Жанр: Фантастика
Жуга 4. Кукушка
...елое только к рыбе, к другой еде и
к фруктам - красное; запоминай, дуралей, пока я жив и пока ты не пропил мозги,
как этот пьяница Арманд... В подвале три десятка бочек, из них только три
раскупоренные, так ты и среди них путаешься! Чего таращишься, олух? Возьми ещё
кувшин, вон тот, поменьше, и нацеди вина отсюда - это для аббона и его гостей. И
ещё один - солдатам и господину палачу. И крантик закрути у крайней бочки:
капает.
Седой, растрёпанный, носатый и очень сердитый, брат Гельмут наставлял
послушника, которого ему прислали в помощь. С наступлением весны работ в
монастыре прибавилось, учёт припасов сделался настоящей проблемой - что-то надо
было поскорее съесть, другое - перебрать до будущего урожая, а иное и вовсе
выбросить, поелику не пережило зиму и протухло. Монахи простужались, у кого-то
стали кровоточить челюсти, пришлось разбить две бочки - с квашеной капустой и
мочёными яблоками. К тому же теперь в монастыре стоял отряд испанцев, с ними
ведьма и палач. Брат Арманд, на коего, помимо прочего, свалились кормёжка и
присмотр, уже не справлялся. Келарь испросил у аббата помощи и получил на свою
голову недавно принятого конверса Аристида - долговязого тупого глуховатого
подростка с вечно заложенным носом и отвратительной привычкой вычёсывать из
волос засохшие струпья. Всё равно в другом месте пользы от него было как от
козла молока, да и здесь, сказать по правде, парень мало помогал, чаще пытался
что-нибудь стянуть.
В подвале было холодно и сыро, на стенах, бочках и корзинах лежали пыль и
плесень, пахло прокисшим вином, рассолом и крысами. Единственная лампа с маслом
еле разгоняла тьму.
- Капает и капает, - посетовал брат Гельмут. - Как ни зайду, всё время капает,
будто безобразит кто. - Он с подозрением посмотрел на Аристида. - Эй! Ты, часом,
не отхлебывал вина? - Парень помотал головой. - А ну дыхни. Да не туда дыхни,
сюда дыхни... Фу-у... Хм... В самом деле, не отхлёбывал. Странно...
Самолично убедившись, что крантик завёрнут как положено, келарь отослал юнца
перебирать морковь, а сам долго обстукивал бочку с разных сторон в попытке
выяснить, сколько в ней осталось содержимого. Бочка была большая - в полтора
человеческих роста, и толком ему узнать ничего не удалось, что тоже настроения
не прибавило.
Напридумывали ерунды, крантов этих дурацких,- ворчал он. - Не поймёшь теперь,
сколь там вина в нутре осталось; много? мало? То ли дело в старые времена:
откроешь крышку, посветишь свечкой - сразу видно! А что скисало иногда, так тоже
хорошо: скисало, да не пропадало. Опять и уксус лишний закупать не приходилось -
своего хватало. Это пусть миряне у себя в пивных крантики крутят, им понемногу
лить надо, в разные кружки, а нам это дело ни к чему... Эй, ты чем там хрустишь?
- Я... ничем... - Аристид упрятал руки за спину.
- Ничем? А что ты прячешь? А ну, покажь ладони, вошь постельная! Покажь, покажь.
И рукава покажь! Так и знал. Морковь жрёшь. Прямо с землёй. Поганец. Ну-ка, дай
сюда.
- Дык я сгнившую... - заныл послушник. - Я не нарочно, брат Гельмут. Полдня не
жрамши, брюхо подвело. Я... я не буду больше.
Он протянул келарю огрызок. Рука подрагивала. Пальцы у него были мосластые,
длинные, в цыпках, с грязными обгрызенными ногтями. Кожа на них загорела до
смуглой черноты. Послушникам в любой обители приходилось нелегко, но в аббатстве
бернардинцев, где постоянно шла работа по расчистке лесов и обустройству
пастбищ, их буквально заваливали работой. Порой корчевщикам даже ночевать
приходилось в поле или в лесу у костра, Младший персонал монастыря - конверсы -
составляли взятые на воспитание сироты; Аристид был из них. Келарь вдруг подумал
о доминиканце Томасе - другом послушнике, приехавшем в аббатство с инквизитором.
