Жанр: Фантастика
Жуга 4. Кукушка
...ало ему буквально по головам забраться в повозку. Он перевалился
через бортик, раздавив какую-то корзину, и приподнялся на колени.
- Что нужно делать? - задыхаясь, спросил он.
- Я не знаю! - выдохнул Фридрих. - Как это было в детстве? Я не помню!..
Крик травника не смолкал.
- Мы выросли, - сказал Томас- Всё тогда было п-проще. М-может, раньше нам
достаточно было просто п-посмотреть друг на друга, п-прикоснуться, а теперь... У
тебя кровь т-течёт. Ты ранен?
- А? Я резал руку! Думал, это поможет. Единение кровей... Не знаю я!
На мгновение Томас задумался.
- М-может сработать, - неуверенно признал он.
И прежде чем кто-то успел сказать хоть слово, он вынул из футляра тонкий
перочинный нож, сделал на ладони быстрый короткий надрез и положил её поверх
сцепленных рук.
Ялка почувствовала, как что-то вспыхнуло у неё в затылке, за глазами, словно в
мыслях открылись невидимые шлюзы. Мощный, ровный, законченный поток магический
силы стал единым, отворил врата и хлынул в неё сразу с двух сторон,
взаимопроникая, дополняя и закручиваясь вихрями. Забытое ощущение из детства -
экстаз пополам со страхом накатил и поволок её с собой, куда-то назад. Она
сопротивлялась, но недолго - из глубин сознания пришла усталая простая мысль:
сколько раз она отступала, но нельзя же отступать вечно! Рано или поздно нужно
сделать этот шаг! Во имя Лиса, - подумала она, - я должна... должна...
Во имя будущего и прошлого. Во имя Лиса.
Она стиснула зубы и мысленно сделала шаг назад, навстречу холодному ветру из
бездны, который сквозил ей в спину. Обернуться ей всё-таки не хватило сил.
Сознание меркло. Глаза её закатились, и девушка медленно завалилась назад, на
бочки и мешки. Последнее, что она запомнила, были широко распахнутые от ужаса и
непонимания зелёные глаза малышки Октавии.
Дальше была тьма.
- Держи её, Фридрих!
- Держу!
"Кукушка!"
Непонятное полупрозрачное нечто, а может быть, ничто, окутывало со всех сторон,
как кисель. Почему-то Ялка ощущала себя висящей, будто под водой, но напрочь
потерявшей ориентировку. Цвет был серый, никакой, хотя в нём тут и там
проблёскивали искорки. Голос, позвавший её, тоже был далёким и шёл непонятно
откуда. Девушка попробовала двинуться, но почти не ощутила собственного тела.
Исчезла тяжесть, исчезла инерция. К тому же к привычным четырём направлениям
будто добавились ещё два - вверх и вниз, и Ялка была не уверена, что это всё.
"Кто здесь? - позвала она. - Здесь есть кто-нибудь?"
Хорошо хоть голос остался, и то звучит как чужой... Ей было холодно, но ничего не
мёрзло. От неё будто остались только взгляд и голос, а как могут замёрзнуть
взгляд и голос? Слух тоже был - ведь услышала она, когда её позвали! И почему
здесь нет эха? - задумалась девушка - и словно по волшебству эхо тотчас же
возникло: тихие шорохи, посвистывания, щелчки. Ей стало страшно. Она была бы
рада убраться из этого жутковатого, какого-то серого места, но не знала, куда
двигаться, и как, не знала тоже..
"Кукушка!" - вдруг снова позвал голос, и Ялка ухватилась за него, как античный
Тезей за спасительную нить. На миг ей показалось, что она узнала травника. Это
мог быть и обман - как просто, так и слуха, но отбросила эту мысль. Слишком
много она всего преодолела, чтоб теперь не верить или сомневаться.
"Я здесь! Здесь! Кто ты? Что мне делать?" "Иди ко мне". "Но я не знаю, где ты..."
"Там, где ты захочешь, буду я". "Я ничего не вижу!"
Коротенький смешок - не смех, а только призрак смеха. Так смеются лисы.
"Так пожелай, чтобы ты видела!"
На миг Ялка озадачилась: что значит "пожелай"?- Попыталась зажмурить глаза
(серое на сером), потом просто в самом деле взяла и пожелала: пусть я буду
видеть, что вокруг, как дети перед Рождеством загадывают на ночь: пусть Синтер
Клаас принесёт мне гору леденцов и красивый чепец, - и обнаружила, что там, куда
она глядит, серая мгла рассасывается, истончается, а за ней проглядывает чёрное
пространство, усеянное звёздами и движущимися огоньками. Что-то двигалось в нём,
порой маленькое и размытое, такое быстрое, что взгляд не успевал его зацепить, а
порой столь огромное и чёрное, что обнаружить его можно было только по тому, как
гасли звёзды перед ним и загорались после. Некоторые огоньки, однако ж,
пропадали навсегда, и Ялке снова стало страшно.
"Молодец, Кукушка. Не бойся. Иди". Ялка двинулась вперёд. "Это ты, Жуга?" "Уже
не я". "А кто же?!"
