Жанр: Фантастика
Жуга 4. Кукушка
... него лезвие. Спрячь нож и
перестань чуть что за него хвататься. Я тебе не враг.
- Dam, - в сердцах сказала Зерги, - ты всё-таки настоящий козёл. Что мне другие?
У меня с ними нет проблем. Но ты и со святым угодником сумеешь поссориться.
- Да? - Рутгер поднял бровь. - Да? А кто начала? Что? Что? Ах ты...
Арбалетчица, казалось, не могла найти слов, но тут как Раз послышались шаги,
дверь открылась, и в дверном проёме нарисовался обширный силуэт господина
Андерсона. Он Шагнул было внутрь, но потянул носом и замер на пороге. С
подозрением оглядел обоих.
- Что у вас стряслось? - спросил он вместо приветствия.
- Убежало молоко, - как можно мягче ответил Рутгер.
- Да! - не без вызова подтвердила Зерги, вскинула голову и дунула на чёлку. Нож
у неё из руки исчез, как по волшебству.
- Вот как? - рассеянно ответил Андерсон. - Правдоподобно...
И сразу потерял к ним интерес.
Зерги с Рутгером переглянулись. Зерги скорчила гримасу, Рутгер пожал плечами.
Снаружи топали копыта, гремел какими-то железками Матиас. Через минуту обе
створки ворот отворились, и в амбар потянуло холодом. Пополз туман. Арбалетчица
подобрала башмаки и стала обуваться. Господин Андерсон тем временем без слов
прошёл к костру и протянул ладони к огню.
- Помогите Матиасу распрячь коней, - через плечо распорядился он. - И готовьтесь
завтра с утра ехать. Мы нашли её.
- Э-э... - начал было Рутгер, но через мгновение до него дошёл смысл сказанного. -
Нашли кого? - спросил он.
- После, - устало сказал Андерсон. - Всё - после.
Он сказал это и вновь зачем-то вышел. Рутгер задумчиво посмотрел ему вслед и
тоже направился на двор. Какие-то другие мысли занимали его полностью.
- Послушай, Зерги, - тихо позвал он, когда вернулся, ведя в поводу лошадей. -
Ну, я - понятно, без волшебного таланта, это ты мне доходчиво объяснила, чёрт со
мной... А у него есть колдовской дар?
- У кого? У Андерсона? - Девушка перехватила поводья и в свою очередь покосилась
на распахнутые ворота. Скривилась, плюнула в костёр. - Не знаю, призналась она.-
Мне как-то на это наплевать. Платит честно, говорит по-человечески, не рявкает,
и ладно. Дворяне... - хмыкнула она. - До этого дня я близко сталкивалась с двумя
или тремя из них, и все трое обошлись со мной как с последним дерьмом. Так что я
об этом как-то не задумываюсь. А что?
"Врёт, подумал Рутгер, не сводя с её затылка пристального взгляда. - Точно врёт.
Задумывалась, факт..."
Вслух он ничего не сказал.
Пока они в сосредоточенном молчании обтирали скакунов, Рутгер подумал, что им
обоим было бы неплохо научиться считаться с мнением друг друга.
- А те трое... - спросил он, - ну, дворяне, о которых ты сказала... что это были за
люди?
- Были да сплыли. Забудь.
- С ними что-то случилось?
- Ничего хорошего, - ответила Зерги, орудуя скребницей. - Я их убила.
"Левой, правой, левой, правой... Умный в гору не пойдёт, умный гору... обойдёт..."
Тропинка была очень удобная для бега - ни хлещущих по глазам веток, свисающих
сверху, ни корней, торчащих из земли: один неширокий ручей, как раз на полпути,
и ровно столько спусков и подъёмов, чтобы по-здоровому устать и не измотаться.
Идеальная дорожка для разминки по утрам и вечерам. Самое странное, что, несмотря
на все годы или века без присмотра, она не заросла. Сюда исправно падали листва
и хвоя, но молодая поросль не тронула утоптанную землю, только кое-где
пробивались редкие травинки.
