Жанр: Фантастика
Жуга 4. Кукушка
... профессию канальщика, но
тут "Жанетта" наконец пробралась в Звинн, и Фриц позабыл обо всём.
Здесь было множество причалов, барж, пакгаузов, морских торговых кораблей. Звинн
был большой морской рукав, образовавшийся когда-то давно после страшного
наводнения, затопившего целую провинцию. Но нет худа без добра: тогда фламандцы
получили в своё распоряжение великолепный порт, дарованный самой природой;
именно благодаря ему Брюгге стал полноправным соперником Лондона и Гапзы и
главным складом двадцати двух торговых городов. Его вывоз простирался далеко,
захватывая все европейские порты. Двадцать консулов заседали в его городском
совете, пятьдесят две гильдии, каждая со своим гербом, объединили сто пятьдесят
тысяч ремесленников и мастеровых. Здесь жили кузнецы, ткачи и ювелиры, а узоры
брюгских кружевниц служили эталоном для всех прочих мастеров, включая Оверн и
Брабант. Здесь впервые, в доме ван дер Бурзе, был основан специальный зал
торговых сделок - биржа, как его именовали иностранцы. Этот смелый город никого
не боялся, здесь даже чеканили свою монету. А когда король Франции отправил
своих рыцарей наказать его за строптивость и независимость, горожане взялись за
дубины, и четыре тысячи золотых рыцарских шпор украсили стены городского собора.
Брабантскому Антверпену было далеко до Гента. Да что говорить, когда из трёх
больших флотов, ежегодно отправлявшихся Венецианской республикой, один плыл
прямо в Слейс! Фландрским купцам оставалось только сидеть и ожидать
чужестранцев. Фриц слышал много рассказов об этом городе, но даже подумать не
мог, что когда-нибудь сам ступит на его мостовые.
На причалах, выложенных тяжёлым камнем, царил рабочий беспорядок. Там кнорр
привёз лес из Норвегии, тут рабочие сгружают на берег португальские кожи,
английскую шерсть, шелка из Бурсы и Китая, корзины с апельсинами и лимонами из
Кадиса, немецкий фаянс и оловянную посуду, а обратно загружают уголь, железо и
штуки сукна, бочки с маслом, уксусом, водой или вином; разносчики с лотками и
тележками орут, препираются и предлагают снедь и выпивку; повсюду на воде
качаются объедки, рыбьи потроха, бутылки, серые чайки, обломки дерева с
облупившейся краской... От звуков, запахов и ярких красок кружилась голова. Помимо
вездесущих коггов Данцига, Любека, Гамбурга, всюду были ошвартованы суда всех
форм, размеров и расцветок. Фриц не знал названий, но Октавия на удивление
хорошо ориентировалась в этом мире вёсел, мачт, парусов и трещала без умолку. Ян
и Юстас только удивлённо переглядывались и поднимали брови. Французские пинки,
узкие испанские шебеки с гафельными парусами, пузатые фламандские каракки,
обвешанные якорями венецианские нефы, старые гасконские бузы, килсы, хюлки,
простые кечи и фиш-гукеры фламандских рыбаков, востроносые военные галеры - тут
было всё, что только можно себе вообразить, а барж - так и вовсе не сосчитать.
Чуть ниже по течению виднелась арка крытого канала, ведущего к большому
торговому центру, куда могли заходить морские суда, а дальше... У Фрица захватило
дух при виде огромного корабля с тремя мачтами - то был новёхонький
португальский галеон, пришедший с грузом табака, сахара и кошенили из Парамарибо
- голландской колонии в Новом Свете. На его сходнях арматор в коричневом бархате
с золотым шитьём шумно бранился то ли с капитаном, то ли с кем-то из чиновников.
Слышалась фламандская речь, французская, немецкая, норвежская, испанская и
итальянская, а часто и латынь, когда сходились двое, говорящие на разных языках.
Наконец канальщики "Жанетты" присмотрели подходящее местечко меж двух барж -
жилой и грузовой, и, поругавшись для порядка с экипажами обоих, всё-таки
причалили. Фриц оробел, однако господин Барба, похоже, здесь бывал не раз и
споро взялся за дело.
