Жанр: Мемуары
В сто первом зеркале (Воспоминания об Анне Ахматовой)
...акое вялое, что его
и приводить не стоит. Тут уже не огонь, а серая зола тусклых
слов. И только два стиха, две строчки в конце снова
звучат по-настоящему поэтически:
Любовь прошла, и стали ясны
И близки смертные черты.
Недаром Ахматова взяла эти строки эпиграфом к той
главе
Петербургской повести
, где говорится о финале его
жизненной драмы. Удивительно, как давно он сам этот
финал предчувствовал и как просто говорил о нем в своих
стихах:
Я иду к какой-то мрачной тайне,
Я не знаю сам — куда иду...
Счастье все случайней и случайней,
Песни все бледнее и печальней,
И чего-то я напрасно жду...
Жду и жду, и сам, чего, не знаю,
То ловлю далекую звезду,
То горю, горю и не сгораю,
То люблю, то с злобой проклинаю,
И куда-то все иду, иду...
Или еще предчувствие: суеверное':
Недаром зеркало сегодня разбилось,
Недаром в церкви панихиду служили,
Часы в комнате соседней не били,
И во сне все что-то в пропасть с горы
валилось...
В поэме:
Всех влюбленных в тебя суеверней,
Тот, с улыбкой жертвы вечерней .
Нет, невозможно согласиться с В. М. Жирмунским,
когда в своей превосходной статье
Анна Ахматова и
Александр Блок
он говорит о Князеве всего лишь как об
авторе
довольно посредственных стихов
'. Сочинителя
посредственных, заурядных, лишенных таланта стихов
Ахматова не назвала бы поэтом, хотя путь его только
еще начинался. Не сказала бы:
Сколько гибелен шло к
поэту...
, вспоминая
мгновенья последние
Всеволода
Князева, застрелившегося
на пороге
своей
Коломбины
2.
Если бы она отказывала ему в таланте, она не выбрала
бы его строк для эпиграфа, обошлась бы без прямых
цитат из его стихов в самом тексте поэмы (
поцелуйные
плечи
,
палевый локон
— это Вс. Князев, потому и
взято в кавычки в
Петербургской повести
;
палевым
локоном
навеяна, конечно, и ахматовская строка
В бледных
локонах — злые рожки
).
В начале 10-х годов самоубийство молодых людей, особенно
в среде литературно-артистической и светской богемы
Москвы и Петербурга, стало явлением распространенным.
Так, в Москве в 1910 году многих взволновало и
шумно обсуждалось в газетах
тройное самоубийство
,
как говорилось тогда —
на романической почве
, молодой
светской красавицы О. В. Глебовой, талантливого
инженера Н. М. Журавлева и Н. Л. Тарасова, миллионера-мецената,
принадлежавшего к ближайшему окружению
Художественного театра. В 1911 году покончил с собой
молодой петербургский поэт Виктор Гофман (
застрелился
в пролетке
, по словам Ахматовой, которая незадолго
перед тем с ним познакомилась). Тревожные мотивы добровольного
ухода из жизни, участившегося в среде молодежи,
зазвучали тогда и в литературе (Л. Андреев), и на
сцене (
Пробуждение весны
Ф. Ведекинда в Театре
В. Ф. Комиссаржевской,
Miserere
С. Юшкевича в Художественном
театре).
Вот почему не кажется неожиданным образ молодого
самоубийцы в конце
Летних стансов
Мандельштама,
'Жирмунский В М Теория литературы Поэтика Стилистика
Л , 1977, с 346
2 В действительности произошло это в Риге, где в это время стоял
его полк В петербургской газете
Речь
7(20) апреля 1913 г в разделе
Скончались
на седьмой странице:
Князев Всеволод Гаврилович
(сообщено
Л Титовым в статье
К шестидесятилетию книги Вечер
)
написанных, кстати сказать, как раз в 1913 году. На болезненно-бледном,
тоскливом фоне петербургской белой
ночи (Не зажигают фонарей... // Нева, как вздувшаяся
вена...