...Левой, правой, левой, правой, уверенно и ровно: два шага - вдох, два шага -
выдох. Мышцы разогрелись, рубашка прилипла к спине, от сырого воздуха щекотно в
носу. Деревья и кусты проносятся мимо, взгляд едва успевает выхватить отдельные
подробности - распустившуюся ветку, прошлогоднее упавшее гнездо, торчащий из
земли валун... Левой, правой, левой, правой...
Травник бежал по старому лесу.
Когда бежишь без определённой цели не для того, чтоб убежать или догнать, а
просто так, для пользы тела, голова начинает работать как бы сама по себе. Глаза
сами смотрят, куда направить бег, нога сама привычно нащупывает путь, и мысли
возникают ниоткуда, бьются, вертятся внутри, как горох в погремушке, и так же в
никуда пропадают. Если пропадают, конечно... А то бывает, что одна иль две
застрянут, и тогда поневоле начнёшь раздумывать над ними, рискуя подвернуть ногу
и грохнуться. В такие моменты лучше всего начать твердить какое-нибудь слово или
имя или лучше - напевать какую-либо надоедливую песенку. Хотя случается, что вот
такая "беговая" мысль оказывается важной.
"Левой, правой, левой, правой... Умный в гору... Яд и пламя, это не мысли, это
какие-то кости в кузове..."
Жуга бежал налегке, меч брать не имело смысла: здесь по-прежнему не было зверей
(по крайней мере, крупных), хотя откуда-то прилетели птицы. Всё подтверждало то,
что вырваться отсюда можно, ведь если есть вход, значит, есть и выход. Летать,
однако, травник не умел. Видно, правду говорят: "От сумы да от тюрьмы не
зарекайся". Сколько Телли и Высокий ни играли с травником в загадки, сколько ни
предупреждали его об опасности, он по-прежнему пытался вырваться отсюда, но не
видел выхода и оставался пленником. Порой накатывали видения - как остатки
старого умения видеть мир, - накатывали и тут же пропадали. Да и были они
мутными, нечёткими, развилок было слишком много. Жуга подумывал, не вырезать ли
руны, вдруг что прояснится, только руки не дошли. Он обследовал все башни и
подземные ходы, все закоулки старой цитадели, никакого выхода не нашёл и
постепенно уверился, что ищет не там. В конце концов, элементарный здравый смысл
подсказывал, что, если выхода нет внутри, есть смысл поискать его снаружи.
Однако и здесь его поджидала неудача. Зато как поиски в замке когда-то привели
его в тренировочный зал, так и поиски в лесу открыли для него эту тропу, и
теперь, разминки ради, травник утром и вечером бегал вокруг крепости. Бегал - и
не мог избавиться от странного ощущения, будто старые деревья-башни меланхолично
наблюдают за его пробежкой, смотрят ему в спину чёрными глазками бойниц и
окошек. В мире людей он не придал бы этому значения, но в этом странном месте не
так-то просто было разобраться, что на самом деле есть, а что - игра
воображения. Так и сейчас. Он бежал, прислушивался к своим ощущениям и старался
не думать, твердил старую пословицу. Прежняя лёгкость движений возвращалась
медленно. Болела грудь, простреленная пулей, вновь напоминало раненное в юности
колено. И всё равно после таких пробежек становилось легче и немного спокойнее.
"Левой, правой... Умный в гору... Кости в кузове... Лягушонка в коробчонке..."
Мысли упрямо и настырно лезли в голову.
Если замок, как сказал Единорог, сам управляет всем вокруг, следит и всё такое
прочее, тогда понятно, почему здесь всё остаётся неизменным. Но всё равно
оставались вопросы. "Сам замок - неразумен, это наблюдатель и слуга", - сказал
тогда Высокий. Но слуга, он же тоже управляет домом не вслепую! С человеком
сразу ясно, как договориться, - вот лицо, вот голова, вот уши, вот глаза. Скажи
что надо - он услышит. Дальше как получится, но хотя бы ясно, с чего начинать... А
здесь с кем говорить? Ведь не со стенами же... Или всё-таки со стенами? Как отдать
приказ, кому высказать просьбу? Да и что просить? "Дяденька, пустите меня, я
слово волшебное знаю: "пожалуйста"!" Жуга криво усмехнулся своим мыслям,
перескочил через ручей, заскользил, потерял равновесие, шлёпнулся на задницу и
мысленно выругался. Ну Тил, ну хитрюга. Нет, чтоб сказать напрямую, поди, мол,
туда и туда...
