Жанр: Фантастика
Жуга 4. Кукушка
...ие
человеческого тела. Silentium, studiosi[97 - Молчание, студенты! (лат.)]!
Внимайте прилежно, ибо подобный опыт для художника бесценен! Вы знаете, что мир
наш подчиняется законам красоты. Но их нельзя понять, не познав законов красоты
уродства, внутреннего устройства живого существа. Учитесь видеть гармоничное
везде, ибо у всего есть изнанка, как у дерева есть корни, у дня есть ночь, а у
океана - дно и тёмные глубины. - Он повернулся и кивнул хирургу. - Приступайте,
мэтр Лори.
Мэтр Лори - невысокий жилистый мужчина, одетый во всё чёрное, исключая
белоснежный воротник, выступил вперёд и долго, с бесконечными "кхм" и "кхум",
объяснял собравшимся, с какого боку следует подступаться к мёртвому, так
сказать, человеку. Все успели заскучать. Но вот наконец стол установили чуть в
наклон, чтобы собравшимся лучше было видно лицо и тело, простыня поползла вниз,
и Бенедикт вздрогнул.
Этого человека он уже видел.
В сущности, история заслуживала отдельного рассказа. Это из-за него он получил
тот самый синяк, о происхождении которого только что спрашивал Рем. И пока все
сидели, зарисовывая застывшее лицо, Бенедикт и рисовал, и вспоминал.
Это случилось вчера вечером, когда стемнело. Он шёл, пересекая площадь, -
возвращался из гостей в свою дешёвую комнатку под самой крышей, думал о
прелестном, хотя и несколько исхудавшем личике хозяйской дочери, когда на
брусчатку мостовой пред ним упал подбитый голубь.
Голубь! Бенедикт проглотил слюну. Сколько времени горожане пробавлялись грубым
хлебом и картошкой! Всех голубей и даже воробьев, всех самых маленьких пичуг
истребили ещё в начале осады - подманивали крошками, ловили сетью и на клей... А
этот уцелел каким-то чудом. Мелькнула мысль, что это может быть почтовый голубь
из Роттердама, но Бенедикт отогнал её, да и письма при голубе не наблюдалось.
Это было мясо, настоящее мясо, и его ни в коем разе не следовало упускать!
Тем временем голубь, приволакивая крыло, уже хромал прочь. Бенедикт растопырил
руки, бросился ловить его и уже схватил, как вдруг из-за угла показалась стайка
пацанов. У двоих или троих были пращи любимое оружие мальчишек при охоте на
пернатых, гроза оконных стёкол и соседских кошек.
- Э, да вот он! - крикнул кто-то, имея в виду, очевидно, голубя. Но где голубь,
там и Бенедикт. - Эй, не трожь! Это наш голубь, это мы его сбили!
Мальчишек было пятеро, и Бенедикт, сначала отступивший, осмелел:
- Ваш? Что значит - ваш? Это мой голубь, я изловил его!
- Брось птицу!
- Сами пошли вон!
Бенедикт не заметил, как кто-то раскрутил пращу. В следующий миг камень с силой
засветил ему в скулу, и ученик художника сел задом на брусчатку. Очки с него
слетели. Парни тут же на него набросились, и Бенедикт рассвирепел.
- Ах так? - вскричал он, отбиваясь левой. - Нате! - и подбросил птицу в небеса.
"В небеса" - это, конечно, громко сказано,- ни в какие небеса бедный голубь не
полетел, но страх и отчаяние придали ему силы: он захлопал крыльями, сделал пару
кругов у пацанов над головами, пал на камни и затрепыхался. Позабыв про школяра,
мальчишки тотчас на него накинулись, и между ними завязалась свара. Мелькали
кулаки и палки, злосчастного голубя порвали в клочья... и вдруг раздался крик.
Четверо мгновенно расступились, тяжело дыша и вытирая кровь из-под носов, а
пятый остался лежать, сжимая голову руками. Из-под затылка растекалась красная
лужица, а рядом валялся булыган, и кто из четверых хватил его в горячке этим
камнем не было известно.
Бенедикт не сразу понял, что произошло. Было темно, а он неважно видел, всё ещё
искал свои очки, голова его гудела от удара; глаз лишь чудом уцелел. Зато он
услышал, как чей-то взрослый голос вдруг сказал: - Пропустите меня.
