Жанр: Фантастика
Жуга 4. Кукушка
... Жуга. - В двух словах не объяснишь, а у меня
мало времени. У меня есть несколько дней, может, неделя, а после всё может
лететь в тартарары. Ладно, не важно, речь не об этом. Для начала мне нужно
выбраться из монастыря.
- Это будет трудно, - признал Хагг. - Разве что сейчас, пока не кончился
переполох.
- Понадобятся припасы. И какая-нибудь одежда.
- Если хочешь отыскать кого-то или спрятаться, тебя ничто не защитит лучше, чем
одежда монаха, а она и так на тебе, - рассудительно ответил Хагг. - Что до
припасов... смею думать, я в хороших отношениях с келарем и он мне позволит взять
чего-нибудь в дорогу.
Он говорил, а сам пытался рассмотреть Жугу при скудном освещении. По сравнению с
тем, каким он его помнил, травник сильно изменился. Теперь, когда они стояли
рядом, прежде всего бросалась в глаза бледность кожи, словно он всё это время
жил во тьме или в каком-то месте, где не светит солнце. Как и у всех рыжих, его
кожа быстро теряла загар. Он оброс и похудел и снова стал хромать, левая щека
сочилась сукровицей свежего ожога, волосы над ухом были сожжены, но Жуга будто
не чувствовал боли, наоборот, его переполняла жажда действия, какая-то дурная,
давящая, дикая энергия, как в часах, где завели пружину и переборщили. С него
ещё не спали возбуждение и злость недавней драки, он двигался порывисто, даже не
мог стоять на месте - притоптывал, чесал вихры, хрустел и щёлкал пальцами,
вскидывал голову на каждый шорох. Глаза его блестели как стеклянные, он почти не
моргал. Скажи кто Золтану сейчас, что травник проглотил все свои зелья разом, он
бы не очень удивился.
- Паршиво выгляжу? - спросил Жуга, словно прочитав мысли друга.
Золтан вздрогнул.
- Да уж, - признал он. - Что с тобой стряслось? Ты болен?
- Нет.
Хагг поднял бровь:
- Тогда зачем тебе неделя? Что случится через неделю?
- Много чего может случиться, - уклончиво сказал Жуга. - Помнишь трёх детей,
которые мышата?
- Да, я читал. Но...
- Я знаю, где все трое. Вернее, знаю, где их искать. Один здесь, один пропал,
девчонка... Девчонка убежала. Кажется, я даже знаю, кто ей в этом помог. Но нам
придётся собрать их вместе: в одиночку эта девушка ничего не сможет сделать.
Нельзя упускать ни дня: я теряю память. Как думаешь, сколько человек может
продержаться без сна? Золтан пожал плечами:
- Трудно сказать. Я не часто применял вегилию - когда я работал дознавателем, её
не так широко практиковали, применяли только к детям. Сколько можно выдержать
без сна? Неделю, может, больше. Если после этого не лечь, наступит сумасшествие.
Но чаще...- Он вдруг вскинулся, умолк и изменился в лице. - Так ты... на это
намекаешь?!
- Вот именно, - мрачно подытожил травник.
- Но для чего тебе не спать?
- На мне проклятие пустотелого холма, - сказал Жуга. - Усну - и начинаю
забывать. Помнишь Тила? С ним было то же самое. Это всё проклятая эльфийская
магия, он стирает память. Неделя-другая и я сделаюсь никем. Нам нужно успеть.
- Мне неясен ход твоих мыслей, - признался Хагг. Объясни, пожалуйста, что
происходит. Неделя коротка, но полчаса ничего не решат.
- Ах ты, старая лиса! - вздохнул Жуга. - Да всё ты понимаешь, только
притворяешься. Как всегда страхуешься, хочешь нахапать козырей. Золтан, ты часто
помогал мне, я могу на тебя положиться, как на брата. Помоги мне в последний
раз.
- В последний? - Золтан с подозрением прищурился. - А что потом?
- Суп с котом! - огрызнулся травник. Забудь! Если у нас получится, это будет
совсем другой мир. Золтан покосился на тетрадь.
- Я... читал твои записки, - запинаясь сказал он, - там ты многое объясняешь, хоть
и путаешься. Но я всё равно не понимаю, к чему ты клонишь!