- Хватай вон этот ящик, Фридрих, и тащи его на берег. Осторожнее на сходнях!... А
ты, девочка,- повернулся он к Октавии, - сиди здесь и ничего не трогай. Не
хватало ещё сейчас вылавливать тебя из воды. Поняла? Va bene. За работу! Раз,
два - взяли!
Сундуки и ящики сгрузили быстро, а вот рабочих для их переноски удалось найти
лишь через час. Из-за парапета на баржу вовсю таращились зеваки, многие не прочь
были заработать грошик, но, завидев гору сундуков, поспешно отказывались.
Предъявив портовому чиновнику свой паспорт и уплатив въездную подать - полсу за
человека, считая детей, Барба двинулся на поиски жилья. Мест в ближайшей
гостинице не нашлось, пришлось арендовать повозку и пробираться квартала два до
следующей, и там провозились с переноской чуть не до полудня. Один сундук едва
не украли, хорошо, глазастая Октавия вовремя подняла крик, в итоге за доставку
им пришлось заплатить втрое больше против начальной цены. Разумеется, весёлости
это кукольнику не добавило, и он, пересчитав монетки в кошельке, решил, что
будет дешевле и правильней снять одну комнату на троих.
- Вам обоим будет полезно побыть под присмотром, - заявил он. - Это лучше, чем
оставлять вас одних, да и искать не надо в случае чего... Так, где очки-то мои? А,
вот они. Ну что? Умываться, завтракать и - в город. Октавия! Ты где? Ну-ка,
вылезай из шкафа! Вылезай, вылезай. Что ещё за шуточки? Ты по-прежнему не
передумала и хочешь идти с нами? Порт рядом, я ещё могу договориться, чтоб тебя
отвезли домой.
- Нет, пожалуйста, не надо! - побледнела она. - Я и раньше боялась, а теперь
совсем боюсь! Там столько страшных дядек... и тётек... Вы ведь меня не отдадите им?
Ведь правда не отдадите?
Бородач покачал головой:
- Ну, что мне с ней делать, а? Ладно, не отдам. Но тогда приготовься к тому, что
будешь мне помогать. Безделья я не потерплю. Город - непростое место. Если мы
хотим заработать, нас ждёт много работы.
- Да, конечно, господин Карабас! Что мне надо делать, господин Карабас?
- Пока хотя бы постарайся не теряться, - был ответ.
В трапезной внизу они поели, а Карл Барба ещё и освежился кружечкой пивка, после
чего кукольник взгромоздил на себя полосатый тюк с ширмой, барабаном и трубой, а
на долю Фрица выпало катить тачку с малым сундуком, где находились куклы,
Октавии доверили зонтик.
- Ну, двинулись! - скомандовал Карл-баас, оглядев напоследок свою маленькую
процессию.
И они двинулись.
Была среда. Сияло солнце. Дети катались в пыли по улицам и переулкам. Под скрип
колесика тачки и стук деревянных башмачков Октавии они довольно долго шли по
узким улочкам, провожаемые мимолётными взглядами прохожих, пока наконец не
достигли рыночных рядов. Здесь был канал. На воде качались чешуя и маслянистые
пятна.
Рыбные прилавки, с их тошнотворным запахом, собаками и чайками, торговцами и
попрошайками, а также горами очистков с липнущими потрохами, Барбу мало
привлекли. Проталкиваясь сквозь толпу, бородач, Октавия и Фриц прошли их
насквозь и вышли на другую набережную малого канала, где цирюльники всем
желающим пускали кровь, карнали волосы и брили бороды, а прачки за вполне
приемлемую плату стирали и гладили бельё и одежду. Миновали ряд горшечников и
вскоре оказались возле праздничных лотков, где продавались сласти, копчёности,
игрушки, украшения, одежда и галантерея.
- Как всё изменилось! - Карл Барба сбросил тюк на мостовую так, что зазвенела
труба, вынул из кармана бороду, потом платок и вытер пот, - Однако раньше рынок
был немного в другом месте. Надо будет подыскать гостиницу поближе... Фрицо! Стой,
остановись. Оставь свою тележку. Нам потребно место, чтобы выступать, ищи
свободный пятачок. Если будут ругаться и гнать, скажи, что мы заплатим, но
предупреди, что будем торговаться. Я пока всё приготовлю.
