Жанр: Фантастика
Жуга 4. Кукушка
... отстранил его рукой. - Погоди, погоди. Испанцы,
значит... - Он высунул нос в смотровое окно и окликнул: - Эй, кто здесь?
У ворот стояли шестеро солдат и маленькая тележка. Вперёд выступил человек в
мундире офицера, в жёлтых рейтарских сапогах для верховой езды и лёгкой кирасе с
насечкой. В сумерках было трудно разглядеть черты его лица, видно было только,
что он сердит, средних лет и посиневший от холода.
- Наконец хоть кто-то, кто говорит по-людски! - с явным облегчением вымолвил он
по-французски. - Открывай, монах. Моё имя - Рене Ронсар, мы королевские стрелки,
идём на соединение с отрядом регулярных войск барона де Бовуара, нас ведёт
капитан Ламотт. Открывай!
Но и Санчес был не робкого десятка.
- Я не монах, - сказал он. В окошко была видна только его физиономия, немудрено,
что предводитель отряда ошибся. - И ворота я вам не открою.
- Как не монах? А кто же ты?
- Меня зовут Алехандро, - не без вызова сказал Санчес. Я служу под началом
десятника Мартина Киппера, мы сопровождаем отца-инквизитора по имени Себастьян,
который здесь находится по поручению Святой Церкви. А вы здесь для чего?
Офицер начинал медленно закипать.
- Солдат! - рявкнул он. - Если сам не можешь, скажи этому болвану у ворот, чтобы
открыл, иначе мне придется поговорить с твоим командиром! Если не хочешь
отведать палок, открывай немедленно. У нас закончилось вино, мы хотим купить
бочонок или два.
- Какие проблемы, senor офицер! - ухмыльнулся Санчес с осознанием полного своего
превосходства. - Только без разрешения аббата старик не имеет права вас пускать.
Сами знаете небось, монастырь, он как город - на ночь ворота закрываются.
- Так пусть получит это разрешение! Я не могу торчать здесь вечно.
На самом деле Санчес был вовсе не против, чтоб отряд разжился бочечкой вина, а
монастырь - пригоршней денег. И месса вовсе не была причиной, чтоб побеспокоить
духовенство. Санчес был, скорей, разочарован, нежели разозлён. Судите сами,
каково это - услышать от монаха о собратьях-испанцах, выглянуть и наткнуться на
надутого валлона, притом на кого - профоса, интенданта! Если поразмыслить, это
даже был не офицер. У Санчеса просто язык чесался его подразнить.
- А он не может сейчас получить разрешение - все монастырские шишки на службе, -
сказал он. - Даже я здесь только потому, что мне стоять в ночь и я отдыхал.
- Подождите полчаса. Закончится вечерня, подойдёт брат келарь, вы всё с ним
обговорите. А лучше зайдите завтра.
Рене Ронсар замялся. Положение, в котором он оказался, было щекотливым. С одной
стороны, ждать было унизительно, к тому же завтра утром следовало выступать в
поход. С другой - кричать и отдавать приказы монахам в их собственной обители
было тоже как-то не по-христиански, неблагочестиво, да и просто глупо. Чужой
солдат ему не подчинился, и имел на это полное право. К тому же Санчес
отрекомендовался как охранник при святой инквизиции, а это тоже что-то значило.
И тут из-за офицерской спины раздался удивлённый возглас на испанском:
- Алехандро! Алехандро Эскантадес! Ты ли это?
Теперь уже настала очередь Санчеса удивляться. Он вытаращился в темноту:
- Кто это там?
- Это ты, Санчо?
- Я. А кто зовёт?
- Caramba! Кто зовёт? Я тебе сейчас скажу, кто зовёт! - Из отряда протолкался
вперёд невысокий человек с корсекой на плече и встал, уверенно расставив ноги. -
Это же я, Антонио!