Его ряса тоже была не нова, но сшита из добротной крашеной материи, его вечно
запачканные чернилами ладони были мягкими, как у девушки или ребёнка, а в глазах
светились ум и любопытство, а не забитость и усталость. Где-то в глубине души
брат Гельмут ощутил от этого неудовольствие, можно даже сказать - какую-то
беспричинную злость. Немного удивлённый этим, он долго вертел в руках грязный
морковный пенёк, в основном чтобы скрыть смущение, затем вздохнул и протянул его
обратно.
- Надо же, и впрямь - гнилая. Брось её. Нет, ладно, догрызай.
- А... можно ещё одну?
- Еще одну? - Он поднял бровь. - Ну, ты нагле-ец... Ладно. Возьми вот эту,
маленькую. Эх, молодость, молодость... грехи наши тяжкие...
Бурча себе под нос, брат Гельмут оставил бочку в покое и перебрался к полкам,
где хранились сыры и копчёности, Близоруко поднял лампу повыше, повертел головой
и опять остался недоволен осмотром: повсюду валялся крысиный помёт, а сырные
круги были основательно погрызены.
- Однако же как крысы распоясались. - Он покачал головой. - Негодные твари! Или
это весна на них так действует? Что-то раньше за ними такого не водилось, не
припомню я такого: земли здесь болотистые, крысы их не любят, а тут... Как нагнало
откуда. Не было б чумы...
Дохнуло ветерком, подвальная дверь негромко хлопнула, и келарь обернулся: - Кто
там?
- А? - Из темноты в круг света, словно привидение, просочился брат Арманд. - Это
я. Я это. Звали?
- А, весьма кстати. - Келарь посветил на полки. - Видишь, какие дела? Наведи
здесь порядок, вот тебе помощник - подметите и переложите сыр повыше. И не
вздумайте кусить хотя б один: мои глаза уже не те, но я ещё смогу отличить
людские зубы от крысиных!
- Не извольте беспокоиться.
- Как раз таки изволю. Всё, я ухожу. Вот тебе, Арманд, ключи и лампа. Я потом
приду, проверю.
Для верности ещё разок пересчитав сырные круги, брат Гельмут развернулся в узком
пространстве между полками, мешками и корзинами и вышел вон. Помощник келаря и
послушник остались одни,
Выждав с полминуты, Арманд вразвалочку прошёл до бочек с яблоками, выбрал пару
штук побольше и потвёрже, от одного откусил сам, другое бросил послушнику. Тот
поймал и недоверчиво уставился на яблоко в руке, словно не зная, что с ним
делать.
- Чего скосорылился? - подначил Арманд. - Или не по скусу? Жри давай, не
морщись.
- Так не велено же...
- А ты не говори, что брал, никто и не заметит. Догрызай. И давай работать.
Примерно час, пыхтя и отдуваясь, оба перекладывали сыр и ветчину с одних полок
на другие и укрывали их мешковиной, потом решили сделать передышку и уселись на
мешках с луком, составленных в углу.
- Раз уж аббат послал тебя сюда, благодари бога и учись, - наставлял молодого
монаха брат Арманд. - Не будь дураком, лови момент, смотри, запоминай. А то
келарь - должность хлебная. Вот как загнётся старый Гельмут, как я ему на смену
заступлю, так, может... это... и о тебе не забуду. А? Смекаешь? - Тут он вдруг
согнулся и зашарил под мешками. - Где-то у меня тут... куда же я... А, вот она!
Послушник вытаращил глаза: в руках у брата Арманда была жестяная кружка, помятая
и грязная, но вполне пригодная для дела, - Во! Идём-ка.
Гуськом два прохиндея прошли вдоль бочек и остановились возле крайней. Брат
Арманд подмигнул приятелю, отвернул кран, нацедил вина, сделал добрый глоток и
протянул кружку послушнику:
- На, хлебни разочек.
- Так пахнуть же будет!
- Ничего, лучком закусим - отобьёт. Да и всё равно скоро трапеза, никто не
различит. Пей, дурачина, время идёт.