Бенедикт поднял голову, прищурился и разглядел в кругу мальчишек странную фигуру
в долгополых одеждах... Монах! - внезапно осенило Бенедикта. Откуда в городе, где
управляют реформаты, взяться католическому монаху - этого он решительно не мог
понять. Рядом с размытой белой фигурой ученик художника различил ещё какой-то
силуэт - видимо, это был пёс, громадный и тоже белый.
- Шухер! - крикнул кто-то, и мальчишки разбежались кто куда.
Монах тем временем нагнулся над побитым мальчишкой и что-то сделал с ним. Что -
Бенедикт не видел, только не прошло и минуты, как мальчик вдруг со всхлипом
втянул воздух, застонал и начал шевелиться. Собака стояла рядом. Со всех сторон
к ним бежали люди: женщины, мужчины, мастеровые, торговцы и просто прохожие:
- Эй! Отойди от мальчика, ты, бернардинская свинья!
- Я хочу помочь, - смиренно ответил он.
- Я тебе сказал: не трожь мальчишку! Не нужны ему твои поганые молитвы!
Толпа загомонила: "Папское отродье!", "Откуда он тут взялся?", "Мало они пожгли
наших жён и мужей, теперь за детей взялись!", "Бросим его в Рейн, пускай читает
проповеди селёдкам!"
- Да поймите же, - увещевал монах, - он ранен. Принесите кто-нибудь воды!
Мальчишка снова застонал, кто-то подхватил его на руки и унёс. А Бенедикт
наконец нашёл очки, надел их и успел увидеть, как широкоплечий дядька не иначе,
каменщик - шагнул вперёд, хватил монаха кулаком по голове, и тот упал. Белый
посох выпал из его рук и застучал о камни. Эта сцена так и врезалась в цепкую
память художника - толпа, мужчина с мальчиком на руках и падающий бернардинец.
Белая собака, больше похожая на волка, зарычала, прыгнула и подобралась возле
тела, защищая хозяина. Люди ахнули, отшатнулась, но через миг опомнились. Воздух
наполнился камнями. Что было дальше, Бенедикт уже не видел. Раздавались удары,
кто-то кричал: "Хватай собаку!", другой отвечал ему: "Ищи дурака!" Чья-то рука
помогла Бенедикту подняться, отряхнула его камзол и штаны, он бормотал
благодарности... Перед глазами всё плыло. В общем, обошлось, даже очки уцелели,
разве что в сутолоке у него срезали кошель, но там были только два несчастных
патара, и Бенедикт не очень о них сожалел.
Так вот, человек, сейчас лежащий на столе, и был тем монахом.
Урок продолжался. Мэтр Лори с указкой в руках объяснял, где что находится
("...мышцы развиты достаточно... бу-бу-бу-бу... habitus astenicum... бу-бу... наличествует
худоба..."), ученики хихикали, скрывая робость и смущение, и обстреливали друг
друга шариками жёваной бумаги. Бенедикт рисовал, а мысли его были далеко. Он не
завтракал сегодня, в животе урчало. Свинец карандаша скользил по бумаге, а
Бенедикт представлял себе голубя на вертеле: поджаристую солёненькую корочку,
хрустящие белые косточки и дивный аромат жареной птицы. Чтоб отвлечься, он начал
вспоминать другие блюда - хэхактбалы, насибалы, хотпот и хаше[98 - Хэхактбал -
голландский рубленый бифштекс; паембал - популярное в Нидерландах блюдо аяатской
кухни - колобок из риса, фарша нескольких сортов мяса и лука с большим
количеством пряностей; хотпо представляет собой пряное мясное рагу, а хашс -
луковую запеканку с мясом], и амстердамские воздушные пироги из риса, и
мамашиного гуся по-фламандски -с чесноком и сливками, и угорька на вертеле с
двойным брюжским пивом, и колбаски с белым соусом, и каплуна, и бейтувский
студень с гречневой мукой и роммельграудом[99 - Роммельграуд - специфическая
смесь мускатного ореха, перца н молотой гвоздики], и горох по-зеландски со
шпиком и патокой, и даже "Искушение Янссонса" - запеканку из картошки и солёной
рыбы, придуманную в осаждённом Лейдене одной бойкой хозяюшкой и очень популярную
в последние три месяца, пока в подвалах города ещё была селёдка и картошка...