Алехандро всмотрелся и озадачился. Одежда говорившего являла собой смесь
настолько причудливую, что по ней можно было изучать географию. На нём был
стёганый кафтан mi-parti[55 - Mi-parti (фр.) - одежда с участками разных пистон]
со множеством разрезов, с рукавами-буф и отложным воротником валлонского
кавалериста, дешёвый полупанцирь в форме "гусиного живота" льежской работы и
короткие, туго набитые шаровары Pluderhose, те самые, которые высмеивали ещё
Мускулус и Пелликан в своих памфлетах о "беспутных, презревших честь и
пристойность дьяволах в раздутых штанищах". Ниже были башмаки, которые в
Германии зовутся Kuhinaul - "коровья морда", а во Франции - "утиный нос"; поверх
них - высоченные гамаши на шнуровке, явно местного пошива (Санчес сам носил
такие же, чтоб, как он выражался, "легче было драпать"). Единственным знаком
различия служил шарф, свободно обвивавший грудь и плечи. Венчал всё это лёгкий
чёрный морион[56 - Морион - шлем испанской морском пехоты, отличался характерной
грушевидной формой, гребнем и двумя боковыми "козырьками" в виде полумесяцев]
испанского морского пехотинца с украшением из перьев и потугой на чеканку, изпод
которого виднелись только нос и борода. Лица было не разглядеть.
- Какой ещё Антонио?
- Ты спятил? - Солдат откинул за спину шлем, под которым обнаружилась стриженая
голова. - Я Антонио Виньегас! С каких это пор ты не узнаёшь старых друзей?
- Rayo del Cielo! - потрясённо выдохнул Санчес - Антонио! Земляк! Я не верю
своим глазам: ты же отправлялся в Новый Свет!
- И что с того? - с язвительной усмешкой бросил солдат. - Это же было четыре с
половиной года назад, а Новый Свет - не тот свет! Открывай, старый стервятник, а
то у нас уже скоро носы и уши отмёрзнут и отвалятся. Санчес обернулся к ничего
уже не соображающему брату Иеремии:
- Открывай ворота.
- Но...
- Никаких "но"! - рявкнул испанец. - Если я говорю: "открывай", значит, ты
должен взять ключи и открыть. Тоже мне, апостол Пётр нашёлся. Это тебе не ночные
воришки, это почтенные испанские гвардейцы, comprendes? По-твоему, они должны
топтаться на холоде? Не май месяц, посмотри - у меня изо рта пар валит, смотри:
х-х-х... Ну, видел? Открывай!
Пока брат Иеремия возился с ключами и засовом, Санчес снова высунулся в окно.
Ситуация неожиданно разрядилась, напряжение спало. Солдаты снаружи оживились,
запереминались, заговорили. Испанец с удовлетворением отметил, что с офицера
несколько слетела спесь - инициатива в разговоре безоговорочно перешла к Санчесу
и его собеседнику, и это оказалось приятно.
Тем временем уже совсем стемнело.
- Антонио! - снова окликнул он. - Ты здесь?
- Здесь, здесь, куда я денусь.
- Где ты пропадал всё это время, hombre? Ты уже вернулся или никуда не плавал?
- Canarios[57 - Разрази меня небо! (исп.)] - возмутились внизу. - Я тебе сейчас
в лоб дам, только открой ворота и дай до тебя добраться. Конечно, я вернулся!
Или ты считаешь меня трусом?
- Ха-ха-ха! А ты всё такой же забияка... Я шучу. Там, с тобой, есть ещё кто-нибудь
из нашего старого отряда из Вальядолида?
- Где? В лагере-то? Знамо дело, есть!
- Кто?
- Много кто, десятка полтора: малыш Люсио, Сальватор, Алехо дель Кастильо и
Алехо Рока - тот, который со шрамом. Хуан-Фернандо... Кто ещё? Жозе-Мария,
португалец, помнишь его?
- Конечно! А он тоже здесь?
- Тоже здесь. И Лопес де Овьедо, и Фабио Суарес, и Толстый Педро...
- Как! Толстый Педро жив?
- Жив, что ему сделается!
- Я слышал, он умер, отравился какой-то тамошней индийской дрянью.
- Ха, и ты поверил? Однако чего так долго? Как раз в этот момент ворота
заскрипели и начали открываться. Отряд проследовал в обитель, волоча грохочущую
по камням тележку, а Антонио и Санчес принялись обниматься и хлопать друг дружку
по плечам и спинам, выбивая из курток дорожную пыль.
- Санчо!
Антонио!
- Санчо!
- Антонио!
- Я уж думал, больше не увидимся. Ты что здесь делаешь?
- Я-то? - Санчес ухмыльнулся. - Я, compadre, теперь на службе инквизиции. Мы тут
важное дело делаем - ведьму охраняем.
