Жанр: Фантастика
Жуга 4. Кукушка
..., или в их городе строится университет. И
знаешь, похоже, они выберут университет.
- Да быть не может! Вот остолопы...
- Не-ет, Коновал, ничего ты не понимаешь. Во всех Нидерландах нет ни одного
такого заведения, только в Гейдельберге - а это уже Германия. А не всем же по
карману ехать за границу! Вот увидишь: они не прогадают. Они уже сейчас
выбирают, кому послать приглашения - учёным, в смысле, - чтоб они приехали сюда
преподавать. Говорят, хотят позвать даже самого Эразма из Роттердама.
- Ну? А кто это?
Ялка слушала вполуха, сидя на берегу, смотрела на воду, на небо, на городские
башни, на пролом в стене, далёкие валы разбитых дамб, на корабли и вспоминала.
Вспоминала, как она вернулась обратно и увидела опустевший костёр. Сейчас прошло
больше суток с момента казни травника, а она всё никак не могла понять, что
было, а чего не было. Сон, явь, мистический транс - всё в её сознании
перемешалось, стало неотличимым друг от друга. Старый мир, новый - она не могла
понять, в котором все они теперь находятся, но Золтан Хагг был с ними и был жив,
а между тем она отчётливо помнила, как он умер буквально у неё на руках. Или то
приснилось ей? А может, это нынешняя жизнь сейчас ей снится? Ялка сидела и
боялась шевельнуться, чтобы, не дай бог, случайно не пробудиться. Но шли часы,
Михелькин принёс ей миску густого горячего супа, неловко улыбнулся и ушёл. В
последнее время они почти не разговаривали - в сущности, разговаривать было уже
не о чем. Неподалёку Смитте рубил на дрова большое, принесённое волнами бревно.
Толстяк теперь казался полностью нормальным, правда, то и дело замирал,
прислушиваясь к себе, словно боялся, что безумие вернётся, но помнил ли он о том
времени, когда был безумен? Ялка не спрашивала, а толстяк тряс обритой головой и
возвращался к своему занятию.
Испанцы сняли осаду вечером того же дня, когда казнили травника. Вода прибывала
так стремительно, что войска едва успели собраться и уйти, пока дороги
окончательно не затопило. Испанцы бежали чуть ли не в панике. С ними ушли обозы,
маркитанты, полевые бордели, все, кто их обслуживал, снабжал боеприпасам и
продовольствием, искал средь них выгоду или пытался обжулить. Кто хотел, остался
- испанцы никого не стали неволить. После полугодовой осады всем осточертело
сидеть на месте. Ялка смотрела на проходящие мимо фургона серые ряды пехоты, на
едущую вслед за ними конницу и видела затаённую радость на солдатских лицах -
несмотря на потери и сожаление о победе, буквально выскользнувшей из рук, они
были рады хоть какой-то перемене. Они уходили, оставляя прогнившие палатки,
утонувшие в грязи кострища, затопленные рвы и окопы. Топали копыта, скрипели
колёса повозок и пушечных лафетов, солдатские сапоги чавкали в грязи, над
головами полоскались отсыревшие знамёна, вздымались острия пик и лезвия алебард.
Война уходила, и у всех было чувство, что скоро она уйдёт из Нидерландов
навсегда.
Чуть в стороне, у маленького костерка, сидели Фриц, Октавия и Томас. Делать им
особо было нечего, и все трое предавались размышлениям, что будут делать в
будущем.
- Куда податься думаешь, а, Томас?
Что мне думать, коль судьба моя предопределена, - рассеянно отвечал тот. - Я
согрешил, но и другие согрешили. Куда подамся? Удалюсь в монастырь, буду
замаливать грех колдовства, ошибки инквизиции и жить так, чтобы католическая
вера снова обрела утраченные добро и милосердие. Потом, коли на то будет воля
Божья, пойду по свету. Буду проповедовать, учить...
- Учить! - вспылил Фридрих. - Как же! Вот и будешь, как этот твой испанец.
Начнёшь небось искать еретиков. Ты так ничего и не понял. Твои католики - звери
и ненасытные палачи. Я никогда не пойду на мир с ними!
