Жанр: Фантастика
Жуга 4. Кукушка
...утки?!
Перед ним лежал большой, плохо обработанный сосновый чурбак, кое-как
перевязанный потемневшей верёвкой. Изнутри доносилось приглушённое, но
различимое гудение.
- Что это?
Андерсон скривился в усмешке:
- А вам, оказывается, чужд пантагрюэлизм, хотя при вашей работе это было бы
полезное качество... Это улей. Малая дуплянка. Я приобрёл её на ферме возле Синего
ручья. Вы что, никогда не видели улья?
- Видел, но... - Золтан нахмурился. - Андерсон, прекратите эти нелепые шутки. На
черта он вам сдался?
- Там, внутри, - пчёлы, целая семья. Они дают превосходный мёд. Вы любите мёд?
- При чём тут мёд? Чего вы хотите? Я ничего не понимаю!
- Хотите откровенности? - Андерсон вздохнул. - Что ж, будет вам откровенность.
Но придётся подождать. Совсем немного. Видите ли, Золтан, один из моих спутников
отстал. Вернее, не совсем отстал, а так - решил наведаться в ближайшую деревню.
- Зачем?
- Представьте, за молоком, - без тени насмешки сообщил господин Андерсон,- А без
него дальнейший разговор теряет смысл. Но думаю, что вскоре он нас нагонит, и
тогда... А, вот, кажется, и он.
Со стороны дороги вновь донёсся стук копыт.
- Рисковый парень этот ваш четвёртый, - покачал головой Хагг. Одному в такое
время можно запросто нарваться на грабителей.
- Да, вы правы. И тем не менее. Иногда мне кажется, что она ничего не боится.
Золтан поднял бровь:
- "Она"?
Ездок тем временем уже свернул с дороги и теперь уверенно пробирался на поляну
меж деревьев - хрупкая мальчишеская фигурка, закутанная в зелёный плащ. Капюшон
был сброшен за спину, открывая золотистые подстриженные волосы. Скакун был тоже
необычной масти - кофе с молоком. Всадница сидела по-мужски, справа у седла был
приторочен арбалет. Коня она осадила, чуть ли не у самого огня и отнюдь не
спешила спускаться на землю.
Несколько мгновений Золтан и женщина молча смотрели друг на друга, потом Хагг
криво усмехнулся и покачал головой.
- Так-так, - пробормотал он, - сюрпризы продолжаются. Вот так встреча! Не знал,
что ты теперь работаешь на Андерсона, Белая Стрела.
Девушка в седле нахмурила лоб.
- Я ни на кого не работаю,- бросила она вместо приветствия и резко потянула
удила. Соловый немецкий рысак присел на задние ноги, попятился и захрапел,
затанцевал на пятачке. Развернулся. Рука в перчатке на мгновение показалась из
зелёных складок плаща. Пузатая глиняная бутыль взлетела в воздух, рассыпая
жемчуг белых капель, и через мгновение закончила свой путь в руках у белобрысого
Рутгера.
- На, держи, - сказала девушка, осаживая лошадь. Вот твоё молоко.
Наёмник невозмутимо перевернул пойманную бутыль горлышком кверху и выдернул
промокшую тряпичную затычку. Понюхал содержимое.
- Вчерашнее, - сообщил он голосом, лишённым всяческого выражения.
- Сгодится и такое, - фыркнула девушка. - Доставай котелок.
Золтан почесал подбородок и бросил два взгляда, косых и быстрых, - на наёмника и
на новую гостью. Похоже было, что в отряде господина Андерсона не всё так
безоблачно: меж этими двоими явно пробежала кошка, и, возможно, не одна.
- Сама достанешь, - не замедлил подтвердить его подозрения Рутгер.
Солнце! Солнце! Солнышко! Мохнатый тёплый золотистый шарик в небе юной, ещё
стынущей весны - есть ли в этом мире что прекраснее и лучше, чем клубок
соломенной небесной пряжи в гулкой синеве? Мир оживал и жаждал возрождения: на
деревьях зеленели листья, под деревьями - трава, бугристый чёрный снег дотаивал
в оврагах, лёд в каналах окончательно сошёл на нет, оставив, словно эхо,
утренние забереги.