- Что? Какую ведьму?
Сын крестьянина из Валенсии, востроносый, с мелкими зубами, Антонио походил на
хорька и отличался таким же вздорным характером. Вьющиеся волосы, смуглая кожа,
пронзительные чёрные глаза - даже при беглом взгляде было видно, что в нём течёт
мавританская кровь. При упоминании ведьмы он вздрогнул, торопливо перебросил
древко корсеки из правой руки в левую и перекрестился.
- Так ты теперь охраняешь колдунов? Hola, ты хорошо устроился! Непыльная,
наверно, работёнка?
- Да ну, скукота смертная. А кто-то есть ещё из тех, кого я знаю?
- Только Альфонсо, остальные новенькие. А! Ещё Манни Гонсалес.
- Как! Малыш Гонсалес? Он уже так вырос, что не писает в штаны?
- Что ты! - рассмеялся Санчес. - Лучший стрелок из аркебузы, какого я видел.
Пойдём, выпьем по кружечке.
- Где нам расположиться? - вклинился в их разговор офицер.
Промозглая сырость и ожидание сделали своё дело: профос, конечно, мог
потребовать встречи с командиром, но Санчес дорого бы дал, чтоб посмотреть, как
они с Киппером будут лаяться. Он помедлил и решил сыграть на понижение.
- Пройдите в дом, senor amferes, там тепло, - миролюбиво предложил он. - Сейчас
закончится месса, можно будет всё обговорить. Может, пока по стаканчику?
На этот раз Рене Ронсар колебался недолго. - О да, было бы неплохо, - признал
он.
- Оставьте тележку здесь, никто её не тронет. - Санчес развернулся и махнул
рукой. - Ребята, за мной!
Солдатня оставила громоздкое оружие возле дверей и, одобрительно ворча и потирая
руки, полезла в тепло караульного помещения.
...Спустя примерно час солдаты заключили сделку и удалились с двумя бочками вина,
а алебардист Антонио остался ночевать в монастыре - Алехандро испросил на это
дозволения у Киппера, тот разрешил. По совету друзей Санчес послал весть в
лагерь, и вскоре оттуда приволоклись два его бывших сослуживца - Фабио Суарес и
Сальватор, а также их новый приятель по имени Пако, и теперь все они, включая
Киппера, Родригеса и Хосе-Фернандеса, сидели в караулке, развлекая себя старым
вином и свежими новостями. Чтоб они спокойно пили и не тревожили братию, келарь
Гельмут определил им в помощь Аристида, выдав охламону ключ от подвалов. Никто
не лёг спать. Сторожить дверь в комнату девчонки остались Мануэль, который был
не в настроении, и Михелькин, которому впервые в виде исключения поручили
серьёзное задание, выдав для этого кинжал.
- Смотри, фламандец, - пригрозил ему напоследок Мартин Киппер.- Упустишь ведьму
- я сам с тебя шкуру спущу.
Пригрозил он, впрочем, больше для порядка, чем всерьёз, и удалился пьянствовать.
Палач с помощником присоединиться к пирушке отказались, отговорившись
усталостью.
Сперва застолье шло в хорошем темпе - испанцы бойко наливали, выпивали,
закусывали яблоками, сыром и оливками, божились, хвастались, боролись на руках,
швыряли в дверь ножи и спорили о разных вещах, перебивая друг друга. Вино лилось
рекой, послушник не успевал бегать в подвал и наполнять кувшины. Однако когда
первая, самая главная жажда была утолена и наступила некоторая пауза, пришёл
черёд утолить другую жажду - общения. Начались рассказы.
- Всё-таки жаль, что я тогда завербовался в карательный отряд, - сетовал Санчес,
разливая вино по кружкам.
- Если б я встретил тебя в том кабаке на пару дней раньше, ушёл бы с вами.
Надоело воевать с гражданскими, ей-богу, хочется настоящего дела.
- Да, это был поход что надо! - признал Антонио. Он расшнуровал куртку, хлебнул
вина, крякнул и откинулся к стене. - А ты, Алехандро, дурак?
- Почему это я - дурак?
- Потому, что сто раз мог отправиться с нами. Жалованье вам тогда ещё не
выплатили?
- Только задаток.