Им посчастливилось - подходящее место нашлось на удивление быстро. Чуть направо,
там, где два высоких дома прикасались стенками, Фриц обнаружил залитый солнечным
светом закуток. Торговцы снедью и одеждой предпочитали тень, а фруктовые ряды
находились в другой стороне. Пара нищих, в этом закутке расположившихся, затеяли
скандал, но Барба угрозами и посулами умудрился их уговорить часа на два-три
освободить насиженное место, и вскоре Фриц уже стучал молотком, загоняя стойки,
перекладины в заранее прорезанные пазы. Работа шла туго. На "Жанетте", пока
плыли, Барба трижды заставлял Фридриха собирать этот малый ярмарочный балаган,
но теперь тому приходилось работать самостоятельно, без указаний. Он волновался.
Карл-баас этим временем надел на шею барабан, обмотался бородой, затем - трубой
и влез на маленький рассохшийся бочонок, очень кстати оказавшийся поблизости.
Взял колотушку, несколько раз ударил в барабан, проверяя, в меру ли на нём
подсохла кожа, потом оставил ее и начал дуть в трубу. "Бу-у... бу-бу.. бу-бууу..." -
густой, тяжёлый, но при этом странно мелодичный звук поплыл над рынком и
каналом, словно шлейф невесты на ветру, легко перекрывая ярмарочный шум. Мелодия
была проста - от силы две-три ноты, игрок тоже не отличался мастерством, но для
привлечения внимания и этого хватало. Медный раструб изрыгал басы, а мастер
Барба дул и дул, физиономия его налилась багрянцем. Народ начал останавливаться.
Когда скопилось человек пятнадцать-двадцать, Фридрих с маленькой помощью Октавии
уже почти собрал каркас, установил за ширмой длинную скамейку, а по верху -
перекладину с крючками, к которым теперь подвешивал занавес, расписанный
драконами, улитками, цветами, птичками и рыбками. Видимо, этого было уже
достаточно, чтоб начинать, поскольку Барба жестом показал ему, чтоб Фридрих
прекращал стучать и раскрывал сундук, сам выдул на прощание из трубы особенно
глубокое "бу-бу", умолк и развернул ее назад, чтобы удобней было говорить.
- Почтеннейшая публика! - провозгласил он и ударил в барабан. - Господа и дамы,
siguorkes и signorkinncs[45 - Signorkcs и signorkinncs -господа и дамы,
испанское название с фламандским уменьшительным суффиксом]! Не проходите мимо,
раз уж вышли из дому,- вот вам картина, где всё незнакомо! Прямо на рынке, где
фрукты в корзинках, кукольный театр в новинку! Дети и взрослые, в свой интерес
несите монеты без счёта, на вес - здесь и сейчас покажет представление всем на
удивление магистр кукол Карл-баас - для вас!
Он пару раз ударил в барабан, затем снял шляпу и раскланялся, едва не
сверзившись при этим со своего постамента. Бочонок заскрипел, но устоял, а
кукольник продолжил:
- Честь имею, друзья, Карл-баас - это я, а в сундуке - моя семья: куклы разные,
прекрасные и безобразные, толстые и тонкие, носатые и пузатые, проездом из
Италии во Фландрию и так далее! Поэтому смотрите да денежки несите!
А если понравится, Карл-Борода ещё постарается! Начинаем!
Он соскочил с бочонка, выпутался из трубы. Метнулся за кулисы, выхватил из
сундука Пьеро и Арлекина, сунул одного под мышку, а второго сразу выпустил на
сцену, предварительно взобравшись на подножку. Фриц бочком придвинулся к стене,
чтоб одновременно видеть и сцену, и кукловода, а заодно перекрыть проход для
любопытных за кулисы.
Народ загомонил и стал протискиваться ближе.
Пьеро на сцене поднял руки.
- Добрый день, почтеннейшая публика! - печальным тоном и писклявым голосом
заговорил за куклу бородач. - Меня зовут Пьеро.. Сейчас вы увидите замечательную
комедию...