Дорога подсыхала.
А по дороге, повесив на шею связанные вместе башмаки и насвистывая что-то
невнятно-весёлое, шёл невысокий и босой парнишка лет тринадцати. Шёл, по виду
никуда не торопясь, и явно наслаждался тем, как солнце греет ему спину и
затылок.
Неделя минула с той поры, как Фриц пришёл в себя на камне у межи, неделя, как
исчез единорог, и бог ещё знает, сколько времени с тех пор, как испанский отряд
разгромил лачугу травника. Уже и вспоминалось как-то тускло: было? не было?
когда? Мальчишеская память, где не надо, коротка и полностью наоборот - всегда
припомнит то, что ни к чему. Если поразмыслить, так похуже девичьей будет: те
хотя бы забывать ненужное умеют.
Идти в ближайший город (а это оказался Белэме) Фриц не захотел и двинулся, куда
глаза глядят. А глядели они на север. На постоялые дворы он заходить побаивался
- вдруг чего? - и ночевать решил в лесу, а поскольку ночи выдались холодные, на
следующий день решил сменить режим: идти ночами (благо, дело было к полнолунию),
а днём отсыпаться. Страх темноты отступил перед страхом замёрзнуть. Однако
сегодня был такой славный день, что Фриц проспал всего ничего и ещё до вечера
двинулся в дальнейший путь. Горизонт повсюду был окаймлён листвой, пыль в
дорожной колее приятно грела пятки. Останавливаться не хотелось. Дорога, ранее
петлявшая промеж холмов и польдеров, теперь спустилась вниз и разбросала
двоепутьем рукава вдоль широкого канала, в обе стороны. Моста поблизости не
наблюдалось, выбирать особо было не из чего, недолго думая, мальчишка повернул
направо, чтоб вечернее солнце пригревало спину, миновал большую, редкую в
здешних местах ольховую рощу, и вскоре дорога привела его к деревне с
незатейливым названием Ост Камп. Деревенька была самая обычная: четыре улочки,
серый пик небольшой колокольни, вокруг которой расположились жилище священника,
кузница, трактир общины да дюжина дворов различных степеней зажитности: всё
больше - дряхлые, увитые плющом дома под потемневшей черепицей, скучные дворы с
распахнутыми зевами сараев, плоские поля и редкие заросли кустарника.
Единственным, что отличало Ост Камп от прочих деревень, была плотина с домиком
мостовщиков и покосившейся пристанью, где ошвартовались дюжина лодок и баржа с
не к месту поэтичным названием "Жанетта" - донельзя ветхая посудина с
обшарпанными зелёными бортами, гружённая вином, мешками с шерстью и кузнечным
углем. На крыше палубной надстройки примостилась жестяная ржавая труба, из
которой вниз к воде струился жиденький дымок; в клетках на корме сонно квохтали
куры, а на носу сидел тощий парень в красном колпаке, курил трубку и ловил
удочкой рыбу.
Невдалеке маячили две ветряные мельницы.
Вся Фландрия - сплошные перекрёстки, если не дороги, то каналы. Фриц был не
силён в географии, но примерные прикидки, что, откуда и куда, был сделать в
состоянии. Находясь в центре соприкосновения трёх великих государств, нижние
земли лежали на скрещении больших торговых путей. Брюггский канал, на берега
которого судьба забросила мальчишку, вёл в Брюгге и в Гент и был частью великой
системы осушенных земель, одним из тех каналов, соединявших север с югом, а
французские и германские земли - с Северным морем, превращая Нидерланды в
морские ворота Европы. Различные польдеры одной и той же области были по
необходимости связаны друг с другом. Их плотины входили в одну систему защиты от
моря и взаимно охраняли друг друга. Каких-либо идей по поводу дальнейшего пути у
Фрица не было, но сейчас, при виде ошвартованной баржи, он всерьёз задумался.
Редкие прохожие и поселяне не обращали на мальчишку никакого внимания. Фриц
приободрился. Упрятав нож за спину под рубаху, он переложил поближе парочку
монет помельче, чтобы были под рукой, отряхнул от пыли нога, обулся и решительно
направился к приюту у плотины.