- Вот-вот, а я о чём! - замахал руками Виньегас. - Сел на корабль, а там кто
спросит? Ищи-свищи. А мы с Сальватором вспоминали про тебя. И про Альфонсо тоже
вспоминали.
- Святая правда, вспоминали, - подтвердил Сальватор - сухощавый рыжеватый тип с
перекошенным лицом и глазами разного цвета. - Я пил с тобой в пятницу помнишь? -
а в понедельник мы уже были в Санлукар-де-Баррамеда.
- А ещё через четыре дня, - подхватил Виньегас, - аккурат через неделю после
того, как вы со своим батальоном ушли в Лангедок, мы погрузились на корабли и
отплыли.
- Всегда терпеть не мог эти корабли, - поморщился Родригес. - Как представлю
себя на палубе, так сразу в горле ком и селезёнка ёкает. Наверное, поганая это
штука - плыть по морю?
- De nada, - отмахнулся Антонио. - Плавать - ерунда, только и забот что
скукотища, жара да поганая жрачка: солонина, сухари, тухлая вода... Но терпеть
было можно, особенно пока не кончилось вино. Там было шесть кораблей, наша
каравелла называлась "Донна Анна" крепкий, надёжный корабль, он уже дважды до
этого ходил на запад, в Индию. На ней разместилось сто сорок человек - матросы,
наш отряд морской пехоты и королевский веедор Диего Дорантес. Все вповалку,
только этот хмырь на корме, в адмиральской каюте. Ещё были с нами португальский
капуцин, комиссар ордена святого Франциска по имени брат Жоан, и кастильский
марран по фамилии Морейра - этот знал еврейский, греческий и арабский, его взяли
на всякий случай, если бы пришлось переводить. Умный был, собака, жалко, помер
от лихорадки. А командовал нами дон Аугусто де ла Сиерва, дворянин, настоящий
солдат, hombre de a Caballo[58 - Человек чести (наг.)]. К середине сентября мы
уже добрались до Санто-Доминго, там хотели задержаться, но местный adelante
посоветовал нам плыть на материк, потому как приближались зимние бури. Мы
послушались и отплыли в залив Санта-Крус.
- Пресвятая Дева! Сколько же вы плыли?
- Да почти полгода. Даже больше.
- Говорят, в тех местах полно золота, - Родригес попался вперёд. - Ты хоть
немножко-то разбогател там, а, Антонио? Нашёл там золото?
- Эх, hombre! - горько усмехнулся Антонио и постучал по своей каске, что лежала
рядом на столе. - Знал бы ты, какими трудами оно нам доставалось, это золото!
Эта Индия - благословенная страна, большая, тёплая, плодородная, а тамошние
жители всё время голодают. Всё время жалуются на соседние племена, а сами так и
норовят обмануть. Хитрющие, как лисы, и такие же красные. Мы двигались вдоль
побережья, когда нашли в двух деревнях золотые вещицы и спросили у индейцев,
откуда те их взяли. А они сказали, что неподалёку есть земля, которая называется
Аппалаче, и в ней много золота, маиса, перца и вообще всякого такого, на чём
можно разбогатеть. Сагау! Уже тогда можно было понять, что они нарочно отсылают
нас подальше от своей деревни, чтобы мы им меньше досаждали. Мы снарядили
экспедицию, запаслись провизией и вышли двумя отрядами, чтобы пройти до гор, до
этих самых Аппалаче. Но там не было золота, только промокшие леса, в которых
змеи, многоножки и саламандры, перепитанные ядом. Два города, которые мы видели,
заросли деревьями - лес их сожрал. Чего мы только не натерпелись: кто-то сдох от
голода, кто-то погубил большой el cordonazo[59 - Ураган (исп.)], кто-то захотел
остаться жить у дикарей. Нас вернулось меньше трети от начального числа. Нас
жрали москиты, косила лихорадка, нам нечего было есть, я исхудал как скелет, а
солнце там такое, что мы меняли кожу дважды в месяц, как змеи!
- Ты расскажи им ещё, как эти твари местные индейцы - ни разу не упустили случая
напасть на нас, - вмешался доселе молчавший Фабио Суарес.
- Звери, - поддакнул ему Пако, глотнул из кружки и поморщился.