А может, это всё нарочно, и прав Единорог, что всякое неосторожное вмешательство
разрушит барьер, отрезавший Крепость С Белыми Валами от остального мира... И
кстати, что это за "белые валы"?
Жуга поднялся и оглянулся - он как раз огибал замок с запада, тропа пошла в
гору, и снова ему показалось, что крепость наблюдает за ним. Он двинулся дальше,
и через минуту тропинка вывела травника на косогор, а оттуда - на вершину
небольшого, поросшего лесом холма. Там он остановился и некоторое время
оглядывал окрестности.
Вид отсюда открывался изумительный. Деревья росли реже, в основном это были
сосны или что-то, на них похожее; высокие, с тонкими стволами, они не
загораживали обзор, давая простор воздуху и свету. До самых скал повсюду
колыхались только зелёные (а для травника - серые) волны леса, серые (на самом
деле серые) извивы реки, серые скалы, серое небо и белые, как кости, башни
замка. Отсюда хорошо были видны угловая башня, немного стен и громада старой
цитадели. Обычно Жуга вбегал на гору и сразу же, без промедления и остановки,
бежал вниз, дальше. Этот второй спуск, в отличие от первого, был приятный, не
крутой, не глинистый; отдыхать перед ним не имело смысла. Но сегодня всё шло
как-то не так. И вокруг никого. Даже птицы не поют.
- Эй! - во всё горло крикнул он и замахал руками. - Э-эй!!!
Из чащи за его спиной взлетела сорока, застрекотала и исчезла в ветвях. Другого
ответа, естественно, не последовало. Травник вздрогнул, снова огляделся и
поёжился. Провёл рукой по волосам. В этот миг бессмысленного одиночества он
неожиданно остро осознал, где находится и что с ним приключилось.
- Где же у тебя голова? - задумчиво пробормотал он. - А?
Он развернулся и шагом, прихрамывая, двинулся в сторону от тропы, туда, где под
большим деревом зеленела ровная поляна. Настроение так себе - ноги промокли,
спина в мокрой глине. Он попробовал ногой землю и проделал несколько упражнений.
Малость полегчало.
Над головой раскинуло ветви старое толстое дерево с побелевшей от времени корой.
Чем-то это дерево напомнило Жуге ту древнюю сосну возле заброшенного рудника.
Жуга сделал в памяти ещё одну пометку, решив на будущее приходить сюда
разминаться, вытер пот, облюбовал просохший пятачок земли возле корней и уселся
там передохнуть. Вытер руки, сдёрнул тесёмку с волос и перевязал их заново.
Голова чесалась. Налетевший порыв ветра запутался в ветвях и в волосах, листва
над головой встревожено зашумела. Пара-тройка молодых листочков слетели на
колени травнику; Жуга совершенно бездумно смахнул их на землю, но тут же
заинтересованно нагнулся, подобрал и поднёс к лицу. Размял в руках, принюхался и
удивлённо поднял бровь.
Листья казались какими-то знакомыми. Толстые, глянцевитые, с ровными краями, не
широкие, не узкие, они не походили ни на одно известное ему растение, и тем не
менее Жуга не мог избавиться от ощущения, что он их где-то видел. Глаз на это
дело у него был намётанный, да и на память он пока не жаловался. Впрочем,
подумалось ему, мало ли на свете листьев и деревьев! Всех не упомнишь. Должно
быть, где-то на рисунке или в засушенном виде они ему и попадались, может, у
Цезальпина или Авиценны, но в свежем виде - вряд ли. Хотя... этот запах...
- Да что за чёрт...
Он закрыл глаза, сосредоточился и ещё раз вдохнул этот терпкий, чуть
холодноватый аромат размятых листьев, вдохнул так глубоко, что заболела грудь. И
в следующую секунду как пробило: Телли, комната в одной из башен замка эльфов,
серый полумрак, эльфийская еда на столе и стены... стены и Единорог...