Трактир при рабатсе[3 - Рабатс (голл. rabots или rabats) - запруда] был
плохонький, но тихий и почти пустой, что Фридриха вполне устроило. На вывеске
таращила глаза лягушка, при ближайшем рассмотрении оказавшаяся жабою, зелёной и
пупырчатой. Название, как решил Фриц, вполне трактиру подходило - низенький,
одноэтажный, с несколькими пристройками, дом будто распластался по земле.
Слоняться вокруг да около, топтаться на крыльце мальчишке было не с руки:
хозяева, чего доброго, могли решить, что он пришёл воровать, но тут вспомнились
уроки Шныря, и Фриц замедлил шаг - бросить беглый взгляд на воротные столбики.
Так и оказалось: на левом красовалась нацарапанная гвоздиком кошка - знак того,
что люди в доме незлобивые. Фриц облегчённо перевёл дух, отворил калитку и
вошёл.
Картина, открывшаяся его взору, заставила мальчишку замереть, едва он перешагнул
порог.
Идти было некуда.
Как уже говорилось, "Жаба"- была приютом при канале, потому тут не было конюшен,
равно как и места, чтобы развернуться. А сейчас всё пространство маленького
двора и вовсе загромождали какие-то вещи. Среди них были ящики, числом пять или
шесть - от маленьких, вроде сундучка с ручкой сверху, до совершенно неподъёмных.
На больших были намалёваны танцующие человечки, девочки в чёрных масках,
страшные бородатые люди в колпаках со звёздами, солнце, похожее на блин с носом
и глазами, и прочие занимательные картинки. Были там также два мешка, небольшой
бочонок, длинный сверток, оказавшийся ковром ауденаардской работы, расписной
турецкий барабан, размером чуть поменьше Фрица, и огромная труба, покрытая
зеленоватой патиной. Труба эта, закрученная в несколько витков, как раковина
улитки, сразила Фрица наповал; он никогда доселе не видал ничего подобного.
Должно быть, играли на ней, надев на себя, чтобы она была как бы намотана на
трубача снаружи.
- Экая уродина! пробормотал Фридрих и поднял взгляд.
Два самых больших ящика были поставлены друг на дружку. На верхнем восседал
упитанный мужчина с богатой чёрной бородой и через очки читал толстенный книжный
том, название которого Фриц не сумел распознать по причине вычурности букв.
Краска на ящиках шелушилась, том был потрёпан и распух от влаги и от
многочисленных закладок, дядька же, напротив, был одет порядочно, хотя и
странновато. Вместо облегающих, обычных для горожан вязаных рейтуз он носил
короткие штаны, пошитые на швейцарский манер, чтобы было теплее пузу, и башмаки
с пряжками. Чулок почему-то не было. Ещё на нём был камзол фламандского сукна,
засаленный и синий, из-под которого проглядывали грязная, но отменно
накрахмаленная рубаха и обманчиво неброский дорогой брабантский воротник.
Отороченная мехом круглая высокая шапка с обкладкой из серебряных фигурок и
мятая бархатная giubberello[4 - giubberello (ит.) - итальянская старинная
одежда.] куртка свободного покроя с надставленными, открытыми сбоку широкими
рукавами дополняли картину. На хозяина трактира незнакомец явно не тянул, на
завсегдатая тоже не смахивал и являл собой такую смесь богатства и неряшества,
такое единение комичности и грозности, что Фриц не знал, что и подумать. Для
купца бородач был одет бедновато, для крестьянина - уж чересчур богато, для
монаха - слишком броско, для чиновника-и вовсе по-дурацки; между тем пальцы его
были гладки, и ногти на них были длинные, как у судейского или церковного.
Пока Фриц терялся в догадках, бородач закрыл томину, заложив страницу пальцем,
снял очки и теперь в свою очередь рассматривал мальчишку.
- Подойди-ка сюда, мальчик, - сказал он, указывая на Фридриха дужкой очков. -
Это хорошо, что ты сюда зашёл. Ты местный?
Голос у него оказался гулким и уверенным. Фриц сглотнул.
- Нет, - сказал он. Врать не имело смысла: всё равно он никого здесь не знал.