- Индейцы - никудышные солдаты, - презрительно сказал Виньегас. - Против нас они
слабаки. Только заслышат "Сантьяго!" - сразу в кусты. Они нарочно подговаривали
нас пойти к соседям и ударяли в спину, только так им удавалось иногда убивать
одного-двух наших. В открытом бою у них не было шансов, артиллерия косит их как
траву. Они атакуют только гуртом, не знают пороха и железа, пользуются только
луком и стрелами.
- А, это несерьёзно, - отмахнулся Родригес. - Хороший панцирь лук не пробьёт.
- Пробьёт, - уверенно сказал Сальватор. - У нас был арбалетчик Алонсо, старая
седая лиса, так он стрелой доспехи только так пробивал, на два пальца. Чтоб мне
лопнуть, если вру. - Чтоб тебя убить, им ничего не надо пробивать, - вмешался
Фабио. - Там у них есть ядовитое растение, это дерево размером с яблоню; чтобы
отравить стрелу, достаточно натереть её яблоком с такого дерева, а если на нём
нет плодов, ломают любую ветку и смачивают стрелу её соком. Одна царапина - и ты
покойник. Бернардито Перес - помнишь его? - умер у меня на руках, как Ахилл,
когда такая стрела попала ему в пятку! А Кристобаля Бласко индейцы игуасы вообще
убили во сне, когда мы на один день остановились в ихней деревушке, просто
потому, что их вождю приснился плохой сон.
- Valgame Dios! - удивился Родригес. - А при чём тут сон?
- Так я о чём!.. Такое сатанинское племя. Поди пойми - они убивают из-за снов
даже собственных сыновей; а дочерей, если у них родятся дочери, они вовсе
бросают на съедение собакам. Чего уж говорить о пришлых!
- Если плохой сон - бросают? - уточнил Хосе-Фернандес.
- К чёрту сон! - рявкнул Пако и грохнул кружкой о столешницу. Его налитая кровью
рожа перекосилась из-за шрама и казалась застёгнутой не на те пуговицы. - Просто
так бросают. Они боятся, что соседи украдут их девок, когда они вырастут, и те
нарожают детей их врагам. А когда они сами хотят жениться, то покупают женщин у
своих врагов за сеть или хороший лук. Они даже нарочно иногда убивают своих
сыновей и покупают чужих.
- Так какого чёрта вы вообще зашли в ту деревню? - спросил Хосе-Фернандес.
- То есть как это - какого чёрта? - удивился Сальватор. - А провизию добыть!
- Постой, постой. Какая провизия? Ты ж говорил, у них там всё время голод.
- Сагау! - Сальватор грохнул кулаком об стол. - Если у них жрать нечего, это не
значит, что мы должны были голодать!
- Звери, - убеждённо повторил Пако и снова уткнулся в свою кружку.
- Яд, предательство, обман, - поддержал его Антонио,- только на это они и
способны. - Он вздохнул. - А они обманывали нас. Там, куда мы шли, не было
никаких признаков золота. Мы шли и шли на север, пока не добрались до поселения
Сан-Мигель - индейцы его называют Кульякан, это в Новой Галисии. Там мы
задержались и отдыхали два месяца. Мы бы отдыхали дольше, но туда завернул
отряд, и его предводитель (его звали дон Мигель Арранде де ла Коса) рассказал
тамошнему губернатору, что они тоже искали золото и теперь собираются идти на
северо-запад, к Рио-Гранде. Мы получили приказ соединиться с ним и выходить в
поход. Дон Мигель сказал, что там есть озеро, где живут индейцы кутальчичи,
которые раз в год приносят богам в жертву el dorado - парня, с ног до головы
обвешанного золотом. И что золота там столько, что они с него едят и пьют, и
делают из него игрушки для детей, и бросают его в воду, словно камушки, потому
как больше не знают, что с ним делать.
- Во как! - восхитился Санчес. - Что у этих дураков тогда вместо денег? Серебро?
Антонио пожал плечами и потянулся за кувшином.
- Вещи, оружие и всякая всячина, - сказал он. - Когда ракушки. А когда плоды.
Словно в подтверждение он откусил от яблока и мутным взором уставился на
собеседника.
- Плоды? - растерянно заморгал Санчес. - Какие плоды? Они же гниют!