Так, размышляя о приятном, пропуская большую часть объяснений хирурга мимо ушей,
Бенедикт водил карандашом и глотал слюну, пока вдруг им не овладело deja vu. Он
не мог отделаться от ощущения, что всё это с ним уже когда-то было. На мгновение
ему стало страшно, по спине пробежал холодок, но в следующий миг он вгляделся в
рисунок и понял, в чём дело.
Этого человека он уже когда-то рисовал.
Карандаш проткнул бумагу и нырнул в дырку на мольберте.
- Что за чёрт...
Смерть часто меняет облик человека, но здесь ошибка была исключена. Папаша
Норберт мог ругать сына за что угодно, но даже он не мог поспорить с тем, что у
Бенедикта фантастическая память на лица. Такая мелочь, как rigor mortis[100 -
Трупное окоченение (лат.)], не могла его обмануть. Секунду или две Бенедикт
всматривался в нарисованное лицо, затем в порыве озарения несколькими штрихами
добавил к портрету длинные взлохмаченные волосы, "открыл" ему глаза и вздрогнул,
словно от удара.
- Матерь Божья!
Перед ним был травник по прозвищу Лис. Тот самый, чей портрет он рисовал по
памяти когда-то для монаха-инквизитора.
Бенедикт почувствовал какую-то беспомощность и огляделся. Однако никто ничего не
заметил: все сидели, уткнувшись в свои листы. Рем отвлёкся на его прерывистый
вздох, но приписал всё холоду и вернулся к своему рисунку, и только белобрысый
новичок, перед которым не было мольберта, обратил внимание на его смятение и
теперь разглядывал Бенедикта в упор. Тот отвёл глаза и устремил взор на кафедру,
где мэтр Лори как раз заканчивал свои пространные объяснения и собирался перейти
непосредственно к вскрытию.
- Как видим, - бубнил он, тыча указкой, - тело покрывают множественные следы
побоев, синяки и мелкие раны. Это указывает на то, что незадолго перед смертью
этот человек был бит дубинкою, а может быть, камнями или же упал с высоты,
отчего и умер без покаяния, и тело его в настоящий момент служит нам наглядным,
так сказать, пособием... Кхм-кхм! Да. Если приглядеться, мы увидим, что многие
раны зажили, хотя не до конца. Есть также и более старые шрамы - вот здесь...
здесь... и здесь, на виске. Да. Очевидно, его modus vivendi[101 - Образ жизни
(лат.)] был таков, что он неоднократно ввязывался, так сказать, в драки, что для
него погано кончилось. Не следуйте его примеру, или вы окончите свои дни так же
- на анатомическом столе, представляя собой, так сказать, натюрморт[102 - Nature
morte (фр.) - букв, "мёртвая природа"]... Кхм-кхм! Ну-с, а теперь приступим.
Он отложил указку, с тихим звоном взял из ящичка ланцет и повернулся к телу. По
рядам пронёсся возбуждённый шёпот, школяры заинтересованно подались вперёд. Их,
столько времени проживших посреди войны, было трудно удивить зрелищем каких-то
побоев, вот вскрытие - совсем другое дело. Мэтр Лори отмерил вниз от шеи трупа
пальцами сколько-то дюймов, поведал, сколько именно (все записали), и вонзил
треугольное лезвие куда-то под грудину.
- Sitis attenti[103 - Будьте внимательмы (лат.)],- комментировал он,- Для начала
мы делаем продольный разрез сверху вниз по животу. Мышцы брюшины и косая фасция
взрезаются легко, а грудиной мы займёмся позже - там понадобится пила или
кусачки для хрящей. Так. А сейчас я... а сейчас... да что ж такое... а... э... господи
Иисусе!!! Крик его заставил студентов оторваться от своих дел и взглянуть на
кафедру, после чего все тоже разом завопили и повскакивали с мест, опрокидывая
лавки и мольберты.