- Легко отречься, если что-то исказилось, - философски возразил на это мальчишка
в монашеской рясе. - Труднее остаться, чтобы выправить. Папа пошёл на поводу у
королей, и слуги Христовы претворили воздаяние в месть, а это плохо. Но я буду
думать, как это исправить. Нам не искупить чужих грехов - пока это смог сделать
только наш Господь. Попробуем же искупить свои. Ты говоришь о вере, но я не
оставлю католичество: я не вижу, чем реформаты лучше нас, католиков.
- Кому куда, а мне вот маму надо разыскать, - задумчиво говорил Фриц, вертя в
руках Вервольфа. - Теперь им меня не запугать. Уж теперь-то я дознаюсь, куда их
увезли, и разыщу их.
- Только не пытайся больше к-колдовать. Не выдержишь.
- Подумаешь! - Фриц подвигал браслет у себя на запястье. - Понадобится, буду
ворожить. Не остановишь.
- Ну и п-подохнешь.
- Если надо будет, так и подохну. Тебе-то что?
- Ты неисправим. Но я буду молиться за тебя.
Они ругались как обычные мальчишки. Если бы не сан, подумала Кукушка, между ними
вполне могла бы завязаться дружба или возродиться старая, которая была когда-то
в детстве. Но они уже едва ли помнили о ней...
"Жива твоя мама, и сестрёнка жива", - с горечью думала Ялка, смыкая веки. Тебе
дико повезло, и ты, как часть нас, триединства, сам уготовил им такое будущее, в
котором их отпустят на свободу и простят. Реформаты уже рушат застенки со всеми
этими жуткими кандалами, дыбами, колодцами и маятниками... И хоть твоя сестричка
никогда не сможет до конца оправиться от ужасов тюрьмы, она найдёт любимого
человека, с которым проживёт всю жизнь и будет счастлива... А вот какой путь ты
выбрал для себя, то мне неведомо.
Октавия спала, завернувшись в большой плащ.
Ялка услышала шаги и обернулась. Позади стоял Михелькин и теребил рукав.
- Чего тебе? - спросила она.
- Я...- Белобрысый парень неловко повёл руками, словно не знал, куда их деть. -
Ты... Я хотел с тобой поговорить.
- Так говори.
- Я всё обдумал, - начал он. - Я поговорил с одним торговым капитаном: он
набирает команду, чтобы плыть в Африку, в Капскую колонию. Там благодатная
земля, растёт виноград и есть оловянная руда, но нет королей и наместников... Те,
кто уехал туда, не пожалели. Плывём со мной!
- Я устроюсь на шахту, подкопим денег, заведём хозяйство.
- Мы можем быть счастливы. Я... - Он сглотнул. - Я обещаю, что не брошу тебя и
буду о тебе заботиться. Всегда-всегда.
Даже деревенской девчонке эти песни были знакомы: в последние годы о колонии на
Каар de Goede Hoop не вспоминал только ленивый.
- Спасибо, что хоть о любви не стал говорить, - горько сказала Ялка, - а то я уж
думала, что ты никогда не повзрослеешь...
Михелькин молчал, потупившись. Ялка закуталась в шаль.
- Послушай, Михелькин,- сказала она, - я устала. Так устала, что не знаю, как об
этом и сказать. Не приведи Господь тебе когда-нибудь так устать... Спасибо тебе за
всё, что ты для меня сделал. Я никуда не поеду. Останусь здесь, рожу ребёнка и
сама его воспитаю. Хорошо, если это будет девочка, особенно такая же красивая,
как ты, хотя мальчик - тоже неплохо. Но мне не нужно твоей помощи. Не беспокойся
обо мне: я выдержу. Мы, женщины, выносливее вас, мужчин.
- Но...
- Уезжай, Михелькин, - перебила его девушка и устало закрыла глаза. - Африка -
это хорошее решение. Там ты станешь настоящим мужчиной. Может, и счастье своё
найдёшь. Уезжай.
- Но мы...
- Я - не твоё счастье. А ты - не моё. Да ты и сам это понимаешь. Ведь понимаешь
же?
Михелькин закусил губу, огляделся, вынул из-за пазухи свёрток и протянул его
девушке:
- Возьми. Пригодится.
Ялка приняла его и чуть не уронила - вещица внутри оказалась донельзя увесистой.
Она развернула тряпку. Внутри оказался золотой браслет гномьей работы, тот
самый. Ялка растерянно подняла взгляд на Михеля.