- А,- Жуга поморщился, - пустая писанина. Манихейская дурь. Мне нужно было
упорядочить мысли, я тогда многого не понимал. - Он сделал несколько шагов и
оказался у стола. Раскрыл тетрадь и стал листать страницы, бегло их проглядывая.
- Так, это не нужно, - бормотал он, - это тоже не нужно... и это лишнее...
Он взял кинжал, повертел его и занёс над книгой.
- Стой, что ты делаешь!
Но травник уже вогнал лезвие между страниц и несколькими быстрыми движениями
рассёк злосчастную тетрадь на две неравные части вдоль по корешку. От такого
обращения с книгой Хагга передёрнуло, но он предпочёл не спорить.
- Так будет лучше, - заверил его травник. - Здесь, - он закрыл тетрадь и положил
ладонь на вытертую кожу переплёта, - мои записки, наблюдения, рецепты снадобий...
ну, всякое такое прочее. В них я уверен - это пригодится, это, пожалуй, можно
оставить. Если ты знаешь хорошего печатника, который может их издать и не
наделает ошибок, отдай ему - пусть напечатает. Деньги, если что-то выручишь,
оставь себе. Остальное... - Он поколебался. - Остальное я, пожалуй, возьму с
собой, чтоб ты не морочил себе голову.
Золтан с Иоганном молча пронаблюдали, как Жуга сворачивает в трубку и кладёт за
пазуху вырванные страницы.
- Здесь наши пути расходятся, - сказал Жуга, поправляя за пазухой листы
пергамента. - Я разыщу девчонку, а ты не упусти монаха.
- Где мы встретимся?
- Я сам тебя...
И тут случилось странное. Жуга вдруг поднял руку, призывая всех к молчанию, и
замер, наклонив голову, будто прислушивался, - Золтан помнил его манеру этак вот
внезапно умолкать при разговоре. Он ничего не стал спрашивать, лишь схватил свой
меч и потянул его из ножен. Вопросительно взглянул на травника.
- Нет... - сказал вдруг Жуга, но сказал так тихо, одними губами, что Золтан сразу
понял: это не ответ и даже не протест, а только изумление. - Нет, только не это!
- повторил он в пустоту перед собой. - Яд и пламя... Вот дьявол! - Он топнул ногой
и резко обернулся. - Золтан! Всё отменяется: я снова должен уйти.
- Что стряслось?
Травник уже шептал наговоры и творил волшбу.
- Нет времени, - пробормотал он вместо ответа. - Совсем нет времени... Ах, чёрт,
придётся снова - через сны...
- Постой! Куда ты? Объясни, что происходит, что ты скачешь как блоха!
- Это кошка... опять... Если я не успею, она умрёт. Кто-то знает. Кто-то...
пользуется.
- Какая ещё кошка?!
- Издеваешься? - рявкнул травник, оборачиваясь к нему. - "Какая кошка"! Девочка
из Локерена! Ты забыл?!
- Да почему я должен помнить! - вскричал Золтан. - У тебя семь пятниц на неделе!
Девка-кошка! Ты с ума сошёл: губишь всё из-за глупой девахи, которую ужалила
пчела. Да что с нею станется? Переживёт, оправится - не в первый раз!
- Нет. - Травник серьёзно посмотрел ему в глаза. - Не переживёт и не оправится,
я знаю. Хагг...- На краткое мгновение он замешкался. - Хагг, это в последний раз:
мне нельзя колдовать, совсем нельзя! Это всё равно что спать. Оттуда я пойду
пешком.
Лицо его напряглось, руки дрожали. Серебристый свет перед ним образовал кольцо,
распался лепестками и стал раскрываться. Иоганн, раскрыв глаза так широко, как
только мог, с изумлением взирал на происходящее.
- Найди меня, - выталкивая слова, сказал Жуга. По лбу его струился пот. - Найди,
Золтан, я знаю - ты сможешь. Я тоже... буду вас искать... вас и девчонку. Может,
когда встретимся, я тебя не узнаю, тогда расскажешь. Томас, молодой монах, - не
упускай его из виду... Посох! -
Он вдруг протянул руку и нетерпеливо пошевелил пальцами.