Труп зашевелился! Это не было случайным сокращением мёртвых связок или мышц,
нет, человек на столе открыл глаза, затем движением быстрым, как бросок змеи,
перехватил занесённую руку хирурга с ланцетом, а другой рукой зажал разрез на
животе, откуда начала сочиться тёмная густая кровь. Хватка "мертвеца" была
тверда - мэтр Лори пытался вырваться, но ничего не мог поделать, лишь намочил
штаны и хватал ртом воздух, словно рыба. Ассистент с грохотом уронил
хирургический ящик и дал дёру; инструменты рассыпались по полу. Рем закатил
глаза и повалился в обморок, прямо Бенедикту на колени, прочие ученики толкались
и вопили, образовав у выхода кучу-малу. Шандалы попадали, свечи остались гореть
только те, что на стенах. Герр Сваненбюрх с перекошенным ртом схватился за
сердце и начал подниматься с кресла, но на полпути лишился чувств и рухнул
обратно, потеряв башмак. Через минуту в подвале воцарилась относительная тишина.
Крики студентов раздавались где-то далеко на улице. Человек на столе открыл рот.
- А, господин Лори, если не ошибаюсь, - проскрипел он, опустил глаза и криво
усмехнулся: - Безграмотный разрез... впрочем, для трупа сгодится. Только зря вы
меня похоронили: я ведь не умер.
- Вы!., вы!., вы!.. - Мэтр Лори не мог больше ничего сказать, только повизгивал,
как девственник на шлюхе, затем глаза его округлились, он тоненько вскрикнул и
тоже потерял сознание.
С его падением в аудитории не осталось почти никого, кто мог соображать. Лишь
белоголовый новичок никоим образом не среагировал на панику и остался сидеть как
сидел, спокойно глядя на кафедру и человека на столе.
Он и ещё Бенедикт.
Яд и пламя... - Травник сел и опустил ноги на пол. Отнял от живота окровавленную
ладонь, посмотрел на неё и поморщился. Прижал обратно. Посмотрел на Бенедикта,
на беловолосого и задержался на последнем. - Рутгер, ты? - позвал он и
прищурился. - Я плохо вижу.
- Я, - откликнулся беловолосый. - Я так и знал, что ты устроишь что-нибудь
подобное.
- Хрен да маленько я чего устроил, - выругался трав ник. - Думаешь, я стал бы
столько ждать, когда б пришёл в себя? Чёрт... я весь закоченел. Что они со мною
сделали?
- Забили палками. Я только и успел, что утащить твой посох.
- А тот мальчишка... жив?
- Жив, что ему сделается. Бегает. Вчера его видел.
- Это хорошо. Найди мне какую-нибудь одежду.
- Да раздень ты кого-нибудь! - огрызнулся поименованный Рутгер. - Хватит ходить
в этой дурацкой рясе. Это ж надо было додуматься - лезть в город в таком виде!
- Некогда мне было переодеваться: счёт на секунды шёл! - рассердился в свою
очередь Лис. - И нечего на меня орать. Парня хватанули по затылку, у него череп
был проломлен, что мне оставалось? Я и так едва успел! В конце концов, я мог
надеяться на снисхождение... - Он покачал головой. - Ах, что же стало с Лейденом,
веротерпимым Лейденом, который укрывал отцов-пилигримов от преследований короля
Якоба? В какую пучину ненависти и безумия бросает людей война!
Травник слез на пол, присел, перебрал валяющиеся инструменты, отыскал иглу,
потом лигатуру, негнущимися пальцами заправил нить в ушко, уселся поудобнее и
начал зашивать разрез на животе. Бенедикту впервые за весь вечер стало понастоящему
дурно. Он сидел ни жив ни мёртв и искренне надеялся, что его из-за
мольберта не заметят. Однако мечтам этим не суждено было сбыться.
- Молодой человек... Да, вы, - окликнул его травник. - Идите сюда.
Бенедикт встал и на подгибающихся ногах спустился к кафедре.
- Подержите вот здесь, мне не хватает рук. - Лис указал пальцем. - Да, вот так.
Очень хорошо.
Бенедикт прижал один край раны, Лис - другой и снова заработал иглой, благо,
мэтр Лори не успел разрезать глубоко. Кожа травника была холодна как лёд.
Бенедикт едва сдерживал тошноту.
- Как ваше имя? - спросил травник.
- Бенедикт... Бенедикт ван Боотс.
- Мне почему-то знакомо ваше лицо. Я где-то видел вас, но где - не помню. У вас
крепкие нервы и ловкие пальцы, Бенедикт ван Боотс. Вы медик?