- Чем же ты заплатишь за место на корабле?
- Отработаю матросом или ещё как-нибудь. Не думай об этом. Тебе он нужнее.
- Спасибо. Спасибо тебе.
Михелькин ничего не ответил, развернулся, сжал кулаки и молча зашагал обратно на
вершину холма, где стоял фургон, горел костёр и хрустели овсом лошади. На миг
сердце девушки кольнула тонкая иголка сожаления. Может, и вправду лучше остаться
с ним, уплыть в эту самую Африку, построить там дом, завести хозяйство и жить
свободными... Но тут же она одёрнула себя: как бы ни был он ей мил и симпатичен,
каким бы честным ни сделался, прошлое всегда будет стоять между ними. Она
понимала, на какую жертву он пошёл, когда полез за ней в провал подземного хода.
Он искупил свой грех, но память о насилии, о боли, о предательстве была жива.
Она была готова даже смириться с тем, что выносит его ребёнка, но в одном она
была уверена: любви меж ними быть уже не может. Никогда.
Меж тем природа напомнила о себе - нужно было отойти. Ялка встала и пошла вдоль
берега по мокрому песку.
Солнце медленно поднималось. Сквозь воду, начинающую помаленьку становиться
прозрачной, была видна трава, на дне просвечивали кусты и какие-то обломки.
Осень давала о себе знать. Солнечные лучи грели спину, а вот ноги мёрзли:
башмаки, которые подыскала для девушки маркитантка, были старые и прохудившиеся.
Холм, затопленный морскими водами, образовал большой и вытянутый остров с крутым
северным склоном. Другой склон образовал песчаный мыс, пологой дугой
изгибавшийся к западу - здесь росли одинокие деревья и кустарник. Дождь смыл
мусор и нечистоты, хотя прибрежный песок был усеян обломками, щепками, ветками и
кусками коры. Серебристые росчерки мелких рыбёшек мелькали в воде. Девушка шла,
придерживая рукой живот. Шаг её был неловок: ноги, ещё не отвыкшие от тяжести
цепей, ступали медленно и осторожно. Деревянные кломпы со скрипом давили песок.
"Вот я и свободна, - думала Ялка. - Свободна от всего. От обещаний, от
ненависти, от обязательств, от разлук, от любви... Но что делать мне с этой
свободой?"
Ни море, ни небо, ни солнце не могли дать ей ответа на этот вопрос. Если раньше
у неё были какие-то другие цели, то теперь всё свелось к одному - родить,
воспитать и не умереть при этом с голоду. Может, стоило возвратиться домой, к
мачехе? Да уж, усмехнулась она, веселее не придумаешь: заявиться в дом (да ещё и
не родной), с пузом, как неудачливая coquine[116 - Блудница, непотребная женщина
(ст.-фр.)],- после этого можно будет сразу вешаться. Да и неизвестно ещё, какая
там власть, в её родных местах... А может, найти кого-нибудь из местных, не
слишком страшного и не очень злого, и остаться с ним? Да разве такого найдёшь...
Так, размышляя, девушка присмотрела подходящий кустик, совершила свои нужды и
подошла к воде умыться. Ополоснула руки, лицо, провела рукой по обритой голове и
долго глядела на своё отражение - маленькая, какая-то бесполая голова на тонкой
шее. Захотелось показать себе язык. Она показала его, вздохнула, улыбнулась и
неожиданно расплакалась.
Кому она нужна такая, да ещё с ребёнком? Может, всё-таки принять предложение
Михелькина? Ещё не поздно - он ведь наверняка ждёт, что она передумает...
Какой-то звук привлёк её внимание. Где-то за кустами пару раз свистнули, затем
тихо-тихо засопела свирель. Оттуда же, не в лад и невпопад, раздавались тихие,
сосредоточенные удары, будто кто-то стучал молоточком. Ялка поймала себя на том,
что стук и раньше доносился, толко она не обратила на него внимания. В очередной
раз любопытство победило усталость, безразличие и страх, она встала, вытерла
слёзы и осторожно направилась туда.
Чем дальше она шла, тем больший участок берега открывался её взору, и наконец
настал миг, когда она увидела его целиком.
На берегу были трое.