Человек на сундуках, казалось, здорово обрадовался.
- Как превосходно! - воскликнул он. - Просто замечательно. Как тебя звать?
Со своей точки зрения, Фриц не видел ничего превосходного или замечательного,
наоборот, в нём проснулись старые опасения, и он поспешил воспользоваться
некогда уже опробованной маской.
- Август, - соврал он.
- Что? Какой август? - Чернобородый, казалось, не понял, видимо, сорвалось както
тяжело и неубедительно. Что за вздор! Нет, мой юный друг, до августа у меня
ждать нет времени. Так как же?
К такому повороту событий Фриц был не готов. Надо было срочно придумать какоенибудь
другое имя, но, как назло, в голову ничего не приходило.
- Фри... Фридрих, - запинаясь, выдавил он.
- Ага. - На сей раз дядька остался доволен. - Вот что, друг Фридрих. Мне нужен
новый помощник. Я вижу, ты один? (Фриц кивнул.) Это превосходно! Он потёр
ладони. - Я предлагаю тебе поступить ко мне на службу.
- Поступить... на службу... А вы кто? - самым глупым образом спросил Фриц,
совершенно к этому моменту ошалевший от неожиданности.
Чернобородый гражданин стремительно обретал уверенность в себе и оттого,
казалось, раздувался на глазах. Причина, впрочем, оказалась более прозаической:
он чихнул и после звучно высморкался в платок. Звук его сморкания был страшен,
Фриц чуть не упал, а дядька спрятал очки в футляр, футляр - в карман,
приосанился, выпятил живот и одёрнул обшлага камзола.
- Перед тобой, - сказал он, глядя на мальчишку сверху вниз, - магистр кукольных
наук Карл Баас по прозвищу Барба[5 - Baas (галл.) - господин. Barba (лат.) -
борода], известный мастер всяческих спектаклей и представлений, обладатель
диплома университета в Падуе и автор множества учёных работ по театральному
искусству.
- И это всё - вы?
- Si. Именно так.
Фриц бросил взгляд на размалёванные ящики:
- Вы... делаете кукол?
- Естественно, делаю. Но главное не в этом. Я содержу кукольный театр. - Он
похлопал по ящику под собой. - К несчастью, мой прежний паренёк, антонов огонь
ему в зад, сбежал от меня и даже не предупредил. И вдобавок прихватил с собой
всю мою дневную выручку. Что за времена! Кругом жульё! Куда ты держишь путь?
- Э-э... Никуда. Вернее, я иду к морю, но...
- Отлично! Отлично! - Он хлопнул в ладоши (словно аркебуза грохнула). - Просто
замечательно. Кто ты? Шваб? Из верхних немцев, да? Это мне подходит. Выглядишь
ты довольно честным.
- А что мне надо делать? Продавать билеты?
- Что? Продавать билеты? О нет, ещё чего! Продавать билеты я тебе не доверю,
даже не надейся, маленький плутишка... Будешь грузить ящики, помогать мне собирать
и разбирать сцену, сторожить шатёр для представлений, зажигать свечи... ну и всё
такое прочее. За это ты будешь получать по пять, нет, по четыре патара серебром.
Но зато каждый месяц! - Он посмотрел в сторону пристани и продолжил: - Сейчас
"Жанетта" поправляет такелаж, а завтра поутру снимается и отправляется в Брюгге.
Я уже договорился со шкипером, он был согласен взять меня на борт со всеми
сундуками, и тут мой мальчишка взял и сбежал. Ничего не скажешь, подходящий же
он выбрал момент!.. Я ждал целый день, не подвернётся ли кто ему на смену, но
никого прохожих нет, а местным наплевать. Не иначе, мне тебя посылает сама
судьба. Для начала я предлагаю тебе вот что. - Тут он посмотрел на небо. - Не
ровен час, начнётся дождь, а моя поклажа на улице. Если ты согласен, помоги
сейчас перенести мои вещи под крышу, а за это я накормлю тебя ужином. Согласен?
Фриц толком не ел два дня, устал как собака и пару раз едва не околел от холода,
и если эта самая судьба посылала Фрица Карлу Барбе, то Фриц был вправе надеяться
на взаимность. Он не раздумывал ни секунды, ему даже в голову не взбрело
спросить, почему сбежал прежний мальчишка. В крайнем случае он сам в любой
момент мог поступить точно так же.