Это было так неожиданно, что Фриц вздрогнул, а Октавия ойкнула и затрясла
чепчиком. Пьеро на сцене вновь трагически взмахнул белыми рукавами и продолжил
свой монолог:
- Ах, сердце моё разбито! Навсегда, на долгие года! Где, где мне обрести покой,
когда мою невесту заберёт другой?
Над ширмой защёлкала вторая крестовина, кверху потянулись новые нитки, а на
сцену вывалился Арлекин.
- Ха-ха-ха!!! - лишь только появившись, рассмеялся он. Фриц опять вздрогнул -
так резко кукольник менял голоса, и так они были не похожи друг на друга. -
Посмотрите на этого дурака! Ты чего плачешь?
- Я плачу потому, что я хочу жениться, - грустным голосом сказал Пьеро.
В толпе послышались смешки. Кто-то запустил на сцену огрызком яблока.
- Вот дуралей! - тем временем затрясся от хохота Арлекин. - Чего ж тут плакать?
Это же потеха, когда женятся!
- Дело в том, - ответствовал Пьеро, - что я хочу жениться, но моя невеста ещё
этого не знает.
- Ну и что?
Дальше действие развивалось в том же духе. Раскрашенные деревянные человечки
обсуждали свои беды, один потешался над другим, потом на сцене появилась
Коломбина - девочка в цветастой юбке с ромбами, она и была той, на ком хотел
жениться Пьеро, но у неё, оказывается, уже был жених старый богатый дурак
Панталоне. Но Арлекин подговорил двоих друзей не унывать и обещал устроить дело
к лучшему. Сперва всё и вправду шло неплохо. Куклы где-то с полчаса то
объяснялись в любви, то лупили друг друга палками, Пьеро плакался, Коломбина
страдала, Панталоне считал деньги, а Арлекин метал подлянки тем и этим. Но
постепенно Фриц, который одним глазом смотрел на сцену, а другим - косил на
публику, начал замечать неладное. Карл-баас показывал чудеса ловкости, пищал,
скрипел и крякал на разные голоса, одновременно управляясь с двумя и тремя
куклами, а пару раз и вовсе вывел на сцену всех четверых сразу. Но, несмотря на
это, публика вскоре начала скучать, смешки стали раздаваться всё реже, а взрывы
хохота прекратились совсем. Фриц не мог взять в толк, что происходит. Ему
спектакль нравился, да и Октавия смотрела, разинув рот, но оба видели
представление впервые, а пьеса, судя по всему, была весьма заезжена. Постепенно
народ начал расходиться, и вскоре возле балагана остались только стайка
ребятишек да пара семей, выбравшихся на базар погулять. И когда бородатый
итальянец закончил представление, только жидкие хлопки были ему наградой, а в
шляпе, с которой Октавия обошла по кругу зрителей, оказались несколько монет на
самом донышке, из которых ни одна не была крупней патара.
- AI dispetto di Dio, potta si Dio[46 - Ах ты, и Бога душу, разрази тебя
Господь! (ит.)]! - выругался бородач, пересчитав монетки.- Этак у нас дело не
пойдёт- Не иначе, кукольные представления здесь перестали быть диковиной. Что
поделать! Всё меняется, и не всегда в лучшую сторону. Н-да... - Однако так мы
ничего не заработаем, и через три дня нас вышвырнут на улицу... Что это там за
шум?
Со стороны канальной набережной и впрямь донёсся барабанный бой, какие-то
выкрики, и народ постепенно начал двигаться в ту сторону. Карл Барба торопливо
побросал своих кукол обратно в сундук, подкатил бочонок ближе к балагану и
взобрался на него.
На них текла толпа. Впереди палач с помощниками тащил на верёвке какую-то
растрёпанную женщину. Вокруг толпилось множество других тёток, осыпавших её
грязными ругательствами.
- Рогса Madonna! - воскликнул кукольник. - Фриц! Прикрой глаза малышке! А лучше
- уши.
- Но господин Карабас, - пискнула Октавия, которой тоже хотелось посмотреть, и
она тянула шею и подпрыгивала от любопытства.