Первым оказался Карел. Толстый маленький гном-полукровка разлёгся на песке,
раскинув руки крестом и набросив на себя изодранный клетчатый плед, смотрел в
синеющее небо и щурился от солнечного света. Рядом с ним лежала (а верней
сказать - стояла) его несуразная шляпа, та самая, высокая, как печная труба, с
пером за лентой.
Вторым был Зухель, или кто-то, очень на него похожий. Во всяком случае, нечто
маленькое и мохнатое сидело на выбеленной солнцем коряге и тачало башмак. Ялка
не сразу поняла, что башмак самый что ни на есть обыкновенный - по сравнению с
существом он казался просто гигантским. А дальше...
Дальше сердце у Ялки ухнуло и покатилось под горку. Потому что третьим был Жуга.
Он сидел там в одних полосатых штанах, босой, вполоборота к Ялке. Девушка видела
только спину и затылок, но ошибиться было невозможно - эту угловатую фигуру, эти
всклокоченные рыжие волосы она узнала бы из тысячи. В первый миг Ялка не
поверила глазам, да и как тут было поверить! Призрак, мираж, плод горячечного
воображения - что же ещё это могло быть? Она помахала рукой перед глазами,
отгоняя видение, но травник как сидел на траве, так и продолжал сидеть, смотрел
на солнце, пробовал флейту... и вдруг обернулся, встретившись с девушкой взглядом
так, словно это был не взгляд, а лезвие клинка.
- Ты... - прошептала она.
Колени девушки подломились.
В следующий миг травник уже вскочил, в четыре прыжка преодолел разделяющее их
расстояние, подхватил её в падении за плечи и осторожно уложил на песок. Дурнота
накатила и прошла. Все звуки утихли. Мир остановился. Замер. Никого в нём не
осталось, кроме травника. Его лицо было рядом. Совсем рядом.
- Ты... - повторила девушка и сжала его руку в своей.
Прикосновение было пугающе реальным.
- Я, Кукушка, - улыбнулся травник.
Отсюда, снизу, Ялка видела, как солнце светит сквозь его волосы, делая его
самого похожим на рыжее солнце с синими глазами.
- Но как... Я не понимаю. Ведь ты умер!
- Колесо, Кукушка. Я прошёл один круг и начал другой. Если я тут, значит, ты обо
мне думала. Ты создала меня обратно. И весь наш мир тоже.
- Как... Господи... - Ялка взялась за голову. - Я ничего не понимаю! Ничего!
- Ну, раз так, наверно, ничего не надо понимать, - пожал плечами травник.
- Но зачем тогда... зачем...
Ялка смотрела на него. Слёзы текли у неё беспрерывно. Только сейчас она поняла,
что короткая стрижка и тонзура исчезли - травник был таким, каким она его
помнила, каким его знала - кудлатый, даже не собравший волосы в обычный хвост. И
шрам на виске был таким же и в то же время другим, не как раньше. Таким она Жугу
ещё не видела. От него как будто исходил какой-то свет, он даже держался прямее,
словно с плеч его упала невидимая тяжесть, пригибавшая к земле, заставлявшая
грустить и хмуриться. И он улыбался.
- Успокойся. - Жуга провёл рукой по её бритой голове, и Ялка вздрогнула. - Всё
хорошо. Так было надо. Ты справилась.
- Ты... - Ялка сглотнула. - Скажи, ты... тот же? Тот же самый?
Взгляд травника на мгновение сделался тусклым, он задумался. Прошёлся пятернёй
по волосам.
- Ну конечно нет, - проговорил он. - Я многого не помню, особенно то, что было в
последние месяцы... Но знаешь, почему-то мне кажется, что и не надо это
вспоминать. Не смотри на меня так. Я Лис, Кукушка. Полиморф. Всё равно это
когда-нибудь должно было случиться, ибо дух мой много старше, чем сознание и
плоть. Что плоть? Всего лишь вопрос выбора. А стать человеком - это тоже выбор.
И ты помогла мне его сделать, когда я не мог.
- Кто ты?
- Я? - Травник рассмеялся и приложил её руку к своей груди. - Я такой, как ты,
как все другие. Смотри: во мне нет больше магии. Она переменила мир, а остатки
рассеялись. Теперь долго, очень долго никто не сможет колдовать. Всё превратится
в пустые ритуалы. А я теперь обычный человек. Я проживу жизнь и умру. - Тут он
посмотрел ей в глаза и задал вопрос, который застал её врасплох: - Хочешь
прожить её со мной?