- Живописец.
- Редкостная выдержка для живописца. Можете убрать палец. - Травник завязал
последний узелок, обрезал нитку с помощью ланцета и поёжился. - Ох, как же всётаки
здесь холодно... Дайте-ка мне взглянуть на ваш рисунок.
Из тупиковой комнатки за кафедрой, где покойников готовили к публичной
препарации, показался Рутгер с ворохом тряпья.
- Эй, Лис! - позвал он. - Здесь твои ряса, башмаки и плащ. Нам повезло, что они
раздевают жмуриков прямо тут. Одевайся - и ходу отсюда.
Рутгер говорил отрывисто, выплёвывал слова, верхняя губа у него дёргалась,
обнажая зубы, будто он хотел кого-то укусить. Вообще, он выглядел зверообразно.
При взгляде на этого парня Бенедикту становилось не по себе. Травник тем
временем разглядывал свой портрет работы сына Норберта ван Боотса, который тот
держал перед ним на вытянутых руках.
- М-да, - сказал он наконец, поглаживая свежий шов. - Я вижу, что и вы, мой юный
друг, знавали меня раньше.
- Я... я из Гаммельна, герр Лис, - ответил Бенедикт. - Я видел вас в тот год,
когда вы обходили мельницы. И здесь, на площади... позавчера.
- А, тогда понятно. - Травник скомкал простыню, стёр с живота запёкшуюся кровь и
натянул рубаху. - Вот что юнкер, сделайте мне одолжение. Сейчас сюда прибегут
ваши друзья. Притворитесь, будто вы ничего не видели. Скажите всем, что вы упали
в обморок, как ваш друг.
- А если не скажу?
- Как хотите. Только кто же вам поверит?
Возразить на это было нечего. Бенедикт собрался с духом, чтобы задать последний
и, может быть, главный вопрос.
- Скажите, господин Лис, вы... колдун?
Тонзура травника как раз показалась из ворота рясы.
- Сказать по правде, я и сам неважно помню, кто я, - ответил он. - Скажем так,
мой юный друг: Господь даровал мне дар слова, а слова имеют власть над мёртвым и
живым. А колдун я или не колдун - какая разница? В этой жизни каждый должен
заниматься своим делом. Вы, наверное, неплохой художник. Не могу о том судить.
Но я увидел в вас другое. Вы не боитесь крови, ваши пальцы не дрожали, вам было
противно смотреть, как я зашиваю рану, но вы смотрели. Будь моя воля, я сделал
бы из вас великолепного хирурга, не чета этому. - И он махнул рукою в сторону
лежащего мэтра Лори.
- Вы его знаете?
- Да, я встречал его в Гейдельберге, когда слушал лекции Везалия; он уже тогда
был трусом и задавакой. А сейчас, вместо того чтоб выхаживать чумных, быть на
стенах, зашивать раны и вынимать пули, он вскрывает трупы перед школярами. Ну
ещё бы: это безопасней... до определённой степени.
Бенедикт молча наблюдал, как травник подпоясывает рясу и завязывает башмаки.
Слова Жуги вернули его к ощущению войны, осады и ужасной перспективы.
- Я слышал, вы предсказываете будущее, - тихо сказал он. - Что с нами будет? У
нас нет еды и почти не осталось вина. Кончается уголь. В южной части города
какая-то болезнь. Что нам делать? Надо ждать подмоги? Или лучше сдаться?
- Сдаться? Нет! Нельзя сдаваться - это гибель... Лейден, Lugdunum Batavorum...- Тут
Жуга нахмурился. - У меня с собою нету рун, но что-то мне подсказывает, что
этому городу уготована славная и очень странная судьба. Всё скоро кончится.
Очень скоро.
- Хватит болтать! - перебил их Рутгер. - Сейчас прибегут его дружки и здесь
станет жарко.
- Знаю. Боже, как же я окоченел... Сейчас бы горячую ванну. Впрочем, нет: опять
кровь потечёт. Пойдём.
- А ты сумеешь выйти!
Лис потёр ладони, подышал на них. Его била дрожь.
- Постараюсь.
Снаружи уже слышались топот и крики. Бенедикт недоумевал, каким путём эти двое
собрались уйти: выход был один, в подвальные оконца даже кошка не прошла бы.
