельскую оду
Ахматова написала в 1961 году.
В это время приближалась к окончательному завершению
ее многолетняя работа над
Поэмой без героя
.
Может быть, одно с другим как-то связано — по линии
разоблачительной
? Может быть, и тут где-то в подтексте:
Как в прошедшем грядущее зреет,
Так в грядущем прошлое тлеет —
Страшный праздник мертвой листвы..
Разоблачительной
Царскосельской оде
предшествовал
отказ от самой возможности будущего памятника
в царском саду, у заветного пня
. Но наряду с отказом
и
разоблачением
, наверно неожиданно для нее самой,
возник в поэзии Ахматовой совсем новый образ Царского
Села, как будто умудренный и просветленный провидением
близящегося конца.
Приморский сонет
, написанный в
Комарове в 1958 году (
Здесь всё меня переживет...
),
кончается так:
И кажется такой нетрудной,
Белея в чаще изумрудной,
Дорога не скажу куда...
Там средь стволов еще светлее,
И всё похоже на аллею
У царскосельского пруда.
Проститься с Царским Селом она так и не смогла. Как
это сказано в ее
Полночных стихах
:
Простившись, он щедро остался,
Он насмерть остался со мной,—
вот так и у нее самой было с Царским Селом.
Если же спросить себя: что же все-таки больше всего
ее к этим местам привязывало? — думается, что ответ будет
подсказан ею самой: Пушкин. Как началось это со
Смуглого отрока
, так и продолжалось всю жизнь, до
конца. В предпоследний раз она туда ездила на пушкинские
торжества в начале июня 1944 года вместе с другими
ленинградскими поэтами, произнесла свое слово о Пушкине,
к которому заранее с невероятным волнением готовилась,
и читала стихи, ему посвященные. Среди последних
ее стихотворных набросков сохранились строки:
Еще я слышу свежий клич свободы,
Мне кажется, что вольность мой удел,
И слышатся
сии живые воды
Там, где когда-то юный Пушкин пел.
В
Предисловии к болгарскому сборнику
(ГПБ) читаем:
У Пушкина я слышу царскосельские водопады (сии
живые воды
), конец которых еще застала я
'.
Стихотворение
Наследница
(
Казалось мне, что песня
спета...
) 1959 года, принадлежащее к несомненно
автобиографической лирике Анны Ахматовой, многозначительно
для нас открывается эпиграфом из Пушкина:
От
сарскосельских лип...
В стихотворении Пушкина
Была пора: наш праздник молодой...
:
Вы помните, как оживились вдруг
Сии сады, сии живые воды ..
216
Под эпиграфом:
И царскосельские хранительные сени...—
звучат в
Беге времени
стихи, обращенные к
Городу
Пушкина
:
Этой ивы листы в девятнадцатом веке увяли,
Чтобы в строчке стиха серебриться свежее стократ
Одичалые розы пурпурным шиповником стали,
А лицейские гимны всё так же заздравно звучат
Полстолетья прошло... Щедро взыскана дивной
судьбою,
Я в беспамятстве дней забывала теченье годов,—
И туда не вернусь! Но возьму и за Лету с собою
Очертанья живые моих царскосельских садов.
Поэма без героя
и
Реквием
В глубинах времени и ясности
в обход
Душа свое богатство создает
Поль Baicpu
Что
Поэму без героя
может постигнуть судьба непонятного
или, во всяком случае, не совсем понятного произведения,
что ее поэтический код может остаться в
конце концов нерасшифрованным — эта мысль владела
автором еще в то время, когда писалась вторая, средняя
часть поэмы,
Решка
. Там об этом говорится недвусмысленно:
...Я согласна на неудачу
И смущенье свое не прячу...
У шкатулки ж тройное дно.
Но сознаюсь, что применила
Симпатические чернила...
Я зеркальным письмом пишу,
И другой мне дороги нету —
Чудом я набрела на эту
И расстаться с ней не спешу.
Признание, по прямоте своей, кажется, небывалое в
русской поэзии. Но, признаваясь в применении шифра
(
симпатические чернила
,
зеркальное письмо
,
тройное
дно
), Ахматова все-таки верила, что эта ее
тайна без
криптограммы
будет читателем разгадана, и с самого
начала боялась только одного:
превратных и нелепых толкований
Поэмы без героя
. Об этом говорится в первой
же попытке написать нечто вместо предисловия
в 1943—
1944 годах, когда текст поэмы казался ей окончательным
и она не думала, что ей придется к нему еще столько
раз возвращаться. Однако поэм...
Закладка в соц.сетях