"Если хочешь, можешь объесть вот эти веточки. Листья очень даже съедобны. Похожи
на капусту, только пахнут как..."
Яд и пламя!
От неожиданности он дёрнулся так, что стукнулся затылком. Открыл глаза,
обернулся резко и порывисто. Поднял взгляд.
Определённо, это дерево было сродни живым крепостным башням, теперь это было
совершенно ясно, оставалось только удивляться, как он не заметил этого раньше.
Впрочем, для этого надо было как минимум остановиться и уйти с тропы.
- Далековато, - признал травник, когда смерил взглядом расстояние от замка до
холма. - То ли башня не вросла, то ли ещё что. Да и не похоже на башню - дерево
как дерево. Может, семя ветром занесло? Что они здесь Думали вырастить? Гм... Надо
Телли спросить - вдруг знает. Эх, на плоды б посмотреть, на семена! Глядишь,
когда уйти придётся, прихватил бы парочку - вдруг прижились бы... Да что за
ерунда: болтаю и болтаю! - вдруг рассердился он на себя. - Это, наверное, от
одиночества. Дурацкая привычка...
Жуга поднялся и осторожно провёл ладонью по стволу. Последние сомнения
развеялись: те же листья, только малость покрупнее, та же беловатая и
неподатливая кора с тонким и запутанным узором, похожим на переплетение рун,
такая же узловатая древесина, твёрдая и вместе с тем послушная ножу, не дающая
сколов, с очень странной фактурой, напоминающей ясень. Интересно, сколько бы
дали торговцы за такую древесину? Наверное, немало. Не раз и не два за время
проживания в замке Жуга собирался исследовать кору белых башен на предмет
лечебных свойств, но всякий раз не хватало либо времени, либо сил, либо ещё
чего-нибудь (например, огня или посудины для перегонки). Да и кора встречалась в
основном сухая и закаменевшая. А здесь...
Сердце колотилось. Взволнованный открытием, сжимая в горсти опавшие листья, Жуга
поднялся, запрокинул голову и отступил, чтоб рассмотреть дерево получше. Ну
точно, так и есть: одна порода. Даже дупла - такие же зрачки с янтарным блеском,
словно окна в старой цитадели.
- Ишь, бельма пялит...
Он даже усмехнулся своим мыслям, вынул нож... А через мгновение, холодея сердцем,
понял, что это и в самом деле не дупла, а глаза. И дерево уже минут десять его
рассматривает.
- Вот же зараза, а! - выругался на грубом фламандском кузнец и встал с колен. -
Не подходят.
Брат Себастьян покачал головой и укоризненно нахмурил брови:
- Брат Жеан, не ругайтесь.
- Простите, брат. Не сдержался.
- Советую сдерживаться. Монаху не пристало браниться, тем паче на вульгарном
наречии - этим он подаёт дурной пример остальной братии и мирянам.
- Да, отец Себастьян. Спасибо, отец Себастьян. - Брат Себастьян.
Доминиканец благосклонно кивнул, спрятал руки в рукава рясы и прислонился к
стене, молча пережидая внезапную заминку. Здесь, в подвале с земляным полом,
несмотря на близость пышущей жаровни, было холодно.
Все кузнецы немного язычники. Что поделать - работа провоцирует. Раскалённое
железо, угли, жаркие потоки воздуха от пышущих мехов - не мастерская, ад в
миниатюре. От Вулкана и Гефеста, кои тоже были кузнецами, и до наших дней за
ними тянется вереница самых странных слухов. В настоящих кузницах всегда темно -
чтоб было видно побежалость на металле, но для простого человека это значит
только то, что кузнец предпочитает тьму. С огнём он завсегда на "ты", а отличить
святое, очищающее пламя от инфернального огня может не каждый духовник, не
говоря уже о мирянах - те вообще не делают меж ними разницы...
- Руки ей свободными оставьте, - заметил Золтан, невозмутимо стоявший у жаровни.
- Это необходимо.
Брат Жеан повернулся к нему:
- Господин палач, а почему вы сами этого не сделаете? Золтан возмущённо фыркнул.