- Согласен!
- Va bene! - Кукольник грузно слез с сундука, заправил для удобства бороду в
карман, подобрал огромный толстый зонт, которым пользовался вместо трости, и
указал им на ближайший ящик: - Хватайся за ту ручку, я возьмусь с другой
стороны. Не бойся, он не такой тяжёлый, каким кажется. Так, где очки-то мои... а,
вот они. Ну, взяли!
Переноска вещей под навес заняла весь остаток дня до вечера. Уже после Фриц
сообразил, что запросто мог поторговаться - кукольник сам поставил себя в
невыгодные условия, раскрыв ему все тягости своего положения, но тут во Фридрихе
проснулась совесть. В конце концов, путешествовать с взрослыми удобнее, а
одинокий мальчишка всегда вызывает подозрение, да и четыре патара в месяц были
совсем не лишними. Плюс ещё стол... В общем, Фриц передумал торговаться. Но одна
мысль в голове всё-таки засела. Если уж их свела судьба, как утверждал господин
кукольник, было бы неплохо спросить об этом у самой судьбы напрямую. И пока
бородач договаривался с хозяином трактира, Фриц урвал минутку, уединился за
большим столом и вынул из кармана мешочек с костяными плашками.
Пока руны лежали в кармане, Фриц был спокоен, но стоило кожаному мешочку
оказаться в ладони, как мальчишкой овладела непонятная робость. Одно дело
играться с ними просто так, и совсем другое - спрашивать совета, собираясь ему
следовать. Как ни крути, это разные вещи. Вдобавок, как истолковать расклад,
если толком в них не разбираешься? Единорога в помощь рядом больше не было.
Впрочем, помнится, Жуга когда-то говорил, что предсказание само не так уж и
важно, важнее разобраться с собственными мыслями и чувствами, понять, что
происходит, а потом уже решать, что делать и как быть. Фриц тряхнул головой,
зубами развязал тесёмки горловины и решительно запустил руку в мешочек. Пальцы
нащупали холодную кость и снова замешкались.
Какой задать вопрос? Что для него сейчас важней всего?
Он посмотрел на дверь, потом на кукольника, который всё ещё говорил с
трактирщиком, и решил спросить насчёт него: что за человек и стоит ли ему,
Фрицу, принять его предложение. Он попытался сконцентрироваться, для чего напряг
затылок и наморщил лоб, и стал перебирать костяшки пальцами, пока по спине не
пошёл холодок, а одна из них не зацепилась между средним и безымянным. Вытащил и
выложил на стол, как оказалось - оборотной стороной.
Перевернул.
Символ показался Фридриху смутно знакомым. Больше всего он походил на заглавную
"М". И даже лёг как будто правильно, не вверх ногами... Но вот что он означал,
какой давал совет, оставалось только гадать: ни на своём браслете, ни на
каминной полке в доме травника, ни где-нибудь ещё Фриц этой руны не видал.
- Это "Эйвас", - вдруг сказали прямо у него над ухом. Фриц подпрыгнул от
неожиданности и торопливо прикрыл костяшку ладонью. Обернулся.
У стола, который он облюбовал, стояла девочка с кувшином и лепешками - стояла и
с любопытством наблюдала за его действиями. Худенькая, опрятная, ростиком чуток
пониже Фрица, а годами, вероятно, чуть помладше. Открытое лицо, зелёные глаза,
курносый нос и рыжеватые кудряшки, выбивающиеся из-под накрахмаленного чепчика.
Синее суконное платье было ношеное, в нескольких заплатках, но без дырочек, и
выглядело очень аккуратным. Фриц, поглощённый своим делом, совершенно проворонил
её появление и теперь сидел, тараща на неё глаза и скомкав в кулаке мешочек с
рунами. Девчушка тем временем улыбнулась, поставила кувшин и хлеб на стол и
сделала книксен.
- Это ты сказала? - невпопад спросил Фриц.
- Я. Я сказала, что это "Эйвас",- терпеливо повторила она. Голосок у неё
оказался неожиданно сильным для такой малышки.