- Прикрой, я сказал! А лучше отверни её лицом к стене - маленьким девочкам
нельзя смотреть на этакое непотребство. Платье женщины было увешано красными
лоскутьями, а на её шее, на цепях, висел тяжёлый "камень правосудия" - это
означало, что она была уличена в торговле собственными дочерьми. В толпе
говорили, что её зовут Барбарой, что она замужем за Язоном Дарю и что должна
переходить в этом одеянии с площади на площадь, пока вновь не вернётся на
Большой рынок, где взойдёт на эшафот, уже воздвигнутый для неё. Едва процессия
вступила на рынок и толпа образовала коридор, стал виден эшафот. Женщину
привязали к столбу, и палач насыпал перед ней кучу земли и пучок травы, что
должно было обозначать могилу. Прикрывать глаза девчушке всё время было нелепо,
и свою долю зрелища Октавия всё равно успела углядеть. Примерно с час женщина
стояла там, а толпа осыпала её насмешками, плевками и огрызками. Половина
публики втихомолку поругивала губернатора за жестокость, а вторая - сожалела,
что несчастная - не ведьма, а то была б потеха и костёр. Потом палач отвязал
женщину и вновь увёл. Кто-то сказал, что ее уже бичевали и тюрьме.
Толпа помаленьку принялась расходиться.
- Они не любят испанцев... - заметил как бы между прочим Карл Барба.- Этим надо
воспользоваться, пока они не разошлись. Фриц! - окликнул он. А?
- Хватай барабан и лупи что есть мочи.
- Да я не умею!
- Что тут уметь! Просто стучи, чтоб на тебя обратили внимание. А я сейчас...
И он нырнул в сундук.
Фриц пожал плечами, но спорить не стал, вместо этого послушно утвердил высокий
барабан на бочке к принялся размеренно стучать, пока собравшаяся публика вновь
не обратила взоры на кукольный балаган.
На сцену упала борода, а следом сверху показалась выпученная рожа господина
Барбы. В одной руке он держал нечто длинное, мохнатое, из другой торчали рукиноги
каких-то кукол.
- Почтеннейшая публика! - провозгласил он, обнажив в улыбке широкий ряд зубов,
словно у него была четверть луны в голове.- Не спешите убегать, спешите видеть!
Я вам расскажу историю, которая всем понравится, а если и кого обидит - дураку
не привыкать, а умный сам с обидой справится!
Народ стал стягиваться к ларьку, Барба откашлялся и продолжил:
- Сие сказание моё гишпанское, игристое, как шампанское, не сиротское и не
панское, а донкихотское и санчо-панское. Вот на почин и есть зачин и для женщин
и для мужчин, и все чин чином, а теперь за зачином начинаю свой сказ грешный аз!
На сцене показались чуть ли не сразу все куклы, что были в сундуке, - Фриц сбоку
видел, что хозяин подвязал их к одной доске и теперь просто водил доской тудасюда.
- Во граде Мадриде груда народу всякого роду, всякой твари по паре, разные люди
и в разном ладе, вредные дяди и бледные леди.
У Мадридских у ворот
Правят девки хоровод.
Кровь у девушек горит,
И орут на весь Мадрид,
Во саду ли, в огороде
Песни в чьём-то переводе!
Карл-баас, не иначе, был волшебник; куклы двигались, встречались и
раскланивались, и в самом деле напоминая внешностью надутых господ испанцев, так
кичащихся своею кровью, родословной и военными заслугами. Ни одна не стояла на
месте. Борода служила частью декораций. В толпе захихикали.
Тем временем, пока бородач говорил, на сцену опустилась ещё одна кукла,
изображавшая учёного Тарталью, - Карл-баас подвязал ему шнурком университетский
балахон, сделав его похожим на сутану, а края четырёхугольной шапочки-менторки
загнул так, чтобы та напоминала кардинальскую.
- И состоял там в поповском кадре поп-гололоб, по-их-нему падре, по имени Педро,
умом немудрый, душою нещедрый, выдра выдрой, лахудра лахудрой!
Смешки в толпе переходили уже в откровенный хохот. Люди улюлюкали, свистели и
показывали пальцем. Барба оказался прав: испанцев в Брюгге не любил никто. А
бородач, вдохновлённый успехом, уже водил по сцене новую куклу, ранее, наверное,
лежавшую на самом дне сундука, - Фриц её никогда не видел. Это оказалась собака,
мохнатая, запылившаяся, но вполне узнаваемая.