Аристид наконец решился и, как пловец в холодную воду, погрузился носом в
кружку. Арманд понимающе ухмыльнулся:
- Что, хороша водичка? То-то же, хе-хе... Послушника медленно, но верно развозило.
- А вы... ик!.. Вы всегда тут пьёте? - с пьяной непосредственностью спросил он. -
А то мне брат Гельмут жаловался, что вы кран... ик... Что кто-то краник плохо
закрывает...
- Кэраник? - рассеянно переспросил Арманд, водя взглядом по стенам и догрызая
яблоко. - Эта... Какой краник? Не, парень, это не я. Это он, должно быть, сам
открывается - от сырости или ещё чего-нибудь. А может, Гельмут сам чего
недоглядел или нарочно врёт, тебя пугает... Эх ты: подавился! Дай по спине
похлопаю... Ага. И не пугайся так: это он нынче из себя святошу строит и орёт на
всех, грехи замаливает, а в молодости был о-го-го какой пройдоха - даже в
наёмниках служил, лет десять протазаном отмахал, да и потом, в монастыре,
пожрать был не дурак, и табачком баловался, и пил, как кларикон прости господи.
Ты это... кружку-то отдай. - Он забрал у парня вожделенную посудину и заглянул
внутрь: - Эх ты, всё выжрал! Однако силен ты, братец. Ладно, давай я ещё нацежу.
После второй кружки каменные своды подвала стали казаться послушнику намного
уютнее, нежели раньше, а после третьей даже плесень на стенах и бочках приобрела
какие-то приятные формы и оттенки. Через подвальное окошечко снаружи доносились
приглушённые голоса и бодрое "жик-жик" двуручной пилы. Брат Арманд, как глухарь
на току, заливался вовсю, сбиваясь с французского на латынь, а с латыни - на
фламандский. Подобно брату Гельмуту, он сетовал на крыс, нахваливал вино и
поучал приятеля, как половчее отрезать куски от сыра и после разворачивать
головы надрезами к стенке, чтобы не было заметно. Учение было полезное, что и
говорить, только юноша почти не слушал и думал о своём, в основном - о бараньих
ушах с репой, которые должны были подать к обеду. Взгляд его сделался нечётким,
Смаргивая сон с ресниц, послушник Аристид, как сытый кот, баюкал мрак над
злополучной крайней бочкой, и постепенно ему стало казаться, что темнота в этом
углу как будто идёт пятнами и обретает очертания; а ещё через мгновение он
явственно увидел, что на бочке восседает маленький и очень толстый человечек в
клетчатых штанах, нелепой шляпе и с огромной кружкой в руках, плюс ко всему -
совершенно босой. Под изумлённым взглядом Аристида человечек отхлебнул из
кружки, вытер губы рукавом и в свою очередь уставился на послушника.
- Как тебя звать? - вдруг спросил он. Аристид с перепугу чуть не обмочился.
- А... Аристид... - еле выдавил он и испугался собственного голоса. Сил не было даже
чтоб перекреститься. Он скосил глаза на брата Арманда, но тот как будто ничего
не заметил - как сидел и бубнил себе под нос, так и продолжал сидеть и бубнить,
все больше хмелея.
- Завтра же уходи отсюда, - сказал человечек и снова отхлебнул из кружки.
Почесал голое пузо, скривился, погрозил послушнику пальцем: мол, завтра же,
понял?
И медленно растаял в воздухе.
Пока парнишка размышлял, что это значит и не сказать ли келарю, колокола у них
над головами зазвонили к обедне. Оба засуетились, сгрызли по луковице и
поспешили наверх, таща в руках наполненные кувшины, дверь за ними захлопнулась,
звякнули ключи, и в подвале снова воцарились темнота и тишина.
И только самое чуткое ухо смогло бы различить еле слышный прерывистый звук. То
снова капало вино из крайней бочки.