Из света, из тумана и темноты соткалось лицо травника, то ли огромное, но
далёкое, то ли близкое и обычного размера. Чувство перспективы потерялось
напрочь.
"Это трудно объяснить, кто я теперь. Память? Разум? Душа? Я не знаю. Очень скоро
часть меня умрёт, другая часть ляжет спать, а третья... я не знаю, что случится с
третьей. Моё тело горит там, в нашем прежнем мире. Но ты можешь не спешить:
время здесь течёт по-другому". "Как по-другому?" "Так, как этого захочешь ты".
Ялка огляделась. Остатки серой мглы таяли под её мысленным взором, и везде
проступала темнота, расцвеченная звёздами, кометами, светящимся туманом и
блуждающими огоньками и сполохами.
"Где я? Что это за место?"
"Это Бездна, Кукушка, Изначальное ничто. Драконовы сны. Место, где рождаются
миры, а также люди, мысли и слова. Я не смогу тебе как следует объяснить, я и
сам до конца этого не понимаю. Но она есть. И мы здесь. Ты и я".
"А где мой мир, моя страна?"
"Захоти - увидишь. Только приготовься: это будет страшно". "Почему?"
"Потому, что люди не умеют жить без страха". Ялка внутренне напряглась. "Хочу
увидеть!" - была мысль, и в следующий миг холодный вихрь подхватил её и понёс -
вперёд и вниз.
И страшное зрелище предстало перед ней. Небо, земля, море были заполнены толпами
людей: мужчины, женщины, дети работали, бродили, плыли, мечтали. Их баюкало
море, их несла земля. Они копошились, точно угри в корзине. И море вздымалось
под небеса, неся на своей пене бесчисленное множество кораблей, мачты и снасти
которых сталкивались, скрещивались, ломались, разбивались, следуя порывистым
движениям воды. И бой на море и на земле был ужасен. Лил кровавый дождь. Корабли
были изрублены топорами, разбиты выстрелами из пушек и ружей. Обломки их
носились по воздуху среди порохового дыма. На земле сталкивались армии, подобно
медным стенам. Города, деревни, поля горели среди криков и слёз. Высокие
колокольни гордыми очертаниями вздымали своё каменное кружево среди огня, потом
рушились с грохотом, точно срубленные дубы. Многочисленные чёрные всадники,
словно муравьи, разбившись на тесные кучки, с мечом в одной руке и пистолетом в
другой, избивали мужчин, женщин, детей. Некоторые из них, пробив проруби, топили
в них живыми стариков; другие отрезали груди у женщин и посыпали их раны перцем,
третьи вешали детей на трубах. Устав убивать, они насиловали девушек или женщин,
пьянствовали, играли в кости и, засунув руки в груды золота - плод грабежа,
копошились в них окровавленными пальцами.
Ялку переполнял ужас, но она не могла отвести свой взор от этой картины.
"Что это?"
"Это твоя земля, Кукушка, твоя страна. Это то, что с ней случилось".
Вихрь сомкнулся, горизонт стал суживаться, наконец из множества костров остался
лишь один, у осаждённого города, который медленно, но верно поглощала вода.
Пламя словно замерло на колотых поленьях. Ялка видела фигуру травника на нём и
будто бы не видела. Не думала об этом. Не хотела видеть. Ялка ощутила боль,
неясное томление не как в обычной жизни - где-то в груди, а другое, в мыслях, -
острое томление бессилия. Она заплакала бы, если могла.
"Зачем ты им это позволил? Зачем?.."
"Не думай обо мне, Кукушка. Думай о другом. Я скоро распадусь. Исчезну. Вся моя
Сила хлынет в тебя. Не растрать её зря".
"Но ты сам... Ты же сгоришь!!! Ведь ты же можешь это изменить!"
"Нет, не могу. Я лишь мужчина, я могу только отдать эту Силу тебе. Что делать с
ней - решай сама. Наш мир перед тобой: спаси его, насколько это можно".
"А ты как же?!"
"Обо мне не думай: если я чего-то стою в этом мире для тебя и если у тебя
получится, я буду там. Ведь я не человек - мне суждено было стать лисом. Лисом
осени. А я не стал".
"Почему? Зачем ты стал таким, как мы? Зачем я встретила тебя? "Зачем, зачем?"
"Наверно, потому, что у меня был выбор. Я не захотел. Возможно, так было надо.
Может, я просто хотел большего. Может, я надеялся найти такую, как ты. А раз
так, делай своё дело, Кукушка. Делай своё дело". "Я... Я не знаю как! Я не умею!"
"Делай что умеешь. Ведь что-то ты умеешь делать в этой жизни?"
"Я умею... я умею..." Ялка растерялась. В считанные мгновения перед нею пронеслась
вся её жизнь от колыбели до сего момента детство, отрочество, гибель матери...
семья, работа, скитания... Она не могла остановиться и сделать выбор - ей
казалось, она всё умеет или не умеет одинаково. И вдруг её осенило:
"Я умею вязать! Прясть и вязать!" Травник ощерился призрачной лисьей ухмылкой.