- И был у него пёс-такса, нос - вакса, по-гишпански Эль-Кано. Вставал он рано,
пил из фонтана, а есть не ел, не потому, что говел, а потому, что тот падре
Педро, зануд-ре-паскудре, был жадная гадина, неладная жадина, сам-то ел, а для
Эль-Кано жалел...
Мохнатый чёрный пёс под эти комментарии совершал описываемые действия, вплоть до
задирания ножки на угловой столбик, "падре Педро" то крутился в танце в обнимку
со связкой колбас, то хлебал из бутылки, то гонялся за собакой с дубиной.
Бородач продолжал:
- Сидел падре в Мадриде. Глядел на корриду, ржал песню о Сиде, жрал ольяподриде,
пил вино из бокала, сосал сладкое - сало, и всё ему мало, проел сыр до
дыр, испачкал поповский мундир.
Вот сыр так сыр,
Вот пир так пир.
У меня всё есть,
А у таксы нема,
Я мшу всё есть
Выше максимума!
- Ох и стало такое обидно, ох и стало Эль-Кано завидно, И не помня себя от
злости, цапанул он полкости - и бежать. Произнёс тут нечто падре про собачью
мадре, что по-ихнему мать, схватил тут дубинку и убил псих псинку, и в яму
закопал, и надпись написал, что во граде Мадриде падре в тесноте и обиде от
такс. Так-с!
Фриц понял, что на сей раз кукольник попал в точку: народ вокруг не просто
хохотал - народ стонал от смеха! Зрители напирали, а в задних рядах даже
подпрыгивали, силясь разглядеть, что происходит, а выше всех, над хохотом толпы,
над басом кукловода, серебристым колокольчиком звенел смех маленькой Октавии.
- Ну и дела как сажа бела! - меж тем уже заканчивал Карл-баас. - А нас счастье
не минь, а Педро аминь, а прочие сгинь! Дзинь!
Толпа захлопала и засвистела, на сцену балаганчика дождём посыпались монетки.
Пара-тройка мальчишек из местных бросились было подбирать, что упало поближе, но
Фриц был тут как тут - отогнал одних, показал кулак другим и принялся за дело.
"Еще! - закричали в толпе,- Ещё давай! Ещё!" Пришлось повторить ещё два раза.
Кукольник на ходу импровизировал, добавлял в текст соли и стихов, чтоб закрепить
успех. Народ в итоге хохотал ещё пуще. Шляпу нагрузили так, что Октавия еле
дотащила её обратно.
- Va bene! - радостно вскричал Карл-баас, когда народ наконец разошёлся и
монетки подсчитали. - Вот это совсем другое дело! Надо будет завтра повторить
подобное ещё где-нибудь. Ещё два-три таких представления, и можно две недели не
работать, Фриц, помоги разобрать балаган. Где тачка? Тачка где?
Тачку сперли, но теперь даже это не особо расстроило троицу - Один флорин из
выручки пришлось потратить на покупку новой тачки, на неё погрузили сундук,
трубу и балаганчик, после чего Карл Барба сам повёз её обратно, предоставив
Фрицу тащить барабан. Дождь так и не пошёл, и зонтик не понадобился.
Весь вечер Барба пировал. Он заказал яиц, толчёного гороху, сыру, жареного
поросёнка, choesels[47 - Choesels - фламандское мясное рагу с потрохами] и
большой пирог, потом себе - бутылку красного лувенского, а детям - сладких
блинчиков, изюму и rystpap[48 - Rystpap - блюдо из сладкого риса], велел подать
всё это в комнату наверх и растопить там камин.
В двенадцать ночи разразилась страшная гроза, молнии сверкали на полнеба, вода
потоками катилась по стеклу, по крыше будто камни грохотали. Во всех церквах
звонили в колокол, чтобы отвадить молнию. Октавия забилась под кровать, откуда
её еле выцарапали и постарались успокоить, прежде чем она успела спрятаться в
шкафу. Поддавший кукольник извлёк свой геликон, зачем-то нацепил очки,
пробормотал (кому - неясно): "Вот я её сейчас!" - и принялся дудеть, стараясь
попадать в такт громовым раскатам. Теперь уже казалось, что корчму трясёт не
только снаружи, но и изнутри, никто ничего не понимал, постояльцы повыскакивали
из постелей и забегали по коридору.