- Что?
- Дай мне посох!
Его трясло. Хагг подскочил к столу, схватил дубинку, оказавшуюся неожиданно
увесистой, и сунул её травнику.
- Всё! - выкрикнул Жуга. - Прощай!
Травник шагнул вперёд, воздух за ним схлопнулся, и в келье снова стало тихо и
темно.
Золтан долго стоял без движения.
- Шайтан смеётся, когда мы строим планы, - наконец сказал он, глядя на то место,
где мгновение назад стоял Жуга, потом взял щипцы, согнулся и зашарил в камне.
Иоганн всё понял и полез в мешок за новой свечкой - прежнюю они забыли погасить,
когда бежали на пожар, и та сгорела полностью.
- Это был он, тот самый травник Лис? Это был он, да? - спросил трактирщик, когда
трепещущий огонёк выхватил из темноты две бледные физиономии. - А о чём он
говорил, господин Золтан?
- Трудно сказать, - устало признался Золтан, садясь за стол. - Он что-то
затевает, я не знаю что, но, кажется, для этого надо собрать троих детей.
- Каких детей? Любых детей?
Золтан криво усмехнулся.
- Нет, не любых, - сказал он. - Далеко не любых... Я потом объясню. Однако
странно: он же сам писал, предупреждал меня, что нельзя сводить их друг с
другом.
- А чего страницы рвать? - Иоганн тронул тетрадь и вопросительно взглянул на
Золтана. Можно посмотреть? - Тот кивнул, и Шольц раскрыл тетрадку в самом
начале. - О, гляньте-ка! Все-то он не выдрал: одна осталась.
- Где? А ну-ка, дай...
Золтан с интересом перегнулся через стол и развернул тетрадь к себе.
"Я замыкаюсь с чёрным зверем в себе. Я вопрошаю: зачем мне дан разум, словно
вопросом могу разрешить себе жить. Я пытаюсь понять то, что в теле моём. Я
словом пытаюсь сказать то, что в мыслях моих. Я говорю голосом, которого нет. Я
не спрашиваю, для чего, зачем и почему: не обрести вопросом имя смысла. За
гранью кроются ответы, но их не услышать никому: ответы - ложь, как и вопросы,
они существуют только для таких, как я. Вы читаете книгу, которой не существует,
написанную человеком, которого нет".
- Что бы это ни означало, в этом должен быть какой-то смысл, - пробормотал
Золтан. - Но вот какой?
Косые, неровные строчки выстраивались в некое подобие стиха или заклятия. Смысла
в них будто не было, но Хагг почувствовал, как колкий холодок пробирает его при
каждом слове. А может, то был просто ветер от окна...
Слабый звук - щелчок металла о металл, раздавшийся со стороны двери, заставил
обоих вскинуться и взяться за оружие. Но было поздно: вертикальные зрачки
двуствольной аркебузы смотрели на них почти в упор.
Не двигайтесь, предупредил Мануэль Гонсалес. И поднимите руки.
Фитилёк уже горел; тлеющая точка дважды отражалась в стёклах окуляров и скрывала
выражение глаз испанца - выглядел он словно волкодлак. Мануэль держал своё
оружие по испански - на рогатке; эту позу можно было сохранять часами; пороху на
полке - кот наплакал, два ствола сулили попадание. Мнимый палач с помощником
предпочли послушаться и руки подняли, хотя и медленно. Так-то лучше. Я всё
слышал. И чего ты хочешь? - спросил Золтан. Правды, - устало выговорил маленький
испанец. Он поправил очки. - Я дам вам пять минут, пока горит фитиль. До той
поры вы говорите, а я слушаю. Дёрнетесь - положу на месте, не промажу. А что
после?
- После... - Мануэль замешкался, но вскорости нашёл я: - Всё зависит от того, что
вы мне скажете.
А если ничего не скажем, что сделаешь? - Вмешался Иоганн.
Золтан нахмурился, но ничего не сказал, лишь молча буравил испанца глазами.
- Что сделаю? - переспросил наёмник и усмехнулся. - Заряжу обоим по куску свинца
в грудину. A Muerte[68 - Насмерть (won.)]. Поэтому торг неуместен. Ну? Который
будет говорить?