У каждого времени года особый запах, с этим не поспоришь. Всякий человек
переживал такой момент, когда летом однажды встаёшь поутру, распахиваешь окно
или выходишь прогуляться, и вдруг запах прелых листьев и травы, земли, промокшей
под дождём, и прочая необъяснимая смесь ароматов яснее ясного даёт понять: всё,
лето кончилось, настала осень. Глаза и уши могут обманывать - ещё тепло, ещё не
облетели листья и не собран урожай, но запахи не могут лгать. А после так же, по
внезапной стылости в носу, по запаху твердеющей воды вдруг понимаешь; всё,
теперь конец и осени - зима напоминает о себе. Потом весна придёт, и снова
первым известит о ней не солнце, не ветер и не ласточки, а терпкий запах тающей
смолы, нагретых досок, подсыхающей земли и пробивающейся зелени, а после
наступающее лето щекотнёт в ноздрях полынным ароматом трав, цветов, дорожной
пыли, застоявшейся воды и конского навоза. А потом всё повторится сначала, и
так, наверное, будет раз за разом до тех пор, пока не умрёшь.
А после будет без тебя.
Пыхтя и отдуваясь, Фриц еле поспевал за господином кукольником, поддерживал
мешок и размышлял, что, наверное, и у каждого времени суток есть свой запах, по
которому вот так же безошибочно и просто можно распознать, когда взошло солнце,
когда пора обедать, а когда - ложиться спать. С Утра в окно тянуло туманом и
мочой, креветками и рыбой с рынка, свежим хлебом из пекарен и вонючей копотью от
ворвани, перегоревшей в фонарях. Днём город наполняли запахи пряностей, смолы и
кислых кож из порта, пива и пивного супа, растопленного сала и тележной смазки,
мокрого сукна, навоза, убежавшего молока и торфяного дыма из кухонных труб. Но
вечерний Брюгге пах совсем иначе. Лавки к этому времени уже все закрывались, а
таверны и пивные погребки предлагали горожанам и приезжим знаменитое брюжское
пиво, закуски и неизменную трубочку с добрым амстердамским табачком. Эти запахи
смешивались с перегретым воском и ладаном из церковных врат, с духами проходящих
модников и вертопрахов, с нечистым духом нищих и бродяг, образуя дикую смесь на
грани между ароматом и зловонием. От бесчисленных лотков тянуло раскалённым
маслом для лепёшек koeke-bakke, рыбой, печёными яблоками, подогретым вином,
жареной свининой с перцем, пирогами с цаплей и горячими вафлями, а от каналов -
деревянной гнилью свай, смолой от лодочных бортов, улитками и влажностью
зелёной, зацветающей воды. От стен тянуло старой краской и нагретой штукатуркой,
мостовая пахла мусором: помоями и мылом, а распахнутые окна - подгоревшим
ужином, увядшими настурциями в ящиках, просохшим тюфяком и прочим, прочим,
прочим - всем, чем пахнет город и что никогда не удаётся до конца распознать, но
всегда безошибочно узнаётся.
Фрицу очень хотелось есть. Желудок, приятно озадаченный вчерашним пиршеством,
настойчиво требовал продолжения. Но как раз поесть они и не успели, лишь малышке
Октавии позволили перехватить кусок лепёшки с мёдом и выпить кружку молока.
Перед уходом из гостиницы Карл Барба порывался закупить провизии, но их новый
знакомый отговорил его, оправдываясь нехваткой времени.
- Нет, нет, господин сицилиец, мягко, но решительно сказал он, когда Карл-баас
вознамерился спуститься вниз. - Негоже упускать момент, когда дневная стража уже
устала, а вечерняя ещё не заступила. Вы и так переполошили полгорода. Скорее
собирайтесь и пойдёмте. Берите только самое необходимое: одежду, что на вас, и
кукол. Остальное не нужно.
- Но мои сундуки... полотна, декорации... - запротестовал было Карл Барба.
Йост покачал головой:
- Боюсь, сундуки и ящики придётся бросить здесь. Я поговорил с трактирщицей, она
постарается их сохранить, но если что - не обессудьте.
Карл Барба сел, достал платок и вытер потный лоб. Напряжение минувшего дня
давало о себе знать. В голосе, во взгляде, во всей позе кукольного мастера
сквозила настороженная усталость. Руки его подрагивали.
- Куда вы хотите нас отвести?
- В безопасное место. Не бойтесь, - усмехнулся юноша, заметив нерешительность в
глазах бородача,- я не служу испанцам или их наместникам.
- Вот как? Кому же вы служите?