У Ялки кружилась голова. Всё плыло у неё перед глазами. Она и верила в
происходящее, и не верила. И, как тогда, возле дома у старой шахты, она открыла
рот, чтоб оправдаться, спросить, но вместо этого выдохнула: "Хочу!" - и
прижалась щекой к его груди, к тёплой коже в рыжих веснушках, туда, где белел
оттиск солнечного креста. Две руки обхватили её голову, и некоторое время Ялка
пребывала в каком-то блаженном оцепенении. Она была готова просидеть так
вечность, а затем ещё одну, но одна мысль не давала ей покоя, свербела, как
червячок.
- Скажи, Жуга, - отстраняясь, сказала она, - тогда, в том доме... Ты мне долго
объяснял, почему ты любишь и не любишь... Я не знала, но тогда я думала, что ты
меня не любишь. Потом я узнала и подумала, что я нужна только для того, чтоб ты
мог освободиться... А теперь, выходит, я опять... - Она вконец запуталась, умолкла и
закончила извечным вопросом: - Почему?
- Ты нужна мне, Кукушка, - ответил травник. - А твой вопрос... Просто моя любовь -
второе дерево Я долго не мог его разглядеть. Вот и всё, - закончил он и
повторил, будто подводил черту: - Вот и всё.
- Почему ты сразу не сказал, что ты жив? Почему ты сразу не пришёл?
- Честно? - В синих глазах травника прыгали лукавые искорки.
- Честно.
- Боялся тебя испугать.
- Ну и напугал бы, что такого?
- Не дури. В твоём положении это... гм... не есть полезно.
Даже сейчас в Жуге говорил прежде всего врач.
Тем временем за спиной у них настойчиво откашлялись, явно привлекая внимание.
- Ну, началось... телячьи нежности... - проворчал знакомый голос. - Вы бы хоть
обниматься перестали!
Ялка рассердилась:
- Карел!..
Тот на всякий случай отшагнул назад.
- Ох, ох, уж и сказать нельзя! Лучше бы подумали, что на обед есть будем.
- Пойдём наверх, - предложила девушка. - У нас там целый котёл мясного рагу. Ой...
- вдруг опомнилась она. - Наверное, вам туда всё-таки нельзя: там сейчас люди.
- Ну вот, - надулся маленький гном. - Я так и знал! Хоть бы спасибо сказали!
- За что это тебе спасибо-то говорить?
- А кто, по-твоему, взрывал все эти дамбы! Карел ткнул себя пальцем в грудь. -
Мы со старым Севелоном!
Или думаешь, это всё время были гёзы? Ха! Да что они понимают в дамбах!
Ковырялись на Маасе, ковырялись на Исселе, прорыли две канавы... Ну и цедили по
капле! Вода едва дошла до Ландсхейдена. Она у них ещё полгода поднималась бы. А
мы...
- Карел, перестань! - рассмеялся травник. - Никто тебя не оговаривает, чтоб так
оправдываться. И потом, ты сыт: вы и так сегодня съели за троих, и уж ты свой
завтрак точно не отработал... Кстати, как там башмаки?
- Башмаки? - переспросила Ялка. - Какие башмаки? А, башмаки...
- Почти готово, - глухо, в усы, отозвалось существо с молотком. - Ещё пара
гвоздиков - и можно забирать.
Ялка удостоверилась в своей догадке - хоть существо и было похоже на её
давешнего знакомого Зухеля, это был всё-таки не он.
- Моя вина, - признался травник. - Ведь проклятые попы испугались в том числе и
твоих башмаков - уж слишком они были хороши. Они подумали, что это дьявольская
работа. Но теперь тебе бояться нечего. Снимай свои обноски и держи вот эти. Это
тебе.
Ботинки были лучше прежних - увесистые, с "коровьими" носами. Ялка повертела их
в руках, полюбовалась мехом, толстыми подошвами, крепкими завязками, добротной
кожей. Приложила один к другому. Совпало идеально. Она искренне поблагодарила
маленькое создание и повернулась к Лису.
- Я слышала, будто лепрекон тачает башмаки только на одну ногу, - тихонько
сказала она.