- Я, - сказал Хагг.
На выходе из лечебницы брат Себастьян поравнялся аббатом и заговорил:
- Мне нужно сказать вам пару слов, дражайший аббон. Прямо сейчас.
Аббат кивнул, спокойно и серьёзно, будто ожидал этого предложения. Впрочем,
предвидеть подобное не составляло труда.
- Я сам хотел бы с вами переговорить, - ответил он. На собеседника он не глядел,
взгляд его был устремлён в пространство перед ним; он не глядел даже на дорогу.
Его сухие, старческие ноги, как всегда обутые в одни сандалии, Уверенно ступали
по раскисшей и оттаявшей земле. - Покуда ваши люди ворошат пепел и роют землю,
думаю, нам лучше пройти в мою келью.
- Не имею возражений.
- А ваш юный спутник...
- Я бы сказал - его присутствие не обязательно.
Испанец сказал Томасу несколько слов, тот кивнул и удалился. Сам брат Себастьян
проследовал за Микаэлем.
В келье аббат первым делом зачерпнул воды в старую глиняную кружку и сделал
несколько глотков, но сделал их, как показалось Себастьяну, не потому, что
испытывал жажду, просто хотел прогнать с языка дымную горечь. Инквизитору тоже
захотелось промочить горло. Аббат перехватил его взгляд.
- Хотите воды? - предложил он. - К сожалению, это единственное, что я вам могу
сейчас предложить: вина у себя в келье я не держу.
- Благодарю. - Доминиканец принял кружку и тоже сделал глоток. - Что вы хотели
мне сказать?
- Кажется, это вы хотели мне что-то сказать, - напомнил ему настоятель. - Как я
понял, виновник сегодняшнего пожара вам каким-то образом... известен.
- Возможно, - последовал уклончивый ответ.
- Зачем вы его преследуете? Разве это так необходимо?
Брат Себастьян бросил на аббата косой взгляд и, казалось, задумался. Настоятель
терпеливо ждал.
- Странно слышать от вас подобные вопросы, - наконец сказал испанец. - Вы что-то
имеете против моих поисков? Или, наоборот, хотите сказать, что можете навести
меня на его след?
- Вы не найдёте его.
Инквизитор поднял голову. - Найду, - ответил он.
- Не найдёте, - со странной убеждённостью повторил аббат Микаэль. - Страна
большая. Он передвигается быстрее вас. Ему известны тайные ходы. Он возникает
там где в самом деле нужен, а не там, где его хотят увидеть или поджидают. Ваша
приманка не сработала или сработала не так, как желательно. Вам не выйти на его
след, для этого нужна совсем особая ищейка.
Губы брата Себастьяна тронула улыбка.
- У меня, - промолвил он, - хоть вам то неизвестно, есть подобная ищейка.
- На что вы намекаете? - Аббат поднял бровь. - Тот ваш безумец? Или... - Тут глаза
его расширились. - Иисусе... неужели... этот мальчик?
Инквизитор предпочёл не прятать истину.
- Да, это он, - признал он. - Брат Томас, несмотря на юные года, обладает неким,
скажем так, чутьём. Особым даром - чувствовать и видеть. Я возлагаю на него
большие надежды.
Аббат казался потрясённым.
- И вы поощряете в монахе - в монахе! - проявления подобных сил? Используете
явное зло, чтоб искоренить неявное!
- Чтобы охотиться на хищника, нужно чутьё хищника, - возразил на эту горячую
речь брат Себастьян. - Вы можете думать что хотите, но в подобном случае
разборчивость в выборе средств несколько неуместна. Вы сами сравнили моего
питомца с собакою. Что ж плохого в том, что я охочусь с нею на лису, которая
давит моих кур или режет овец, если это понятнее для вас?
- Он не режет... - одними губами произнёс настоятель.
Брат Себастьян прищурился на собеседника:
- Почему вы так рьяно защищаете этого колдуна, почему так стараетесь обелить? Я
давно заметил, что вам неприятны даже разговоры о будущем процессе... Откуда такой
интерес к его персоне? Или вы сами в его власти? Сами прибегали к его услугам?