- Я не знать заранее, какой инструмент потребен, чтобы с собой возить, - сказал
он. - В любой приличной тюрьме всегда свой кузнец имеется. Ich bin eine Henker -
я есть экзекутор. Не кузнец. Поэтому у меня в багаже ни оков, ни колодок, ни
"дочки мытаря" нет. So,- с ударением закончил он. - Так, да.
И вздёрнул нос.
Золтан и врал, и не врал - было в хозяйстве треклятого Мисбаха и то, и другое, и
третье. Только всё это Хагг побросал в первый попавшийся мельничный пруд в
надежде хоть как-то облегчить девчонке будущий побег, а упомянутую "дочку
мытаря", или "cigogna", как её называли по-испански, - приспособление воистину
дьявольское, - вообще разворотил перед тем на отдельные полосы от греха
подальше. Но с другой стороны, какой палач не соорудит из подручных средств
какие-нибудь простенькие колодки? Любой соорудит. Так что объяснение прозвучало
не очень убедительно. Оставалось держать марку и надеяться, что монахи поверят.
Кузнец обители, брат Жеан, был молод - ему едва минуло двадцать. Ещё недавно он
был на подхвате у брата Августина - старого мастера, так некстати захворавшего и
почившего за две недели до приезда инквизитора. Низкорослый, рыхловатый,
кругленький, он мало походил на бернардинца и ещё меньше - на кузнеца, и только
руки - крепкие, в мозолях, с пятнышками от ожогов выдавали его принадлежность к
этой профессии. С хозяйственными нуждами монастыря брат Жеан справлялся -
доминиканец хоть сейчас готов был спорить, что из рук его выходят вполне
пристойные топоры, мотыги, лемехи и прочие предметы, для изготовления которых в
основном потребна сила. Перед более тонкой работой брат Жеан пасовал.
Монастырская тюрьма была не слишком строгой в плане содержания пленников, это
всё-таки была обитель добрых бернардинцев, а не застенок in-pace для ведьм, но
кандалы нашлись и здесь, исправные, хотя и ржавые. Вот только пленнице они
оказались велики. Рассчитанные на взрослого мужчину, браслеты спадали с тонких
девичьих лодыжек. По совету альгвазилов брат Жеан попытался ей примерить на ноги
ручные кандалы и тоже потерпел неудачу - те были малы, и цепь у них была
короткой.
- Придётся переделывать, - неловко сказал монах, выпрямляясь и старательно
отводя глаза, чтоб не смотреть на пленницу.
- Сколько это займёт времени? - спросил брат Себастьян. В его голосе не было
недовольства, разве только лёгкая досада. - До конца обедни справитесь?
- Не знаю, отче. - Брат Жеан покачал головой. - Никогда такими штуками не
занимался. Коней подковывал, бочки клепал, а кандалы не приходилось. - Он
задумчиво взвесил на руке цепи и потёр ладонью подбородок. - Может быть,
управлюсь. А может, и нет. Здесь петли, надо будет переделать ушки на браслетах,
пробить дырки для заклёпок, взять новую цепь...
- Так возьмите! раздражённо сказал инквизитор. - Я выхлопочу для вас у аббона
разрешение не быть на полуденной молитве и на трёх часах, скажу, чтобы вам
выделили в помощь пару конверсов... Процесс не должен останавливаться из-за таких
мелочей! Постарайтесь управиться.
- Я постараюсь, отец Себастьян.
- Брат Себастьян, - мягко поправил его инквизитор.
При этих словах девица на скамье подняла голову и долгое мгновение смотрела на
испанского священника, будто хотела запомнить его как следует, а после снова
отвернулась.
Кузнец достал верёвку, снял с девушки мерку и удалился. Просторней в комнате,
однако, не стало: здесь были ещё двое стражников возле двери, палач с
помощником, брат Себастьян и Томас в качестве писца. Ну и, конечно, девушка.
Юная пленница, поникнув головой, сидела на скамейке, отворачивалась и прятала
лицо под волосами. Бритоголовый экзекутор уже связал ей руки за спиной и теперь
стоял рядом, сложив руки на груди и ожидая приказаний. Корсет на девушке был
расшнурован, юбки подняты, являя взорам собравшихся грязноватые колени и лодыжки
- перед процедурой дознавания её заставили встать ни свет ни заря и всё утро
молиться.