- Так и есть, - подтвердил Жуга.
Как же ты его уговорил сделать разные?
- А я не уговаривал. Просто Зухель тачает на правую ногу, а он, - травник кивнул
на мохнатое существо, - на левую. Они братья-близнецы.
Вдруг с моря грохнул пушечный выстрел. Все обернулись.
К острову приближался корабль. Шёл он под вёслами, в бейдевинд, поэтому даже
издалека можно было распознать в нём норманнский кнорр старой постройки.
- Яд и пламя... - пробормотал Жуга. - Чтоб мне лопнуть: это Яльмар, это его
посудина!
Как будто подтверждая его слова, на носу корабля возникла широкоплечая фигура с
длиннющим банником в руке. Банником он измерял глубину, хотя только что, повидимому,
заряжал орудие - торчащий из якорного клюза ствол кулеврины ещё
дымился.
- Эхой! - прокричал великан. - Жуга, уж не ты ли это?
- Я, Яльмар, я! Какими судьбами?
Корабль подошёл ближе и стал разворачиваться.
- Какими судьбами? - поставив ногу на борт, переспросил норманн. - Ты
спрашиваешь: "какими судьбами"? Ха!
Клянусь Одином, это была долгая история, тут одним раскладом не отделаешься! Мы
же начали всю эту заварушку - взорвали дамбу, если ты не знаешь... Но проклятые
испанцы перехватили нас! Пришлось тяжеленько. Но мы прорвались!
Покрошили их уйму, сами потеряли шестерых, у меня пуля в бедре - кстати, надо бы
вытащить, - но наша взяла!
- А Сигурд? Сигурд жив?
- Сигурд? - удивился Яльмар. - Что ему сделается - его и пушкой не убьёшь. Так.
- Он огляделся. - Где здесь удобнее причалить? Где вообще этот чёртов городишко,
из-за которого весь сыр-бор? А то мы привезли им селёдку, муку и земляные
яблоки, осадка такая, что ватерлинию теряем. Да, есть у меня ещё одно дело - я
тут хотел спросить... Эй, кто это с тобой?
Травник крепче обнял девушку за плечи.
- Потом скажу, - ответил он. - Пока причальте здесь: в городе и без вас полно
кораблей. Обходите с юга там глубже, там старый канал. Мы сейчас тоже пойдём
туда.
- Как скажешь! Только смотри не обмани: если не выпьешь со мной, я тебя пришибу.
- Если не пришибёшь - выпью. Давай причаливай, слово даю - не пожалеешь.
Варяг расхохотался:
- Ты всё такой же, зашиби меня Мьёльнир! Ну, ладно, увидимся. Ульф! Слышал, что
сказал тебе мастер Лис? Право на борт, поворачивай к югу! Навались, ребята,
навались! Живей, живей! Или снова хотите волочить наш кнорр по мелям, как баржу?
- Яльмар, Яльмар... - занервничал Карел, сгибая и разгибая пухлые пальцы. Кто
такой Яльмар?
- Яльмар? - задумался травник, провожая корабль взглядом. - Это в двух словах не
объяснишь. Это - ух! - Он сжал кулак.
- О... Да? Ну, тогда я полетел.
Карел снял башмаки, вынул из них свинцовые пластины, надел опять, потопал и
поднялся над землёй.
- Как приземляться будешь?
- Как-нибудь, - ответил он. - Не в первый раз. Ухвачусь за дерево или ещё за
что-нибудь. Эх, найти бы город, где побольше высоких домов и всяких башен! Я б
на крыше поселился. Ладно! Счастливо оставаться!
Он поднимался всё выше, ветер относил его куда-то на восток. Маленький гном
помахал им сверху рукой, и все долго смотрели ему вслед, пока он не превратился
в точку в синем небе.
- И мне пора, - засобирался лепрекон. - Засиделся. Ждут меня там. Ага.
Откуда-то взялась сумка, такая же мохнатая, как сам лепрекон, и он сноровисто
стал укладывать в неё свои инструменты. Вскинул всё это на плечо, откланялся,
скрылся за кустами, прошуршал - и тоже исчез.
Девушка и травник остались одни.
- Зачем ты сделал это? - спросила девушка. - Неужели это было так нужно?!