- Не, эти не гниют. Такие жёлтые, как маленькая тыква. - Виньегас обрисовал
руками в воздухе. - Они там очень дорого ценятся. Индейцы их размалывают и
готовят особый напиток с перцем, только для мужчин. Я пробовал забористая штука:
после долго жжёт в горле, как огнём, и спать не хочется, даже если до того и
хотелось. Называется чокоатль.
- Как, как? Язык сломаешь.
- Ну, - ухмыльнулся Сальватор. - Я две недели пытался повторить, так и не смог.
- А на каких языках там говорят? - поинтересовался Родригес. - На арабском? На
китайском?
- Да ни на том, ни на другом! Все эти индейцы имеют жилища, живут деревнями и
говорят на разных языках.
- Как же они друг дружку понимают?
- Не знаю. Как-то понимают.
- А вино там, в этой Индии, есть? - поинтересовался Киппер.
- Вино? - задумался Виньегас, медленно жуя. - Нет, вина нету. Индейцы пьют чичу
- это что-то вроде пива. На вкус - моча, а чтоб захмелеть как следует, нужно
выпить не меньше калабасы.
- Не меньше чего?
- Калабасы, - повторил Антонио и пояснил: - Бутылки из сушёной тыквы. Размером
чуть поменьше этого кувшина.
- Звери, - убеждённо подтвердил Пако.
- Так вы нашли золото или нет? - продолжал допытываться Санчес. - Нашли или нет?
- Да как сказать, - замялся рассказчик, - и да и нет. Мы опоздали. Мы пришли на
то озеро, но нас опередил другой отряд - он пришёл за несколько месяцев до нас и
забрал оттуда всё ценное, когда мы ещё были в плавании. Нам оставалось только
подбирать остатки. Мы двинулись дальше в горы, но золота не было и там. Caramba!
- Он грохнул кулаком, и подался вперёд. - Что ты знаешь о золоте, Санчо? Золото,
оно как призрак. Иногда я думаю, Кортесу просто повезло. Он захватил вождя, и
проклятые инки сами понесли ему золото в горстях, а мы рылись в каждой хижине, в
каждой помойной яме, прочёсывали озеро сетями и кошками, а находили только
золотые безделушки всяких жаб, мышей, тарелки, плошки, погремушки, фигурки их
дикарских идолов, всё пустое, дутое... А часто нам и вовсе подсовывали не золото,
а сплав из золота и бронзы. Как в руки взять - не отличишь от золота, даже по
весу схоже, а пару месяцев на сырости побудет - зеленеет.
- Звери, - убеждённо кивнул Пако и поморщился. Как уже упоминалось, через лоб,
скулу и щёку слева у него шёл стянутый, косой, неровно сросшийся шрам со следами
грубых швов. Глаз у него каким-то чудом не вытек и даже веко открывалосьзакрывалось,
но всё равно картина была та ещё. Видно, эти самые "индейцы" чем-то
крепко ему насолили.
- Ага. Я же говорю: хитрые бестии. Ни совести ни чести, одно слово - язычники.
Ты бы видел, какие горы костей валяются в их храмах! И это при том, что почти
везде стоят церкви. Sangue de Cristo! Вот где настоящая кухня дьявола, вот где
настоящие еретики! Все ругают мавров, да мавры по сравнению с ними - безобидные
младенцы!
Родригес ухватился за кувшин и подмигнул приятелям.
- Но ты-то добыл себе золотишка, hoinbre, a? Антонио махнул рукой:
- Чего скрывать: мешочек-другой привёз. В банке лежит, меня дожидается. Мало,
конечно, хотелось бы побольше, да ладно.
- Что ж ты в армии тогда?
- Amigo, - усмехнулся он, - ты же не хуже меня знаешь: денег много не бывает, а
война - дело прибыльное.
- И-эх! Вот помашу алебардой ещё годик-другой, вернусь в Валенсию и заживу как
человек. Куплю себе домик возле Альбуферы с апельсиновым садом и виноградником,
женюсь, заведу детишек, буду трескать паэлью, пить вино. Удить рыбу и
вспоминать, как воевал. Эй, как тебя... монах! Чёрт бы тебя побрал, ленивая
скотина... Сбегай, принеси еще вина.