Аббат приложился к кружке и сделал несколько глотков. Вы правы, - признал он. -
Ваши предположения верны. Но лишь отчасти! Отчасти... Это случилось пять лет
назад. Я действительно... был серьёзно болен. Можно сказать - я умирал. Ничего не
могло мне помочь или облегчить страдания. И вот однажды... Я лежал и не вставал
неделю, речь уже шла о соборовании и последнем причастии. И тем вечером в ворота
обители постучались...
- Это был травник, - подытожил Себастьян.
- Да, - подтвердил аббат, это был травник. Рыжий травник со шрамом вот здесь. -
Он тронул висок. Я очень хорошо запомнил его лицо. В тот день, когда вы мне
показали портрет, я сразу его узнал. Он сказал, что я напрасно истерзал себя,
что моё время ещё не пришло и что я ещё нужен здесь, на земле... Я ответил, что на
всё воля Божья, и, если мне сегодня суждено умереть, пусть так и будет. А он
сказал, что я могу выбирать. И я...- аббат сглотнул, - я оказался слаб. А может
быть, наоборот. Кто может судить? Меня поймут лишь те, кто лежал на смертном
одре, а большинство из них мертвы.
- Он резал вас! - внезапно догадался брат Себастьян. - Так вот в чём дело: вы
позволили ему копаться в ваших внутренностях!
- Да. Я лёг под нож. Он опоил меня, я ничего не почувствовал. Этот человек помог
мне: я, как видите, жив до сих пор. Но я не продавал ему своей души! Он
отказался взять с меня любую плату.
- Что же он потребовал? - участливо и в то же время-с профессиональноравнодушной
вежливостью в голосе спросил монах. - Ведь что-то он от вас
потребовал!
Иначе вы бы сейчас не стали мне об этом рассказывать.
- Вместо платы... - Аббат поколебался, но в итоге продолжил: - Вместо этого он
взял с меня слово, обещание, что однажды, когда придёт необходимость, я позволю
говорить голосу своей совести, а не голосу своей веры.
- Он так и сказал?
- Да. Слово в слово.
- И в каком же конкретном случае вы должны были это сделать? - с оттенком
скрытого ехидства вопросил инквизитор.
- Он не сказал, - ответствовал Микаэль. - Сказал лишь, что, когда наступит это
время, я догадаюсь сам. Я много думал над его словами. Он предугадывал, но не
искушал меня. Были моменты, когда я колебался, но всякий раз моя вера и совесть
оставались в ладу меж собой. Но сейчас, мне кажется, время настало. Кто-то
ошибается так говорит мне сердце. А поскольку Господь ошибаться не может,
наверняка ошибаетесь вы. То, что ваши люди устроили в обители, это немыслимо! Но
я готов это стерпеть. Ещё Христос заповедовал со смирением принимать любые
испытания. Но брат Томас... Пророчество есть одержимость. Бывает, что Святая
Церковь смотрит на такие вещи сквозь пальцы, но я не сталкивался с тем, чтоб это
поощрялось! Более того - Иосиф Копертинский тоже обладал странными
способностями, после вступления в орден францисканцев он часто поднимался с пола
до верха алтаря и оставался висящим в воздухе... Но поскольку такие явления,
возникая публично, вызывали волнения и смущали общину, то Иосифу в течение
тридцати пяти лет не разрешали посещать клирос, и для него была приготовлена
отдельная часовня. Никто не допустил и мысли, чтоб использовать эту его
способность в неких целях, пусть даже поднимался он силою молитвы!
- Что ж! - отвечал на это испанец. - "И духи пророческие послушны пророкам"[69 -
Апостол Павел]. С моей точки зрения, лучше поощрять в отроке подобные
наклонности, нежели...- Тут инквизитор сделал паузу, многозначительно посмотрел
аббату в глаза и закончил: - Нежели другие.
Ледяное молчание распространилось в маленькой келье, расходясь кругами, словно
Себастьян был неким эпицентром, а его речь - камнем, брошенным в переостывший
пруд, который сразу начал замерзать и покрываться коркою. Стрела попала в цель:
аббат весь подобрался, губы его поджались, а черты закостенели, словно
инквизитор дал ему пощёчину. И лишь глаза остались прежними - в них не появилось
ни стыда, ни ярости, одно спокойствие, которое, однако, тоже стало ледяным.