- Где?
- Ну, там, у тебя в кулаке, - указала она подбородком. - Ты ведь разбрасывал
руны?
- Ну... - замялся Фриц. - Как бы да.
- Ну так я и говорю, что тебе выпал "Эйвас". Руна лошади.
Фриц гулко сглотнул и крепче сжал вспотевшую ладонь.
- А он чего-то означает? А ты не знаешь?
- Нет. А что?
Девочка пожала плечиком.
- Доверие и преданность, партнёрство. Перемены, движение... Много чего. А ты о чём
их спрашивал?
- Да так... ни о чём... - Фриц был слегка ошарашен таким ответом и поспешил укрыть
своё смятение за нарочитой грубостью: - А тебе-то эту хрень откуда знать?
- Меня дед научил,- простодушно пояснила она. - Он лоцман, много плавал, когда
был молодой, и много знал. Когда моя мама вышла замуж, он очень ждал внука, но
внук не родился, а родилась я. Так что он, когда со мной возился, много всякого
мне понарассказывал.
- Э-э-э... да? А где он сейчас?
Девчушка вздохнула и, как показалось Фрицу, слегка погрустнела.
- Дедушка умер, - сказала она.
- О... Прости, я не знал.
- Ничего. Как тебя зовут?
- Фриц. А тебя?
- Октавия,- представилась девочка.- Меня зовут Октавия.
- Ты что, прислуживаешь здесь, такая маленькая?
- Нет, что ты! - рассмеялась она, - Обычно я при кухне или на дворе. Сегодня
просто хозяйки дома нет. И вовсе я не маленькая, мне уже почти десять с
половиной. - Она положила маленькую ладонь на горлышко кувшина. - Здесь молоко и
хлеб. Чего-нибудь еще хочешь? Тот бородатый господин сказал, что за тебя
заплатит, если ты не будешь заказывать много и слишком дорогое. И пива велел
тебе не подавать. Это твой хозяин? Ты что, путешествуешь с ним, да?
- Ну... э... ага.
- Как здорово! Я так тебе завидую! - Глаза девчушки вспыхнули, но тут же
погрустнели. Настроение у девочки менялось, как погода осенью. - А мне никуда не
разрешают ходить, говорят, что я ещё маленькая, а я не маленькая, мне уже
тринадцать... скоро будет. Так и сижу дома, кроме веника и тарелок на кухне,
ничего не видела... А вы откуда?
Фридрих насупился. Отвечать сразу расхотелось.
- Ниоткуда.
- Ой,- спохватилась Октавия,- я тут болтаю, а ты же, наверное, голодный. Так
чего тебе принести?
- Мне? - растерялся Фриц. - Я бы съел... м-м... я бы съел... Я даже не знаю,- наконец
признался он,- А чего есть?
Девчонка задумалась. Подняла взгляд к потолку, пошевелила губами. Тряхнула
головой. Давай я принесу тебе кровяных колбасок и фасоли с подливкой, -
предложила она. - Можно ещё поджарить треску у нас хорошая треска, ледник ещё не
успел растаять. А на сладкое - блинчиков. Потом, если надумаешь ещё чего-нибудь,
скажи. Так как? Нести?
- Неси! - с облегчением распорядился Фридрих и так гулко сглотнул набежавшую
слюну, что на мгновение устыдился, будто сделал что-то неприличное.
Девчушка кивнула и, топоча по полу несуразными башмаками-деревяшками, убежала на
кухню. Фриц проводил её взглядом. Светловолосая, опрятная, зеленоглазая, она
напомнила ему его сестру, которую вместе с матерью арестовали и куда-то увезли
солдаты инквизиции. Боже, неужели это всё произошло всего лишь прошлой осенью?
Он так ничего и не узнал о их судьбе - сперва необходимо было просто уцелеть,
потом - добраться до травника, потом он заболел, потом поправлялся, а потом...
потом...
Мальчишка вздохнул. Всё приходилось откладывать на потом. Беда только, что это
"потом" всё никак не наступало. И сейчас, глядя на ладненько обтянутую недорогим
сукном девчачью спинку, Фриц испытал болезненный укол забытой совести и вновь
проснувшегося страха. Что же с ними сталось? Где они? Куда их увезли? А главное
- зачем? И как теперь найти их, самому оставшись незамеченным? И что делать
дальше?