) —
Чернеет на скамье гранитной
Самоубийца молодой.
Очень возможно, что это даже прямой отклик на самоубийство
Всеволода Князева: под стихотворением Мандельштама,
как указывает в примечаниях Н. И. Харджиев,
стояла дата:
Июнь 1913
.
Героем поэмы Всеволод Князев не стал, как не стали
ее героями и другие действующие лица ее сюжета. Иначе,
как мы увидим, и быть не могло. Однако роли
псевдогероя
что-то настойчиво противоречит именно в данном
случае. Коснувшись так осторожно и горестно
чужого
слова
в своем первом посвящении, автор потом в самой
поэме поступил иначе со скрытой под этим
чужим словом
трагедией. Автор придал ей (поневоле, конечно:
Другой мне дороги нету, // Чудом я набрела на эту...
)
значение ассоциации,
аналогии
, повода (хотя бы и горестного)
для чего-то гораздо более широкого и значительного.
Но
чужое слово
согласно
доверчиво и без
упрека таять
под пером автора
Поэмы без героя
,
а чужая жизнь, повитая
струйкой крови
,— нет. И, кажется,
она еще будет мстить за себя на страницах поэмы,
и вполне реально: непоправимой невнятностью внутренних
перекличек, то той, то другой
криптограммой
, не поддающейся
расшифровке. А ведь вся надежда была на
тайну без криптограммы
, как сказано в
Решке
,
т. е. на тайну поэтическую, подлежащую и в конечном
счете доступную разгадке.
Со вторым посвящением тоже не так-то все просто,
несмотря на то что оно никаким отмщением поэме не
угрожает, хотя бы потому, что обращено оно к прототипу
образа не жертвенного, а уж скорее в чем-то подсудного —
к Ольге Судейкиной, которую автор потом назовет своим
белокурым чудом
и почти тут же —
петербургскою
куклой, актеркой...
:
Ты ли, Путаница-Психея,
Черно-белым веером вея,
Наклоняешься надо мной,
Хочешь мне сказать по секрету,
Что уже миновала Лету
И иною дышишь весной.
Не диктуй мне, сама я слышу:
Теплый ливень уперся в крышу,
Шепоточек слышу в плюще.
Кто-то маленький жить собрался,
Зеленел, пушился, старался
Завтра в новом блеснуть плаще.
Сплю —
она одна надо мною,—
Ту, что люди зовут весною,
Одиночеством я зову.
Сплю — мне снится молодость наша,
Та, ЕГО миновавшая чаша;
Я ее тебе наяву,
Если хочешь, отдам на память,
Словно в глине чистое пламя
Иль подснежник в могильном рву.
25 мая 1945 г.
Фонтанный Дом
Это второе посвящение пришло гораздо позже первого,
позднее понадобилось1. И тому были свои причины. Путаница-Психея-Коломбина,
по-видимому, неожиданно
взяла на себя слишком много. Из положения служебного,
почти аллегорического (
говоря языком поэмы, это тень,
получившая отдельное бытие...
— пишет об этом образе
Ахматова), она захотела перейти на авансцену в качестве
подлинной Героини, с большой буквы и без всяких кавычек.
Она захотела
диктовать
свою историю, а дело ведь
было не в ней, и ее
диктовка
только мешала слушать тот
заветный
шепоточек в плюще
, который объяснять
в посвящении, разумеется, поэту не подобало (см. стихи
цикла
Тайны ремесла
).
Этим отталкиванием, чтобы не сказать
осаживанием
1 В своей книжке
Anna Akhmatova. Silence a plusieurs voix
(Paris, 1970) Элиан Бикер сообщает, что, беседуя с ней в Оксфорде
в 1965 году, Анна Андреевна сказала, что, когда писала
Второе посвящение
,
она еще не знала о смерти Ольги (известие дошло до нее
только через несколько месяцев). Сообщение это существенно и, по-видимому,
вполне достоверно.
милой, но нескромной тени, которая, кстати сказать, так
и не сбросила с себя и теперь лицедейского костюма своей
юности, объясняется какой-то странно отчужденный тон
начала:
Черно-белым веером вея,
Хочешь мне сказать по секрету,
Что уже миновата Лету...