Когда же Лис и Рутгер двинулись в ту комнату за кафедрой, удивлению его и вовсе
не было предела.
- Эй... - позвал он.
Но они, не слушая, вошли и затворили за собою дверь.
Бенедикт оглянулся. За спиной никого не было. Всё так же валялись на полу мэтр
Лори и Рем, всё так же возлежал в кресле бесформенной тушей господин Сваненбюрх.
Бенедикт постучался в дверь, не получил ответа и приоткрыл её. Там не было ни
факела, ни свечки, но всё равно было видно, что комната абсолютно, вызывающе
пуста. Как Рутгер отыскал одежду травника, было загадкой, не иначе по запаху.
Куда девались сам Рутгер с травником - и вовсе было тайной за семью печатями.
Голоса и топот ног раздавались уже совсем рядом. Бенедикт захлопнул дверь,
посмотрел на выбитую в камне надпись над нею: "Hie locus est, ubi mors gaudet
succurrere vitae"[104 - "Здесь место, где смерть охотно помогает жизни"
(лат.)] и взбудораженно хихикнул.
- А я ещё завидовал Рембрандту... - пробормотал он. - Нет, но чёрт подери... Такая
история! Такая история... и нельзя никому рассказать!
Nix et nox. Море и ночь. Две составляющие пиратской вольницы. Голландский флот -
разрозненные суда, бывшие торговцы, китобои, рыбаки, объединённые в один кулак;
шхуны, корветы, бриги и барки - они несутся, они скользят, накренив паруса до
воды, быстрые, как облака под северным небом. Кнорр Яльмара нагнал их на второй
день, потратив сутки, чтобы загрузиться порохом и пулями и принять на борт два
десятка вооружённых гёзов, да и то пришлось идти на вёслах. Появление его на
горизонте под трёхцветным флагом - белым, синим и оранжевым - было встречено
приветственными криками на всех кораблях, и "Сокол" отсалютовал ему из пушки
холостым выстрелом.
И они шли весь день на запад, вдоль голландского побережья. И гёзы говорили,
глядя на норвежцев: "Смотрите, смотрите: даже этот ворон летит с нами на битву,
чтобы заклевать испанского стервятника!"
И другие отвечали им: "Если Бог с нами, то кто против нас?"
Потом были только ночь и море. Ночь была темна, а море неспокойно. Всё покрыл
туман, седые тучи спрятали луну. Эскадра легла в дрейф и замерла в ожидании. Ни
единого огонька не горело на мачтах и палубах, даже трубки были погашены. И гёзы
видели перед собой только тусклое осеннее небо, мрачные тучи, оседлавшие
светящиеся волны, и - совсем близко - красные звёздочки. То были фонари эскадры
из Лиссабона, командир которой не знал, что Флессинген уже в руках восставших.
Два десятка кораблей, гружённых пряностями, сахаром, парчою, золотом и ртутью,
они шли, переваливаясь на волнах. И гёзы набросились на них, как лисы на кур,
все суда, какие были: "Сокол", "Лебедь", "Иоганна" и "Согласие", "Гёз", "АннаМария"
и "Эгмонт", и "Горн", и "Вильгельм Молчаливый", и все прочие, и
преследовали их до Миддельбурга, где завязался кровопролитный бой. И
португальские корабли были очищены от груза, вылущены, как скорлупа ореха, и
брошены носиться по волнам без мачт и парусов и догорать на взморье. Часть
кораблей гёзов после этого вернулась отвезти добычу во Флессинген, другая же
направилась на помощь Лейдену.
- Они ещё держатся, и это удивительно, - говорил Энтенс де Мантеда. - Наши
братья-реформаты сопротивляются, голодают, но не сдаются и надеются на нас. Мы
не должны оставлять их в беде.
И снова - вперёд, день и ночь, не останавливаясь, пока есть попутный ветер,
мчались корабли, под завязку нагруженные порохом, оружием, съестными припасами и
вооружёнными людьми, и на третий день с палуб уже можно было разглядеть шпили
осаждённого города. Но подходов не было, и устье Рейна было перекрыто; испанские
пушки били в упор с укреплённых позиций. Попытка прорваться едва не кончилась
для гёзов плачевно: испанцы потопили один корабль, повредили ещё два, остальным
пришлось отступить. Ширь и простор - два верных союзника восставших, не могли
ничем помочь им в узком пространстве рек и заливов. Эскадра откатилась назад и
замерла на рейде. Канониры держали наготове кучи ядер и картечных бомб, пушки
были заряжены и укрыты парусиной, непрестанно горели фитили.