- Да, - сказал наконец аббат, - да, это так. Вы правы. Ваши дознаватели работают
на совесть... Однако что с того? Да, прелюбодейство - грех, один из семи смертных
грехов. Да, я грешен. И содомский грех - один из самых непотребных. Но
человеческая плоть слаба, а дух способен закаляться. Я испытал искус, но я ему
не поддался. Мне ли говорить вам, что всё это означает? Мы свободны. Сам Господь
в своём бесконечном милосердии оставил дьяволу возможность насылать на нас
соблазны, в преодолении коих нам дана возможность возрасти и приобщиться к
просветлению и этим посрамить нечистого. Господь всеблаг, он даже из вреда
творит пользу, делая соблазны испытанием. Но ваш искус, брат Себастьян, другой.
Вместо пастыря вы стали воином, вбили себе в голову, будто вам брошен вызов, да
не кем-нибудь, а самим сатаною в лице этого травника... Но кто бросает вам этот
вызов - враг человеческий или ваша оскорблённая гордыня? Вы возомнили себя
рыцарем, брат мой. В вас тоже говорит не вера, в вас говорит оскорблённое
самолюбие, ибо сердцевиной рыцарского идеала было и остаётся высокомерие, хоть и
возвысившееся до уровня прекрасного.
- Пусть так. История знает примеры, когда монахи были рыцарями.
- Большинство из них плохо кончили, - напомнил ему Микаэль.
- Это, - повёл рукой инквизитор, - сейчас не относится к делу. Неужели вы
хотите, чтобы колдуны, еретики и знахари подтачивали основы? Когда опустим руки,
что сии пособники нечистого сумеют сотворить с Христовой верой, коли мы
останемся наги и беззащитны? Мало было за последние три сотни лет ересей и
преступлений? Мало вам катаров, мало попликан, вальденсов, богомилов и гуситов?
- Здесь не вызов мне - задета честь Святой Церкви и папского престола.
- Честь! - с оттенком горького презрения проговорил аббат и поджал свои бледные,
почти бескровные губы. - Вы тоже научились драться за придуманную честь!
Достойное занятие для священника. Тогда чем мы лучше иудеев и язычников? Они
хранят честь строже нас, поскольку соблюдают её токмо ради себя самих и чают
воздаяния на земле, в то время как мы, христиане, понимаем честь как свет веры и
чаем награды на небесах. Вам не обрести покоя и мира, пока вы не откажетесь от
суетных желаний. Вы ничем не лучше наёмников, которые сопровождают вас, вы стали
таким же. Решите наконец, на чьей вы стороне, и предоставьте богу - богово, а
кесарю - кесарево. Монашество - не способ ведения войны, чтобы обрести земную
славу, и не способ ведения торговли, чтобы заработать денег. Мы избраны, но не
для славы и наград! Нам чуждо насилие, чужда корысть. Недаром рек о нас святой
Бернар: "Нет никого на земле, столь подобного сословиям ангелов, никого, кто был
бы ближе Небесному Иерусалиму, красотой ли целомудрия или жаром любви..."
Послушайте меня, возлюбленный мой брат, послушайте. Я стар, я вдвое старше вас,
я много повидал. К нам, цистерцианцам, ныне не принято прислушиваться, мир стал
суетен, нас оттеснили на периферию жизни. И всё ж позвольте дать совет: сложите
с себя обязанности инквизитора, хотя бы на время. Они подтачивают вас, как
ржавчина. Восемь лет - слишком долгий срок. Вы, братья проповедники, умны, но
миноритам было свойственно иное: мудрость. Они понимали, чем это грозит, когда
запрещали своим людям так долго служить инквизиторами, поелику "Не может человек
владеть, ибо владеет только Бог". Борьба за чистоту веры превратилась для вас в
борьбу против врагов веры, а врагов всегда найти нетрудно. Посмотрите на себя.
Дознание для вас превратилось в погоню, вас снедают злоба и азарт. И вы
называете это жаждой справедливости и поисками истины! Это не та жажда, которой
можно оправдать подобные поступки. Вы уподобляетесь не Господу, но Зверю.
Берегитесь, если вами овладеет ещё и жажда мести, особенно когда она
несправедлива!