Нет, не диктовать поэту надлежало блистательной
и прелестной петербургской Психее, а разве что получить
от поэта на память классический атрибут Психеиного
любопытства —
в глине чистое пламя
, светильник.
Или — подснеж ик из могильной ямы. Анна Андреевна
мне рассказывала, как после похорон Блока они с Ольгой
Судейкиной пошли разыскивать среди запущенных могил
Смоленского кладбища могилу Всеволода Князева.
Это
где-то у стены
,— сказала Ольга, но так и не нашла. Она
забыла, где его похоронили. Тоже ужас забвения,— его
нельзя было не почувствовать в интонации ее рассказа.
Этот, взволновавший ее эпизод Ахматова вспомнила и в
уже приведенной мною дневниковой записи 1959 года1.
Адресат
Третьего и последнего
посвящения не означен
даже инициалами. Собственно, это даже и не посвящение,—
автор здесь ни к кому не обращается, а тот,
о ком в этих стихах идет речь, фигурирует в них в третьем
лице:
он
. Дата (1956) говорит только о том, что
третье
и последнее
возникло в то время, когда почти все главное
в поэме было уже написано. Ретроспективный смысл этого
посвящения ясен хотя бы по строке:
...и поэмы смертный
полет
, да и не только по ней одной:
Но мы с ним такое заслужим,
Что см"тится Двадцатый Век.
Но, пожалуй, лучше б"дет привести все эти три строфы
целиком с эпиграфами:
См с. 234.
(Le jour des rois)
Раз в Крещенский вечерок...
Жуковский
Полно мне леденеть от страха,
Лучше кликну Чакону Баха,
А за ней войдет человек,
Он не станет мне милым мужем,
Но мы с ним такое заслужим,
Что смутится Двадцатый Век.
Я его приняла случайно
За того, кто дарован тайной,
С кем горчайшее суждено,
Он ко мне во дворец Фонтанный
Опоздает ночью туманной
Новогоднее пить вино.
И запомнит Крещенский вечер,
Клен в окне, венчальные свечи
И поэмы смертный полет...
Но не первую ветвь сирени,
Не кольцо, не сладость молений —
Он погибель мне принесет.
Есть основания считать обращенной к тому же лицу,
к которому относится это посвящение, строфу из
Решки
:
И тогда из грядущего века
Незнакомого человека
Пусть посмотрят дерзко глаза,
Чтобы он отлетающей тени
Дал охапку мокрой сирени
В час, как эта минет гроза2.
В добавлении к одному из своих послесловий к поэме —
10 февраля 1960 года — Ахматова записывает:
Не хватило
только незнакомого человека из другого столетия, который
должен был принести ветку мокрой сирени, но до
его появления оставался еще год, а два другие года — до
смертельного полета
самой поэмы
. Последняя дата
ясна: 1946, да и все остальное в этой приписке наводит
на мысль о некоем прототипе. Есть повторение характерных
реалий, связанных с ним же, в ряде стихотворений
' Канун Крещенья- 5 января — Примеч. А. Ахматовой.
2 Окончательная редакция строфы
цикла
Шиповник цветет. Из сожженной тетради
(
сирень
—
мокрая
или
первая
;
кольцо
—
подарок
;
баховская Чакона
,
сигары синий дымок
и пр.). Не
исключена возможность его же присутствия в собирательном
образе
Гостя из будущего
в 1-й главе первой части
поэмы.
Ахматова нигде не назвала этого человека по имени.
И вряд ли нужны здесь какие-то догадки. Достаточно
знать, что речь идет о встрече большого духовного значения,
о встрече с человеком, до тех пор далеким, но
давно влюбленным в поэзию Ахматовой, принадлежавшим
к другому миру, чужестранцем. Можно предполагать,
что катастрофа 1946 года была этой краткой встречей
в Ленинграде усугублена, то есть доведена до той степени,
о которой Ахматова впоследствии сказала так:
И встретить я была готова
Моей судьбы девятый вал.