- Это было так ужасно? - тихо спросил Жуга. Девушку передёрнуло.
- Чудовищно! - призналась она. - Я ни разу не видела, как сжигают людей.
Слышала, но вот так... А мне потом сказали - я ещё не видела самого страшного.
- Тогда, надеюсь, ты пожелала, чтоб это кончилось и больше никогда не
повторялось.
Ялка крепче прижалась к травнику, неловко повернувшись боком, чтобы не мешал
живот.
- Я... спросить хотела, - запинаясь, произнесла она, понимая, что всё равно когданибудь
спросит его об этом. - Как же ты решишься взять меня такую? Ведь это... не
твой ребёнок.
- Зато твой.
- М-да, - сказала Ялка и неловко хихикнула. - Как-то глупо получается... Стою как
дура. Наверное, надо броситься тебе на шею... что-нибудь сказать...
- Успеем, - успокоил её травник. - Теперь у нас в запасе много времени. Целая
жизнь.
Тут за спиной у них опять откашлялись.
- Ну что ещё? - сердито обернулся травник.
- Это... - сказал лепрекон. - Я извиняюсь, но, кажись, я шило забыл.
И в самом деле - маленькое шило так и торчало в выемке старой коряги.
- Спасибо ещё раз, - сказала Ялка.
- Не за что: мы все перед тобой в долгу.
- За что?
Он вскинул сумку на плечо.
- За то, что помнила о нас.
Ялка растерялась и только потом поняла, что он имеет в виду. Ей вспомнился тот
странный ритуал на поляне, в заколдованном лесу, когда лесной народец устроил ей
"смотрины". Может быть, уже тогда они всё знали и предвидели, задумав показаться
ей и так и этак, чтоб она запомнила их как можно лучше и потом, когда придёт
пора, дала им ещё один шанс не исчезнуть?
- Как твоё имя? - спросила Ялка и тут же представилась, чтоб не выглядеть
невежливой: - Моё - Иоланта.
- Гриндер, - сказал лепрекон.
И провалился сквозь землю.
Ослики топали по дороге. Тихо скрипели колёса. Повозка ясеневого дерева неспешно
катилась на юг.
- Поражаюсь я вам, испанцам, - вслух размышлял бородатый кукольник. - Чего вам
не сидится у себя на родине? Что и говорить, испанская империя огромна, но это
же не повод везде держать свои войска. Вполне можно обходиться силами
наместников. И всё же, где война - там испанец. Непонятно это мне.
Ещё в конце лета Карл Барба прекратил бриться и снова начал отращивать бороду.
До былого великолепия было, конечно, ещё далеко, но уже сейчас он выглядел
достаточно внушительно. Сидевший рядом с ним Мануэль Гонсалес посмотрел на
сицилийца и усмехнулся.
- Что ж непонятного, - философски сказал он. - Любой испанец - воин. Мы три века
воевали, чтоб освободить нашу землю. Гранада пала совсем недавно. Да и потом
было достаточно мятежей, чтоб не вкладывать оружие в ножны: то сеговийские
"коммунерос", то эти "германиас" из Валенсии, да и турки не дремлют. А теперь
ещё англичане. И Новый Свет - тоже не самое спокойное местечко... Вы слыхали чтонибудь
о Новом Свете?
- Что? A, si, конечно.
- Многие подались туда после того, как разрешили отъезд. Испанский дворянин не
признаёт иного занятия, кроме войны, а дворян в Испании не счесть.
- Scuzi? - Карл Барба поправил очки. - Вы тоже дворянин?
- Нет, я не дворянин.
- Тогда зачем это вам?
- Трудно объяснить. Я из Толедо. Это о чём-нибудь вам говорит?
- Смотря что вы хотите этим сказать, - уклончиво ответил Барба.
- Я оружейник. И всегда был охоч до новых впечатлений. Но путешествия мне были
не по карману, а сидеть на месте - это не по мне. Вы понимаете меня?
- Вполне. Вижу, без дела вы не останетесь.
- Да уж...
Они проехали ещё немного. Ряды высоких ореховых деревьев вдоль дороги медленно
теряли листья. Солнце ещё припекало, но ветер был холодный, кукольник и испанец
мёрзли; но если испанец обходился так, то Барба кутался в мехову
...Закладка в соц.сетях