А в комнате, где поселился кукольник, горели камин и свечи; мальчик с девочкой,
забравшись с головой под одеяло, встречали каждый удар грома восторженными
взвизгами, а Карл Барба вторил трубным басом. Время от времени он останавливался
перевести дух, делал добрый глоток из бутылки, вытирал платком вспотевший лоб и
раз за разом вдохновенно повторял:
- Это просто праздник какой-то!..
Он так там и уснул, на сундуках, не сняв трубы и завернувшись в театральный
занавес, похожий на волшебника в расшитой звёздами мантии. Фриц и Октавия
остались на кровати, а когда гроза ушла, заснули тоже.
На следующий день встали поздно. Фриц спал плохо, то ли от переедания, то ли от
избытка впечатлений. Почему-то всё время снился брат Себастьян, показывающий
язык. Уснул он лишь под утро, зато крепчайшим образом. Окна выходили на запад,
солнце долго не заглядывало в комнату, а когда заглянуло, это было, в общем, уже
ни к чему. Позавтракав остатками вчерашнего пиршества, все трое собрались и
двинулись на рынок.
В этот раз всех кукол решили не брать.
- Это хорошо, что мы вчера так удачно выступили, - удовлетворённо говорил Карлбаас,
толкая тележку и время от времени потирая бока, слегка помятые во сне
изгибами трубы. - Теперь по всем кварталам разнесётся слух, si. Может, сегодня
ещё больше народу соберётся. Жалко, что нет музыки! Надо будет нанять ещё пару
скрипачей и флейтщика, чтоб сделать аккомпанемент. А пока обойдёмся и так.
- Что будем делать?
- Будем как вчера. Готовься - будешь собирать палатку.
Однако "как вчера" не получилось. Во-первых, угол у стены оказался занят -
нищие, которым перепало от предыдущего выступления, разнесли весть среди своих,
и теперь там обосновалось человек десять в надежде, что им тоже уплатят за
аренду места. Во-вторых, бочку облюбовал какой-то молодой оборванный поэт и
теперь читал на ней свои стихи. "Крыша над нами - небо; мы не работаем, мы
свободны, как птицы..." - донеслась до ушей мальчишки пара строф. Тратиться на них
или ругаться Барба счёл излишним, да и пятачок был сыроват после вчерашнего
дождя. В итоге все трое отправились искать новую площадку и искали ее целый час.
Но когда нашли, уладили все недоразумения с окрестными торговками и установили
балаганчик, нагрянула беда.
Весть о вчерашнем представлении и впрямь, похоже, разошлась по городу. Однако
Карл Барба в своих восторгах не учёл одного обстоятельства: известность - штука
обоюдоострая и так же хороша, как и опасна. Как только собрался народ и
кукольник завёл свой монолог про "падре Педро", край толпы заволновался,
расступаясь, и показалась городская стража - шестеро солдат с капитаном. Время
было смутное: на севере сражались Альба с Молчаливым, южные окраины, как
саранча, опустошали французские банды, в окрестностях центральных городов
всерьёз пошаливали гёзы, потому все стражи были с алебардами, в железных шляпах,
а командир - ещё и в лёгкой кирасе.
- Прекратить! - сурово крикнул он. - А ну, прекратить немедля! Что здесь
творится?
По тому, как он выговаривал слова, мгновенно стало ясно, что начальник
стражников - испанец. Карл-баас осёкся и опустил марионеточные крестовины; куклы
на сцене обмякли. Толпа стала рассасываться по окрестным переулкам. Навстречу
ушедшим, однако, спешили другие - посмотреть, чем всё кончится. На площади
возникли коловращение и гул. Испанец нахмурился.
- Нарушение порядка! Клеветать на власть? - хрипло гаркнул он, подходя к
балагану. - Ты кто? Где разрешение на действо?
Карл Барба вылез из-за
...Закладка в соц.сетях