Короткое
Вступление
(
Из года сорокового, // Как
с башни, на все гляжу...
), написанное в несвойственном
поэме ритме, вновь возвращает нас назад, к ее истокам.
Это — обозначение входа в поэму, от которого
посвящения
невольно нас отдалили, вместо того чтобы приблизить.
Но и это еще не все, что предваряет начало. Следует
эпиграф из итальянского текста оперы Моцарта
Дон
Жуан
, не предвещающий ничего доброго:
Di rider finirai
Pria dell' aurora1.
Это эпиграф ко всей первой части, которая называется
в последней редакции
Девятьсот тринадцатый год. Петербургская
повесть
.
Глава первая, в свою очередь, открывается эпиграфом:
С Татьяной нам не ворожить
. Он сразу вводит нас
в атмосферу полуяви-полусна, когда, по слову автора,
все воскресают бреды
и
что угодно может случиться
в тревожном течении глухой, одинокой новогодней ночи.
В Фонтанном доме новый год встречают, и, кажется, не
впервые,
вдвоем с непришедшим
, что и вызывает в па'
Смеяться перестанешь
Еще до наступления зари.
(Слова Статуи Командора)
мяти автора строчку из старого его стихотворения
Новогодняя
баллада
:
И вино, как отрава, жжет.
Раскроем до конца ссылку автора на это стихотворение
1923 года и приведем его здесь полностью:
И месяц, скучая в облачной мгле,
Бросил в горницу тусклый взор.
Там шесть приборов стоят на столе,
И один только пуст прибор.
Это муж мой, и я, и друзья мои
Встречаем новый год.
Отчего мои пальцы словно в крови
И вино, как отрава, жжет?
Хозяин, поднявши полный стакан,
Был важен и недвижим:
Я пью за землю родных полян,
В которой мы все лежим!
А друг, поглядевши в лицо мое
И вспомнив бог весть о чем,
Воскликнул:
А я — за песни ее,
В которых мы все живем!
Но третий, не знавший ничего,
Когда он покинул свет,
Мыслям моим в ответ
Промолвил:
Мы выпить должны за того,
Кого еще с нами нет
.
Вспоминая эти стихи сегодня,
из года сорокового
,
автор, кажется, все еще ждет исполнения пророчества.
Но начало поэмы как будто связано с этим стихотворением
еще более крепкими нитями. Не случайно Ахматова расширила
свою автоцитату даже в справочной сноске; там
уже не одна строчка:
И вино, как отрава, жжет
, как
в тексте поэмы, а две:
Отчего мои пальцы словно в крови
И вино, как отрава, жжет?
И если предположить, что в последней строфе
Новогодней
баллады
третий, не знавший ничего, когда он
покинул свет
,— образ, навеянный судьбой Вс. Князева
(в 1923 году исполнялось десять лет со дня его смерти),
то можно, пусть пока еще и смутно, почувствовать, какая
тема уже осторожно стучится в двери в самом начале
поэмы, еще до того, как раздался у этих дверей
звонок
протяжный
и началась совершенно неожиданная
полночная
гофманиана
Началу поэмы Ахматова одно время собиралась предпослать
следующую ремарку:
Глава первая.
Фонтанный Дом. 31 декабря 1940 г.
Старые часы, которые остановились ровно 27 лет тому
назад (пробив по ошибке тринадцать раз), без постороннего
вмешательства снова пошли, пробив без четверти
полночь (с видом оратора перед началом речи), и снова
затикали, чтобы достойно встретить Новый (по их мнению,
вероятно, 14-й) год. Витые позеленевшие от времени
свечи в стеклянных подсвечниках сами загораются, в темных
углах комнаты тоже что-то неблагополучно.
В эти мгновения автору не то послышалось, не то привиделось
все, что за этим следует:
Я зажгла заветные свечи,
Чтобы этот светился вечер...