Все молчали и не двигались. Родригес мусолил табачную жвачку.
Уложения предписывали содержать подозреваемых в ведьмовстве женщин в строгости и
всевозможным образом ограничивать их, вплоть до ferrum, et fossam, et furcas,
cum alliis libertatibus[54 - Железо, яма, колодки и другие методы лишения
свободы (лат.)]. Небрежности не допускались, хотя степень и способы этих
ограничений почти всегда оставлялись на усмотрение инквизитора. Но перед
допросом узницу всяко надлежало подготовить. И вот неожиданное препятствие
грозило спутать все планы.
- Что ж, - наконец решил брат Себастьян, - будем надеяться, брат Жеан справится.
А не успеет - обойдёмся так. Не вижу смысла переносить процесс. Я пойду
предупрежу собравшихся, что начало слегка задержится. А вы пока продолжайте без
меня, господин Мисбах.
- Слушаюсь, святой отец,- поклонился он и ткнул пленницу в плечо. - Встать!
Девушка не без труда повиновалась - связанные руки не давали ей нормально
выпрямиться. Холодные, очень жёсткие пальцы палача не грубо, но уверенно
высвободили её из корсета и распустили узел на запястьях. Платье бесформенной
грудой упало к ногам, через миг за ним последовала рубашка.
Доминиканец Томас избегал впрямую смотреть на женщину и, как предписывал устав
его ордена, послушно таращился вниз, на носки своих башмаков. Стражники же с
интересом наблюдали за процессом раздевания. Ялка сжалась, попыталась
повернуться боком, хоть как-то прикрыть наготу, но палач не дал ей этого
сделать, снова связал ей запястья, уже спереди, и толкнул обратно на лавку.
Холод от стен теперь пробирал её насквозь.
- Иоганн, лампу! - услышала она. - И здесь пока стой. Если будет брыкаться, за
ноги её подержишь.
Толстяк-помощник выступил из дальнего угла и протянул фонарь; лицо его блестело
от пота. Экзекутор наклонился и навис над девушкой, как согнутое старое дерево,
высматривая родинки и пятна. Сунул что-то ей в руку.
- Возьми и перед собой держи. И да смилуется над тобой Господь.
Ялка вцепилась в скользкую от пота деревяшку. Это оказался крест.
Судя по тому, как уверенно действовал "мастер Людгер", проделывать всё это ему
было не впервой. Несмотря на это, Ялке было страшно и невыносимо стыдно. Если бы
она сейчас не знала, что под маской Людгера Мисбаха прячется тот самый Золтан
Хагг, она не усомнилась бы, что это и есть настоящий Мисбах. Да и кто такой, в
сущности, Золтан? Тоже палач...
Хагг тем временем что-то увидел и протянул за спину - Иглу!
Началось! Она похолодела. Родимых пятнышек у Ялки было много, хотя только одна,
на шее, беспокоила её всерьёз. Помнится, ещё в далёком детстве тётка Катлина
пугала её россказнями, что в аду, после смерти, всех грешниц опустят в кипящее
масло по верхнюю родинку, и, стало быть, кипеть ей по самую шею. Оставалось
только радоваться, что у неё нет пятен на лице. Иначе каждая отметина...
- Ай-й!..
Игла вошла неглубоко, но ей показалось - достала до кости. Между лопаток тёплой
струйкой потекла кровь. Бурча себе под нос, палач исследовал её тело дюйм за
дюймом, неизменно втыкая свою распроклятую иглу в любое подозрительное место.
При новых уколах она уже не кричала, только вздрагивала, стонала и сосала
воздух, каменея телом. Верёвки врезались в кожу. Наконец палач добрался до шеи
девушки, но, убедившись, что пятно там самое обычное и так же кровоточит при
уколе, успокоился и отложил свой инструмент. Ялка осталась сидеть, дрожа, вся в
поту и кровавых потёках. Мыслей не было, в голове только непонятный шум. Хагг
просил потерпеть, думала она. Хагг уговаривал её тогда терпеть... А ведь пытки
даже ещё не начинались. Прошло уже, наверное, никак не меньше часа. Ей
захотелось пить. Затишье тянулось подозрительно долго. Золтан за её спиной с
холодным звяканьем перебирал инструменты. Она подняла глаза и вдруг увидела
бритву. Дыхание у неё перехватило, горло сдавил спазм, но убивать её пока не
собирались. Обстоятельно, не торопясь, как будто стриг овцу, Хагг сбрил ей
полностью все волосы на теле, затем его рука легла ей на затылок. Лезвие всухую
заскребло по коже. Макушке сделалось холодно.