- Искусству и поэзии, - отрезал он и встал. - И хватит расспросов! Идёмте, а то
может быть поздно.
"Самое необходимое" едва вместилось в два мешка, большой и малый, остальные вещи
пришлось бросить. Оставалось надеяться, что пугливая хозяйка не спалит их в
камине. Теперь все четверо шагали по брусчатке мостовой, пробираясь вдоль
каналов куда-то на восточную окраину города. Поэт вёл их непрямым путём, избегая
площадей и шумных улиц. Откуда-то издалека доносилось хриплое пение,
сопровождаемое глухими ударами барабана. Смотреть по сторонам было некогда,
дома, каналы, узкие кривые переулки - всё перемешалось. Мальчишка давно уже
потерял всякую ориентировку и вряд ли смог бы найти дорогу обратно в гостиницу.
Запоздало вспомнилось, что он так и не удосужился узнать её название. Пузатый
мешок покачивался с такт шагам, Фриц хватал его за углы и пытался поддерживать
снизу. Барабан на длинном ремне при каждом шаге поддавал сзади под коленки.
Отставая назад, забегая вперёд, непоседа Октавия в меру сил старалась держаться
рядом и казалась не столько испуганной, сколько взволнованной, всё время
раскрывала-закрывала свой зонтик. Её платье давно уже высохло, волосы покрыл
чепец, а тополевые башмачки при первой же возможности ей купили новые. Процессия
выглядела странноватой, но не привлекающей внимания - на улицах старого Брюгге
видывали и не такое.
Неизвестность тревожила. Когда они миновали ратушу и кружным путём обогнули
площадь, кукольник не выдержал и снова обратился к их провожатому:
- Куда мы всё-таки идем?
- Я вам сказал уже: в безопасное место, - терпеливо пояснил юноша. Несмотря на
мешок за спиной, шёл он быстро и почти не смотрел по сторонам. - Зачем вам знать
заранее?
- Porca Madonna! Почему бы и не знать?
- Да потому, что если вас поймают стражники, вы можете признаться, где это. А
так - не сможете даже под пыткой.
Фриц при этих его словах слегка похолодел и вслед за бородачом ускорил шаг.
- Но вы не говорили, что ваше убежище находится так далеко.
Йост пожал плечами.
- Водой, наверно, было бы быстрее, - философски сказал он,- если найти толкового
лодочника, конечно. Но мне некогда было искать.
- Что ж вы мне сразу не сказали! - Итальянец остановился, сбросил мешок и
сердито поправил очки. - На лодке мы бы увезли всё сразу, а теперь тащим эти
жалкие два мешка. Разве дела так делаются? Пять минут ничего не решали. Право
слово, я уже начинаю жалеть, что доверился вам.
Поэт остановился тоже. Мешка, однако, с плеч не сбросил.
- Если хотите, можете вернуться. Если вас ещё не ждут в гостинице, наверняка
поймают около. Говорите, на лодке увезли бы всё? А где б вы взяли эту лодку,
позвольте спросить? Наняли канальщика? Так эта братия, - он помахал рукой, -
похуже старых кумушек: через день весь Брюгге будет знать, куда вы поехали. И
всё равно пришлось бы гнать порожняком - нагруженная лодка что жилая баржа,
просто так не развернёшься и не выгребешь. Мы бы добрались до места к середине
ночи, и это в лучшем случае. А в худшем нас бы захватило отливом и утащило в
Звинн. Пришлось бы до утра отсиживаться под каким-нибудь мостом. Вы этого
хотите?
- Всё равно можно было что-нибудь придумать, - не сдавался итальянец. - Я бы сам
мог сесть на вёсла.
- Вы умеете грести, господин кукольник? - едко спросил юноша. Карл-баас
промолчал, и поэт безжалостно закончил; - Так что, берите свой мешок и следуйте
за мной. До этого момента нам везло, будем надеяться, что и дальше будет везти.
Не так уж долго нам осталось. И спрячьте куда-нибудь вашу бороду: уж очень она
приметна.
- Куда ж я её спрячу?
- Да хоть за пазуху...