В эту ночь в Фонтанный Дом, сначала во флигель,
в квартиру автора, а потом, через площадку
, и в зеркальный
Белый зал, и в садовый Фонтанный грот, скрытый
призрачными воротами
с девизом графов Шереметевых
— Dens conservat omnia
1, проникает вереница
теней из тринадцатого года под видом ряженых
.
Поистине — нежданные гости (вот уж действительно
кого здесь не ждали). Впрочем, автору особенно вглядываться
в них не нужно. Это нам сейчас приходится припоминать
некую специфику интеллектуально-артистической
атмосферы Петербурга 10-х годов, ее характерные
облики и атрибуты, чтобы разгадать, чьи лица скрыты
под масками Дон Жуана и доктора Дапертутто2, уайль'
Бог хранит все
. Этот латинский девиз стал первым эпиграфом
к Поэме без героя
.
2 Литературный псевдоним Мейерхольда в издававшемся им журнале
Любовь к трем апельсинам
.
довского Иоканаана и штраусовской Саломеи, Фауста
в неожиданном соседстве с лейтенантом Гланом из романов
Кнута Гамсуна (Ахматова в юности очень любила
этого писателя). Это нам надобно обращаться к мемуарам,
чтобы расслышать в обрывках беспечной, пряной,
бесстыдной маскарадной болтовни
характернейшие нотки
петербургской литературно-театральной богемы,— до
тошноты тогда всем в этом кругу знакомый жаргон завсегдатаев
Бродячей собаки
, известного артистического
кабаре (Мы отсюда еще в Собаку
!
— Вы отсюда
куда?
— Бог весть
). Для автора же это все — увы,
его собственное прошлое, во всяком случае, ближайшее
окружение его юности,— ба, знакомые всё лица
... Но
эти образы прошлого как будто выбраны с пристрастием,
все — со знаком минус, ни одного со знаком плюс. Одни из
пришельцев вызывают у автора иронию, другие — жесткий
сарказм:
Хвост запрятал под фалды фрака...
Как он хром и изящен!..
Однако
Я надеюсь, Владыку Мрака
Вы не смели сюда ввести?
Маска это, череп, лицо ли ~
Выражение злобной боли,
Что лишь Гойя смел передать.
Общий баловень и насмешник —
Перед ним самый смрадный грешник —
Воплощенная благодать...
Маленькое отступление. Зная отношение Анны Андреевны
к М. А. Кузмину как человеку (не как поэту и беллетристу
— это тема особая) из неоднократных разговоров
с ней, считаю несомненным, что этот образ с ним
связан. Последние три строки почти дословно повторяют
ту характеристику, которую она ему обычно давала, справедливо
или нет — это дело другое. Несомненно, к нему
относится и 7-я строфа Решки
, где вновь проходит
тема адской арлекинады
начала поэмы:
Не отбиться от рухляди пестрой.
Это старый чудит Калиостро —
Сам изящнейший сатана,
Кто над мертвым со мной не плачет,
Кто не знает, что совесть значит
И зачем существует она.
Знаменитый талантливый авантюрист и мистификатор
XVIII века граф Калиостро был одним из любимых героев
М. А. Кузмина. Он посвятил похождениям Калиостро
изящно написанную повесть, которой собирался начать
серию жизнеописаний
Новый Плутарх
. Под таким названием
повесть вышла в Петрограде в 1922 году, с прелестными
книжными украшениями М. В. Добужинского.
Строфа 14-я
Решки
начинается строками:
Так и знай, обвинят в плагиате...
Разве я других виноватей?
Впрочем, это мне все равно.
Это тоже относится к Кузмину, и вот почему мне это точно
известно. Однажды, придя к Анне Андреевне на Ордынку
(она была нездорова, лежала), я, ничего еще тогда не
зная о ее отношении к Кузмину, принес ей в подарок,
просто чтобы ее развлечь, вышеупомянутого
Нового Плутарха
,
который давным-давно стал библиографической
редкостью. Никакого удовольствия мой подарок Анне
Андреевне явно не доставил. Завязался, естественно, разговор
о Кузмине, и многое я тогда о нем услышал впервые.