- Не надо... - прошептала она. Полголовы уже было обрито. - Прошу вас: не надо...
- Замолчи, а то кляп вставлю.
Прядь за прядью её длинные, тёмно-каштановые волосы падали на пол. Ялка смотрела
на эту груду пустым, бессмысленным взглядом и моргала. Последняя преграда,
дарованная богом женщине, рушилась. По щекам её катились слёзы. Через несколько
минут всё было кончено - в холодной комнате, перед пятерыми вооружёнными
мужчинами, сжимая крест, сидела и смотрела в пол нагая, перемазанная кровью
девушка со связанными руками. На исхудавшем теле выпирал живот. Все волосы с
головы исчезли, открыв взорам хрупкую шею, испуганные глаза и тонкие, нежные,
почти ещё детские уши. К этому моменту Ялка уже перестала связно думать,
перестала воспринимать действительность. Она была как пьяная. Мир разделился,
боль и стыд поставили барьер меж ней и окружающими, а в голове крутилась только
одна мысль: это не я, это-не-я, этонеяэтонея...
Но это была она. Чуда не случилось.
А безжалостные пальцы вновь ощупывали её, поднимали ей руки, трогали и
поворачивали голову, отгибали уши, разжимали зубы... Затем верёвки у неё на руках
опять ослабли и упали, она подняла взгляд и увидела Золтана, протягивавшего ей
какую-то скомканную тряпку.
- Одеваться.
В глазах двоилось от слёз. Руки затекли и ничего не держали. С трудом двигая
непослушными пальцами и обдирая кожу в кровь, она торопливо натянула через
голову грубую волосяную хламиду, больше похожую на мешок с тремя дырками. Та
едва доставала до колен, была влажной и пахла мышами. Ужасно, но всё-таки лучше,
чем ничего. Прежде чем девушка успела сделать что-нибудь ещё - потрогать голову
или хотя бы утереть лицо, палач снова свёл ей руки за спиной и связал двойным
констриктором. Подтолкнул к Томасу. Тот побледнел, но остался на месте.
- Я никакой ведьминский знак у неё не находить, - подняв свой выдающийся нос и
глядя молодому монаху в глаза, холодно произнёс Людгер, он же Золтан. - Прошу
записать.
- Vive Dios! - облегчённо выдохнул Родригес от дверей и тотчас умолк, будто
сказал что-то неприличное, и сделал вид, что занят своей алебардой.
Все оглянулись на него, но ничего не сказали. Монастырский колокол пробил
сексты. Был почти полдень. Томас гулко сглотнул.
- Мне... я, пожалуй, к-к... кликну брата Себастьяна.
Золтан пожал плечами, стёр кровь с пыточной иглы и спрятал её в кожаный чехол.
- Вы - монах, - сказал он. - Я думаю, вы лучше знать, что дальше делать.
Томас посмотрел на Ялку (та стояла неподвижно и не поднимала глаз), на палача,
на стражников, опять на девушку, наконец решился и что-то торопливо стал
записывать на пергаменте.
- Да, - сказал он, - Да, да...
Перо тряслось, чернила брызгали, но вскоре парнишка овладел собой, и последние
строчки уже были вполне различимыми.
- Извольте расписаться... мастер Людгер...
Золтан поставил подпись. Томас посыпал пергамент песком, стряхнул лишние
песчинки и обернулся к стражникам:
- П-препроводите... арестованную... - Он запнулся и в нерешительности посмотрел на
девушку.- Арестованную...- повторил он.
Та стояла и смотрела на него. Глаза в глаза.
Молодой монах почувств
...Закладка в соц.сетях