Вновь потянулись улочки, мосты и набережные каналов, но на сей раз это и впрямь
продолжалось недолго - минут через десять Йост перевёл всю компанию через
очередной мост, спустился вниз по лестнице и постучался в дверь в кривом и
неприметном переулке, где, судя по запахам окалины, кислот и угольного шлака,
размещались какие-то мастерские. Стук, не иначе, был условным, ибо отворили
сразу. Присутствию посторонних тоже не удивились. Видимо, сыграло свою роль то,
что двое из пришедших были детьми, а может, к подобным выходкам со стороны поэта
здесь уже привыкли. Вопросов им, во всяком случае, не задали.
Но задали поэту.
- Йост? - Фриц еле различил в царившей здесь полутьме косматую голову и
кряжистую невысокую фигуру говорившего. - Где ты пропадал? Мы думали, что тебя
схватили или ты опять решил загулять на всю ночь.
- Ни то и ни другое, - отозвался юноша. - Пришлось отвлечься, чтоб помочь вот
этому бородатому господину.
Хозяин подвала смерил взглядом непрошеных гостей, Барба снял шляпу и
раскланялся, но объяснять ничего не стал, предоставив это право поэту.
- Вот как? И в какой помощи нуждался сей... э-э-э... сей достойный господин?
В защите от испанских собак, которым не по вкусу правда и не по зубам весёлый
смех. Я ручаюсь за него. Помоги ему, Проспер, как ты когда-то помог мне.
Собеседник Йоста поглядел на Карла Барбу с интересом:
Так вы что же, сударь, тоже, стало быть, поэт?
- Отчасти, - с достоинством ответил бородач и вновь раскланялся. - Я - кукольных
дел мастер.
- Что? Вы делаете кукол?
- Si. Я даю представления,
- Представления, представления... - задумчиво повторил хозяин подвала. - Какой
только ерундой люди не занимаются... У вас нездешний выговор, господин кукольник.
- Он из Сицилии, - ответил за него Йост.
Это правда, - подтвердил Карл-баас, - я из Неаполя. Моё имя Карло. Карло Барба,
- Странно, что вас занесло в такую даль. Ваши дети, они тоже из Сицилии?
- Это не мои дети.
- Не ваши дети?... - не понял хозяин.
- Мальчик - немец, а девочка местная, - объяснил кукольник. - Они путешествуют
со мной и помогают в представлении.
- Мы помогаем! - пискнула Октавия и запоздало сделала книксен.
- Мы можем заплатить за постой.
Фриц угрюмо молчал, исподлобья оглядывая низкое, захламлённое помещение. Это был
полуподвал, в котором помещалась кузница или что-то подобное. В углу тлел очаг,
рядом находились мехи, чуть дальше - наковальня, кадка и корыто для воды, пара
верстаков, У стенки громоздились железки. Помимо Проспера здесь был ещё какой-то
парень - он стоял сейчас у наковальни, стучал молотком и не очень-то
прислушивался к разговору.
Колокола в церквах зазвонили к вечерне. За маленьким окошком быстро темнело.
- Хорошо, - сказал наконец кузнец. - Пусть остаются до утра, а там мы что-нибудь
придумаем. Если твой бородатый друг не может помочь, пусть не мешает. Отведи их
наверх, пусть перекусят и ложатся спать в твоей комнате, а сам спускайся сюда. В
шкафу на кухне хлеб, вино и холодная печёнка.
- Я тоже голоден, - запротестовал Йост.
- Перекусишь и спускайся - у нас полно работы. Нужно починить двадцать аркебуз,
перековать три десятка наконечников для копий, отлить полторы тысячи пуль.
Скучать не придётся. Всё, проваливай, мы и так не успеваем. Одна нога здесь,
другая там.
- Сколько я вам должен? - спросил кукольник.
- Нисколько, - ответил кузнец.
С этими словами он вернулся к наковальне и взялся за молоток.
В противоположном от входа углу кузницы отыскалась узенькая деревянная лестница
наверх. Вслед за Йостом гости поднялись на второй этаж, где поели и стали
располагаться ко сну.
Проспер кузнец, отхлебывая из кружки, заговорил поэт, когда с трапезой было
покончено. - Днём он куёт заказы для аристократов и богатых бюргеров - каминные
решётки, ворота, флюгера, а ночью - алебарды, аркебузы и самострелы для армии
повстанцев. Поэтому он спит только по утрам. А я ему помогаю. В штормовые ночи,
когда трусливые испанцы сидят на берегу и сосут подогретое вино, морские гёзы
тайно пробираются в город и перевозят оружие на своих лодках на большие корабли.