Незанавешенные окна затопила смоляная чернота; была уже глухая ночь. Предложение
Санчеса перекинуться в картишки встретили вяло - после рассказа гостей всеми
овладела молчаливая задумчивость. Послушник Аристид принёс наполненный кувшин и
зажёг в поставце новую свечу - прежняя догорела до самой розетки. Десятник
Киппер уже спал, растянувшись на лавке. Сальватор очистил луковицу, откромсал
себе хлеба, ветчины и сыра и шумно принялся жевать.
- Да, вот жизнь! - мечтательно проговорил Санчес. - Сражения, походы... золото...
Слушай, Антонио, а бабы там какие?
- Бабы? - Виньегас проглотил кусок и задумался. Бабы разные. Как везде. По
большей части ничего, хотя попадаются и уродины. Одеваются в шкуры, а где
победнее - прикрывают стыд травой и соломой. И до этого дела охочие есть. И,
слышь-ка, забавно - они ТАМ совсем без волос, хе-хе! А брак у них не
христианский. Все индейцы бросают своих жён, если между ними нет согласия, и
сразу женятся снова, на ком захотят. А дети у них сосут титьку подолгу - лет до
двенадцати бывает или даже больше.
- Это-то зачем? - опешил Родригес.
- Так говорю же: голодно у них там, им не прокормить иначе. А вообще насчёт баб
обычаи у них дикие. К примеру, так бывает: мужчины заварят чай из листьев, а
перед тем, как пить или вылить, кричат на всю деревню, кто, мол, пить хочет? И
если женщина слышит этот крик - замирает на месте. Даже если тяжести несёт -
встанет и стоит как вкопанная! И не дай бог пошевелится: побьют, отвар на землю
выльют, а что успели выпить, выблюют обратно.
- Иди ты!..
- Истинный крест! А ежели у какой бабы наступают ихние бабские дела, она
собирает себе еды и уходит в дальний угол, поелику никто не станет вкушать пищу,
ею в это время приготовленную... И вообще, среди индейцев довелось мне видеть
разную бесовщину. Так, в одной деревне был мужчина, женатый на другом мужчине, а
были они оба подобны женщинам: занимались женскими делами и одевались как
женщины. И ладно б, слабаки - нет: они были крепче других мужчин телом, выше
ростом, а бросили лук и носили тяжести. И среди индейцев полно таких!
- Срамота! - возмущённо встопорщил усы Родригес.
- Содом с Гоморрой! - разделил его негодование Санчес. - А зачем они так?
Антонио открыл было рот, чтобы ответить, но Хосе-Фернандес его опередил.
- От голода, - сказал он. Посмотрел на Пако и подытожил: - Звери.
Все грохнули и повалились друг на друга, стуча кулаками и кружками; свеча на
столе едва не погасла. Хохотали все, включая послушника, который до того только
сидел и слушал, время от времени шмыгая носом. Пако покраснел как варёный рак,
шрам его налился багровым; некоторое время он колебался - то ли хвататься за
нож, то ли всё списать на шутку, пока наконец тоже не рассмеялся. Один лишь
Киппер, будучи мертвецки пьян, уже храпел и в общем веселье участия не принял.
- О-ох... - утирая слёзы, простонал Санчес. - Ох, Хосе, утёр нос... А, Тони?
- В точку, приятель! - кивнул он. - Однако, Санчес, гад ты старый, - растравил
душу со своими бабами. Одно - болтать, а вот потискать бы сейчас бабёнку... Эх!
Да... Ехал за нами полевой бордель, но мы ж на марше, он и отстал. Уже неделю прём
как угорелые, куда, бог знает. Осточертело. Вино и то закончилось, не говоря уже
о девках, а мне без девки никак невозможно. А тут угораздило - ни одного кабака,
ни одного весёлого дома! Con mil demonios, как хочется вдуть! Аж яйца ломит.
Недельное жалованье отдал бы за девчонку посмелее... Hola, постой-ка! - Он вдруг
Щёлкнул пальцами и повернулся к Санчесу. - Ты же сказал, вы тут какую-то ведьму
охраняете?
- Ну, охраняем, с пьяным безразличием признался Санчес. А что?
- Как - что! - Антонио оживился, глаза его засверкали. - Она хоть молодая?
- Ну.
- Хорошенькая?
- Ничего... А почему ты спрашиваешь? Не пойму.
- Hola, mu
...Закладка в соц.сетях