Как это меня угораздило, теперь уже не помню, но я ей
признался, что
Поэма без героя
почему-то в чем-то
всегда ассоциируется у меня с поэмой Кузмина
Форель
разбивает лед
. Сказал я это очень осторожно, со всяческими
оговорками (
давно не перечитывал
и т. п.),
заранее готовый признать несостоятельность или случайность
подобных ассоциаций. Реакция была мгновенная
и очень взволнованная:
Но ведь там об этом же, там
даже часть написана моей строфой! Как это вы догадались?
(Эти слова переписываю из своего дневника, запись
от 29 апреля 1960 г.) Дома я, конечно, раскрыл
Форель
, где тут же нашел и строчки о явившихся к поэту
тенях:
Художник утонувший
Топочет каблучком,
За ним гусарский мальчик
С простреленным виском —
и целую главку, написанную
ахматовской строфой
.
А в сборнике Кузмина
Осенние озера
(1912) есть цикл
стихов, посвященных Вс. Князеву. Ряд стихотворений
посвящен ему и в сборнике
Глиняные голубки
(1914).
Анна Андреевна, конечно, преувеличивала мою догадливость,
с которой тогда, помнится, даже меня поздравила.
В 1967 году в
Материалах XXII научной студенческой
конференции Тартуского университета
были опубликованы
тезисы доклада Р. Д. Тименчика, в которых
сопоставляются те же произведения. Это сопоставление
затем продолжалось в других исследованиях, и даже
с излишним рвением, как мне кажется.
Что же касается строчки
Решки
, как будто допускающей
возможность обвинить автора
Поэмы без героя
в
плагиате
, думаю, что иронический ее смысл комментировать
излишне. Это то, что прежде любили называть
обнажением приема
. В данном случае оно подчеркивает
противоположность мотивов обращения двух поэтов к одному
и тому же прототипу, событию, персонажу.
В торжественном
новогоднем собрании
краснобаи
и лжепророки
, конечно,— на первом плане, хотя слова,
по существу, им здесь не дано — не на маскараде же
затевать философские диспуты. Но строка
Я забыла
ваши уроки
тем не менее обращена к ним (рифма
уроки
— лжепророки
), как и последующая, не менее знаменательная:
И не с вами мне по пути.
Впрочем, когда и было
по пути
в смысле чисто биографическом,
в смысле принадлежности к той же петербургской
среде 10-х годов, в стихах Ахматовой не раз
звучали рядом с сознанием своей сопричастности этому
собранью
слова осуждения, горечи и тоски, таилось
предчувствие возмездия. Достаточно припомнить хотя бы
хрестоматийно известные строки из
Четок
, кстати, как
раз 1913 года и с явным адресом
Бродячей собаки
:
Все мы бражники здесь, блудницы,
Как невесело вместе нам!
На стенах цветы и птицы
Томятся по облакам.
О, как сердце мое тоскует!
Не смертного ль часа жду?
А та, что сейчас танцует,
Непременно будет в аду.
Были у нее не случайными, не проходными и такие строки
в стихотворении 1916 года:
А сим распутникам, сим грешницам любезным
Неведомо объятье рук железных.
(
Anno Domini
)
И если теперь об
уроках
лжеучителей своего поколения
Ахматова говорит в поэме глухо, как она зато беспощадно
конкретна в изображении богемной, декадентской
изнанки этих
уроков
. Слово
урок
тут же рядом
приобретает совсем иной, иронически сниженный смысл:
И все шепчут своим дианам
Твердо выученный урок.
Маскарадная болтовня
так, действительно, бесстыдна
в своей претенциозной пустоте, что вполне можно понять
причину сохранения, казалось бы, сугубо черновой ремарки
в
Интермедии
1-й главы, где говорится, что эти
строки нельзя было
пустить в основной текст
; послушать
только:
Уверяю, это не ново...
Вы дитя, Signor Casanova...
и т. п.!
Отчужденность звучит здесь явно, и даже порой с оттенком
почти высокомерно пренебрежительным: вломились
новогодние сорванцы
в обличье разных там
Дон Жуанов, Гланов и Дорианов со своими
дианами
,—
А для них расступились стены,
Вспыхнул свет, завыли сирены
И как купол вспух потолок.