Когда зверь болен, то ему не до кормёжки, не до водопоя и вообще ни до чего.
Какая-то потребность говорит ему, чтоб он искал целебную траву, чтоб он,
беспомощный, залёг и спрятался куда-нибудь, где его не тронут, не найдут. Фриц,
как тот зверь, был тоже болен, болен тяжело и навсегда своим ненужным, сладким и
опасным даром волшебства, с которым он не мог расстаться, равно как не мог и
совладать. Браслет ли травника иль волшебство его же - что поставило препону на
пути потока Силы, Фриц не знал, а если бы и знал, навряд ли бы осмелился её
убрать.
"Где она, моя целебная трава?"
Он покосился на браслет, потом - на руну на ладони и вздохнул.
Значит, говоришь, "доверие и преданность"... - пробормотал он, - Ладно, попробуем
довериться.
Всё равно ничего больше в голову не приходило. Он спрятал костяшку в мешочек, а
мешочек - в карман, проверил, как там чувствует себя под рубахой Вервольф,
разломил лепёшку и, не дожидаясь бородатого, принялся за еду.
...Две пары ног шагали по оттаявшей земле; две пары; первая - в сандалиях на босу
ногу, сношенных, но всё ещё не ветхих, и вторая - в ладных, по погоде тёплых
башмаках. Шагали не спеша, задерживаясь на песке и островках пробившейся травы и
обходя большие пятна не растаявшего снега.
- Я не одобряю ваших методов.
При словах, произнесённых выше, башмаки остановились.
- Право слово, брат мой, я не совсем вас понимаю. Что вы хотели этим сказать?
Что наши действия вам неприятны?
Остановились и сандалии.
- Здесь не может быть "приятия" и "неприятия", любезный брат, поскольку эти
термины неприменимы к решению Святой Церкви. Её слова - закон для доброго
католика, такой же, как Священное Писание, и инквизиция не исключение. Я
счастлив оказать вам помощь и гостеприимство. Но не могу и не отметить, что вам,
последователям святого Доминика, свойственно больше внимания уделять целям,
нежели средствам.
- Вы так полагаете?
- Да. Я так полагаю,- прозвучало после паузы. - Я мало имел дело с посланцами
святейшей инквизиции, но большинство этих встреч не оставили у меня хороших
воспоминаний.
- Не сухая рассудочность и суетная учёность, а всепоглощающая любовь к Богу
открывает спасительную истину. А ваш деятельный ум, ваша пытливая натура
заставляет вас доискиваться истины любым, зачастую далеко не лучшим способом.
Некоторое время царила тишина: собеседник оценивал невольный каламбур. Затем
шаги возобновились.
- Что ж, это тоже точка зрения, она вполне заслуживает права на существование. Я
сожалею. Но надеюсь, что моё пребывание здесь позволит вам изменить её.
- Я тоже искренне на это... надеюсь.
Снова - пауза, но её, в отличие от первой, смог бы различить лишь очень опытный
и ловкий диспутант.
Геймблахская обитель просыпалась. Только что прошли заутреня и завтрак. Монахибернардинцы
расходились на дневные работы, всюду царила сосредоточенная
молчаливая суета. Не было никого посторонних - в отличие от прочих орденов,
цистерцианцам не дозволялось жить чужим трудом, соответственно у них и не было
зависимых крестьян. Поблизости располагалось с полдесятка деревень, но то были
деревни не вассальные, а просто самые обычные деревни.
Место для обители было выбрано исключительно удачно. Монастырь располагался в
живописнейшей низине и был относительно новым - ему не исполнилось и двух веков.
Такое случалось не часто - лишь цистерцианцы предпочитали закладывать свои
обители "в пустыни" - в ещё не обжитых человеком местах, ибо только в бедности и
простоте надеялись осуществить устав святого Бенедикта досконально. Когда-то
здесь и впрямь была болотистая пустошь, которую не брались поднять даже
трудолюбивые фламандские
...Закладка в соц.сетях