- Вы ни в чём меня не убедили, - сухо сказал брат Себастьян.
- Я и не надеялся, - горько прозвучало в ответ.
Из бревенчатой колоды доносился тихий, ровный гул. Сейчас, когда леток был
приоткрыт, он слышался сильнее - Пчёлы явно были растревожены. А когда первая
пчела, почуявшая свежий воздух, выползла наружу, толстые пальцы господина
Андерсона ловко ухватили её по-над крылышками, как это делают пасечники, когда
хотят лечить пчелиным ядом застарелый ревматизм, и поднесли к лицу. Пчела сучила
мохнатыми жёлтыми лапками и сердито изгибала брюшко. ГОСПОДИН Андерсон
рассматривал её со странной смесью удивления и самодовольства (вполне понятным,
если учесть, как долго ворошил он прутиком в летке, чтоб насекомые как следует
расшевелились).
- Подумать только! - обратился он к своим слушателям. Такое мелкое, малозаметное
существо, а столько в нём сосредоточено! Воистину достойный пример того, как
малое становится великим, обретая слаженность и организованность. Ведь сии
ничтожные твари приносят нам и мёд, и воск, и прочие... э-э-э... полезные
субстанции, как-то: перга, пчелиный клей (idem прополис), а также маточное,
прошу прощения, молочко. Чего уж говорить о пчелином яде истинной панацее от
множества телесных хворей! А иногда и душевных... Не правда ли, дитя?
Он хмыкнул, обернулся, плотнее притворил леток и двинулся к стене амбара, туда,
где на ворохе сухой соломы сидела девушка с зелёными глазами, не так давно
разменявшая свой второй десяток. Тоненькая, невысокая, светловолосая, она носила
будничное платье небогатой горожанки - белую рубашку, тёмно-красный корсет и
длинную коричневую юбку с передником, некогда тоже белоснежным, а теперь
разодранным и грязным. Голова её была обнажена, светлые волосы рассыпались по
плечам; шаль и старенький белый чепец валялись рядом на соломе. Никаких
украшений, колец, даже ниточки бус на ней не было, она ничем не выделялась среди
прочих подобных девиц: служанок, кружевниц, молочниц, судомоек. Глаза её -
расширенные, блестящие, с мольбой и безнадёжным отчаянием неотрывно следили за
приближающимся толстяком, а точнее - за пчелой в его руках. Двинуться девица не
могла: ноги и руки у неё были крепко перетянуты верёвками.
- Не нравится мне эта затея, - сквозь зубы вымолвила Зерни, созерцая эту сцену.
Впрочем, ворчала она так себе, негромко, чтоб услышал только Рутгер, на крайняк
Матиас. Но господин Андерсон обладал исключительным слухом. Молчать, вы, там! -
скомандовал он, не отводя взгляда от съёжившейся девушки. - Я плачу вам не за
то, чтоб слушать, что вам нравится, а что нет. Губы его, однако, продолжали
улыбаться, только при взгляде на эту улыбку делалось нехорошо.
"By Gott,- отстранённо подумал Рутгер.- Я совсем перестал понимать, что
творится... Совсем перестал".
По крыше шелестело. Дождь - холодный, нудный, надоедливый, не унимался третьи
сутки. Польдеры грозило затопить, каналы вздулись, на плотинах то и дело
стравливали воду. Шлюзы прорывало, ветряки работали круглые сутки. Всё отсырело.
Троица наёмников расположилась у костра: Рутгер устроился на снятом седле, Зерги
облюбовала чурбачок, на котором кололи дрова, Матиас стоял, подпирая потолочный
столбик. Очаг стрелял, вонял и еле теплился, противный белый дым слоился под
стропилами, свивался в осьминожьи щупальца и неохотно выползал в три узких окна.
Серый, пасмурный свет пробивался навстречу. Дверь Андерсон прикрыл, и всё равно
оттуда тянуло холодом и сыростью. Лошади в углу амбара фыркали, мотали мордами,
копались в грязных торбах и шумно хрустели овсом.
Рутгер протёр глаза, слезящиеся от дыма и бессонной ночи, поморгал и нахмурился,
припомнив, как вчера они выследили и схватили эту вроде б
...Закладка в соц.сетях