Этот союз
а
, не сразу найденный вместо нейтрального
и
,
дорогого стоит
. Но очень скоро становится
ясно, что инфернальная декорация относится, собственно,
не столько к этим маскам, сколько к тому, что влечет
за собой для автора их появление.
В декадентском вычурном наряде является среди
новогодней
чертовни
даже Поэт, неопознаваемый, без
имени, без плоти, тоже только
тень
,
вообще поэт
.
Это
дылда
(уж не на ходулях ли?), вырядившийся
полосатой верстой
, верстовым столбом. Может быть,
здесь не обошлось без намека на футуристические штучки,
скажем, на эпатаж молодого Маяковского (ведь промелькнуло
же как-то раз это имя в ответ на мой вопрос,
кто этот, поэт,— правда, с оговоркой:
Может быть,
и Маяковский
).
Но не беспокойтесь: никакая ирония не коснется здесь
самой сущности Поэта, его трагической миссии, его крестного
пути.
Ровесник Мамврийского дуба, // Вековой
собеседник луны
(аллюзия глубочайшей древности
поэзии) прав всегда, во все времена, и во все времена
обречен:
проплясать пред Ковчегом Завета, // Или сгинуть...
И с тою же неизменностью Поэт
...несет по цветущему вереску,
По пустыням свое торжество.
С самого начала всей этой
гофманианы
автор больше
всего боялся того, к чему внутренне, кажется, уже
заранее был готов (
Бес попутал в укладке рыться...
):
как бы это восставшее из небытия прошлое не оказалось
затягивающей трясиной, как бы не обернулась эта кошмарная
ночь каким-то неотвратимым судом,
когда надо
платить по счету
:
Но мне страшно: войду сама я,
Кружевную шаль не снимая1,
Улыбнусь всем и замолчу.
С той, какою была когда-то
В ожерелье черных агатов,
До долины Иосафата2
Снова встретиться не хочу...
' Раньше, в прежних редакциях, было:
Шаль воспетую не снимая
.
Анна Андреевна решила, что
это нескромно
, и заменила эпитет.
2
Предполагаемое место Страшного Суда
(примеч.
редактора
).
Среди
ряженых
новогоднего карнавала автору недаром
мерещится
какая-то лишняя тень
:
С детства ряженых я боялась,
Мне всегда почему-то казалось,
Что какая-то лишняя тень
Среди них
без лица и названья
Затесалась...
Кто это? Или, может быть, что это? Исследователи
Поэмы без героя
, по-моему, напрасно ищут здесь скрытое
имя или какую-то цитату без адреса. На одном из
разрозненных листков своих пояснений к поэме Ахматова
как будто им отвечает, но только снова загадкой:
Кто-то без лица и названья
(Лишняя тень
1-й
главы) — конечно, никто, постоянный спутник нашей жизни
и виновник стольких бед
.
Лишняя тень
появится в
Петербургской повести
и еще раз, но уже в качестве таинственного персонажа
развязки ее сюжета, когда
героиня
...Возвратилась домой... не одна!
Кто-то с ней
без лица и названья
...
По этому поводу Ахматова пишет на том же листке:
Сознаюсь, что второй раз он попал в поэму (IV глава)
прямо из балетного либретто, где он, в собольей шубе
и цилиндре, в своей карете провожал домой Коломбину,
когда у него под перчаткой не оказалось руки
(ГПБ).
Но, несмотря на
балетное
происхождение, удостоверенное
автором, в поэме этот образ сохраняет всю свою
загадочную значительность. Если это некий символ вестника
смерти, то он ведь неизбежно связан со страхом
смерти, который, как известно, может быть и
постоянным
спутником нашей жизни
, и даже
виновником стольких
бед
.
Стихотворение
Какая есть. Желаю вам друг"ю...
,
написанное в Ташкенте 24 июня 1942 года, как раз во
время первого возвращения Ахм
...Закладка в соц.сетях