Вечером в каюте "Сокола" капитаны кораблей держали военный совет. Яльмар
Эльдьяурсон тоже был здесь. Шла зыбь, корабль качало, волны с тихим шорохом
плескались в борта. Фонарь под потолком отбрасывал мечущиеся жёлтые блики на
лица собравшихся и карту на столе.
Большинство ратовало за то, чтоб уходить.
- Мы полощем якоря уже два дня, а ничего не происходит! - возмущался капитан
корвета "Пчела" Винсент ван Кестерен. - Чего мы ждём? Со дня на день сюда явится
ис панская эскадра, и тогда останется только поворачивать и идти обратно на
острова. Так почему не сделать это сразу?
- Если мы и дальше собираемся стоять и ждать, то этим и кончится, - сказал
адмирал Буазо. - Мы сейчас собрались не для этого. Есть другие предложения?
- А что нам остаётся? Даже если подойдёт подкрепление и мы разобьём испанцев на
воде, это мало поможет нам на суше. Давайте глядеть правде в глаза: Лейден
обречён. Из нашей затеи ничего не вышло.
- Капитан Винсент прав: надо возвращаться, - поддержал его Джон Бадд, шкипер
английского барка "Святой Георг". - Гром и молния! - выругался он. - Мы ничего
не добьёмся, если будем торчать тут, у всех на виду, надувать щёки и таращить
глаза! Этим испанских дьяволов не испугаешь. Надо набирать людей, высаживать
десант и атаковать сразу с двух сторон. Тогда, быть может, что-то и получится.
- Это займёт слишком много времени, - возразил де Мантеда.- Чтобы собрать
достаточно серьёзные силы, принцу потребуется два или три месяца. Лейдену
столько не продержаться.
- Гарлем продержался.
Гарлем пал. И вспомните, как всё произошло: была зима, Гарлемское озеро
замёрзло, и наши корабли не смогли прийти на помощь осаждённому городу, а те,
которые пришли, вмёрзли в лёд и были сожжены. И надобно учесть, что каждый день
к городу по прекрасно охраняемым путям шли сани с хлебом и порохом. А Лейден
полностью отрезан от мира! Если мы не успеем до холодов, эта зима станет для
лейденцев последней.
Воцарилась тишина. Сквозь плеск волн и посвист ветра было слышно, как
перекрикиваются вахтенные на соседних кораблях.
- Я скажу, - встал Яльмар, и все взоры устремились на него.
- Говори, Яльмар Эльдьяурсон, - кивнул де Мантеда, предварительно испросив
разрешения взглядом у адмирала Буазо. (Тот кивнул.) Говори.
Яльмар заложил ладони за пояс и обвёл взглядом всех присутствующих.
- Послушайте меня, - сказал он. - Я не силён в болтовне, и я не знаю, можно ли
ждать помощи от вашего оранжевого принца. Но мне ясно одно: пока вы тут, городу
вы ничем не поможете. У нас два выхода: первый - уйти, второй - атаковать.
- Атаковать мы не можем, - напомнил ему кто-то.
- Можно бросить корабли и высадиться.
- Что?! - вскричал ван Кестерен. - Высадиться сейчас и бросить корабли на
произвол судьбы? Наши прекрасные боевые корабли! Только этого не хватало! Не для
того их строили и вооружали, чтоб теперь бросать!
- Если вы хотите вызволить людей, придётся чем-то жертвовать, - резонно возразил
варяг. - И пусть лучше это будут корабли, чем головы. Что да, то да: часть
кораблей придётся отослать за помощью. Но надо воевать. Можно сгрузить пушки,
припасы, высадить людей и захватить часть побережья.
- Пусть так, - кивнул адмирал. - Мы захватим плацдарм. Что дальше? Дальше что?
Яльмар дёрнул себя за бороду и оглядел собравшихся.
- Есть сага про князя русичей. Его звали Хельг. Хельг Предсказатель. Когда
...Закладка в соц.сетях