- Зачем вы это мне рассказываете? - сонным голосом спрашивал Карл-баас. - Ещё
недавно вы не хотели мне даже сказать, куда мы идём, а теперь выдаёте такие
тайны... Что если я шпион короля? Италия и Испания находятся не так уж далеко друг
от друга.
- Бросьте, сударь. Бросьте. Надо быть очень хитрым Шпионом, чтобы таскать с
собой детей и при этом ещё что-то разнюхивать, господин Барба. Да и что такого
может вызнать кукольник? Сказать народу - да, но вот услышать... Я к вам
присматривался с того дня, как вы приплыли в город. Вы не занимаетесь ничем
таким - это было бы слишком рискованно, даже опасно. Дети подмечают всё и не
умеют молчать. Но вы, вы - будете молчать. Мы поможем вам выбраться из Брюгге,
но в обмен на некоторые услуги.
- Услуги? Какие услуги?
Йост покосился на Октавию и Фрица,
- Мы поговорим об этом завтра, - сказал он, вставая.
- А если я не соглашусь?
- Тогда вы тем более будете молчать. Только причина молчания будет уже другая.
На это кукольник ничего не ответил.
Мешки и прочее имущество свалили у окна. Кровать была одна, и довольно узкая,
втроём на ней можно было расположиться лишь с большими неудобствами. Кукольник,
впрочем, почему-то не лёг, заместо этого перебросился парой слов с Йостом, тот
кивнул, и итальянец принялся шарить в мешках, Он копался там, ворчал себе в
бороду и что-то с треском обрывал, пока не вытащил занавес, старый дорожный плащ
и ворох непонятных тряпок.
- Пьеро или Коломбина? - нерешительно пробормотал он про себя и вдруг окликнул:
- Октавия! Пьеро или Коломбину?
- Что? - пискнула девочка.
- Пьеро или Коломбину? Выбирай.
- Коломб... ой, нет, лучше пусть будет Пьеро. А зачем? Но бородач уже направился к
ребятам.
- Ну-ка, слушайте меня, вы, stupido bambini, - строгим голосом сказал он. - Вам
придётся сейчас ночевать одним. Si. Я, наверное, пойду спать вниз: здесь всё
равно нет места для троих. Заодно узнаю, что тут затевается. Может, помогу в
кузне - денег они с нас брать не хотят, а я не люблю оставаться кому-нибудь
обязанным. Догадываюсь, что вам может стать страшно, но придётся потерпеть.
Никуда не ходить! Вот, возьми, малышка. - Он протянул Октавии ком тряпок,
оказавшийся куклой Пьеро в помятом белом балахоне. (Октавия охнула.) Только не
сломай! - предупредил кукольник. - Не скоро нам, наверное, придётся снова
выступать, а нитки я приделаю в две минуты.
- Я не сломаю! - заверила его девочка, вцепившись в куклу, как клещ в корову. -
Я ни за что его не сломаю!
- Так вы идёте или нет? - нетерпеливо позвал от дверей Йост.
- Уже иду! - Он снова повернулся к детям, нахмурился и погрозил пальцем. -
Ведите себя хорошо. Si?
- Си, си... - устало подтвердил Фриц. Глаза его слипались.
Фриц к этому времени уже мало что соображал. Бурные события прошедшего дня, вся
эта суета и беготня измотали его вконец, а еда и тёплая постель довершили дело.
Донимали блохи. Он не уснул, но впал в какой-то полусон. Так и лежал, изредка
через силу отвечая на вопросы девочки, которая, казалось, и не думала засыпать.
Совсем ещё ребёнок, она быстро уставала, но так же быстро набиралась сил, и у
неё было достаточно времени для игр, расспросов, болтовни и поисков своей
звезды. Фриц ей завидовал и злился на неё, одёргивал извечным, взрослым якобы
"Да спи ты наконец!", но в итоге и девчонку не унял, и сам уснуть не смог. В
принципе он понимал, что болтовня
...Закладка в соц.сетях