"Так пряди и вяжи! - сказал он. - Распусти этот мир и свяжи его заново! Хотя бы
часть, хотя бы сколько сможешь! Торопись, я больше не могу... О нет, только не
это! Берегись!!!"
И в этот миг из темноты, как чёртик из коробочки, меж ними возникла тёмная
фигура.
"Прочь, девчонка! - рявкнула она так, что эхо отдалось на всю Вселенную. - Он
мой! Я ждал этой минуты столько лет, не вставай у меня на пути!"
"Андерсон, - констатировал травник. - Или правильней сказать: Ян Лейденский".
Фигура разрослась, обрела очертания и глубину. "Молчи, несчастный! Ты - ничто.
Жалкий недобог, дух места, мелкий зверь сезона между летом и зимой! Не слушай
его, девочка, уйди с дороги и вернись назад, или я пройду по вашим головам,
растопчу вас, как букашек. Ты слишком слаба, этот путь не для тебя. Мне нужна
эта Сила, которую он скопил по глупости и недоразумению, нужна ради великой
цели, а не ради вашей глупой и ненужной переделки!"
"Твоя цель - безумие и смерть", - возразил травник. Лицо его колыхалось и
плавилось, словно с него опадали маски - человек, лис, опять человек... Ялка не
успевала следить за его преображениями. В то же время ей казалось, что оно
становится прозрачнее, будто травник распылялся в звёздной глубине.
"Что ты знаешь о безумии и смерти! - рассмеялась чёрная фигура. - Я проходил
этой дорогой и пройду ещё, и не тебе меня останавливать. Ты даже не прошёл
магического посвящения, не сотворил положенного ритуала, не сподобился отдать
стихиям требуемые жертвы! Необученная девочка с потугами на магию - твоя нелепая
Мария Магдалена, и два мальчишки, из которых один Запал, другой Громоотвод - вот
всё, что у тебя есть. Все вы - ничто против меня, прошедшего все испытания,
воспарившего на крыльях огня и вернувшегося назад! С дороги, глупая девчонка! С
дороги, или я..."
"Ложь", - спокойно парировал Жуга, и Ян Проклятый осёкся и умолк, поскольку
рядом с травником возникли трое: высокий и плечистый северянин с секирой,
привязанной к руке, худая женщина с птичьими чертами лица и долговязая фигура в
чёрном.
"Я вода", сказал Яльмар Эльдьяурсон, делая шаг вперёд.
"Я воздух",- произнесла Альбина, Зерги, Белая Стрела и усмехнулась.
"Я земля", - глухо выдавил Золтан Хагг.
"Я огонь", - закончил Жуга.
"Жертвы приняты", - сказал кто-то.
Ялке показалось, этот голос ей знаком, и она почти успела вспомнить, где, когда
она слышала его, но тут вдруг Андерсон закричал, схватился за горло и стал
стремительно съёживаться, как бычий пузырь, из которого выпустили воздух.
Четверо остались стоять, а из тьмы, как из глины, вылепилось новое лицо:
беловолосый человек со взглядом бешеной собаки. Он посмотрел на девушку, на
травника, чуть дольше задержался на призрачной фигуре арбалетчицы, прорычал:
"Спешите! Не могу его долго держать!" - и исчез. А Ялка, словно наяву, увидела
картину, как на земле, где-то в окрестностях Лейдена, господина Андерсона
разыскал и взял за горло белый волк, но эта маленькая схватка так стремительно
ушла из поля зрения, что растворилась в тысячах других.
А травник улыбнулся ей в последний раз, махнул рукой, и все четверо исчезли.
Ялка осталась одна. И тотчас, словно рухнули невидимые шлюзы, в девушку
ворвалась Сила! - дикий, потрясающий всё естество и разум пламенеющий поток,
поющая струна, кудель мироздания. Ялка попыталась преградить ей дорогу, ухватить
и поглотить как можно больше этих струй, но сияющий поток сакральной бешеной
энергии бил, ослеплял, расплёскивался, обтекал её со всех сторон. Девушка
хватала, сколько могла удержать, представляя и желая, чтобы он обрёл желаемую
форму, и чувствовала, как ветхая ткань бытия стала стремительно расползаться у
неё в руках, стираясь, исчезая, сматываясь в серые клубки тумана, первозданного
ничто - а это было ей знакомо, ох как это было ей знакомо!.. И постепенно, по
чуть-чуть, она почувствовала, что у неё стало получаться.
"Господь Всеблагий, - думала она,- раз так, пусть это будет просто пряжа - та
божественная пряжа, из которой норны вьют свои нити и из которой было соткано
всё сущее тобой, Великий Ткач... Но Ты же знаешь - люди злы, завистливы, трусливы,
и они порвали эту дивную божественную ткань, проели в ней прорехи, словно моль,
и в этих тёмных пятнах расплодилось зло. Позволь, я буду у Тебя в помощницах,
позволь заделать эти дыры в меру моих слабых женских сил... Я сделаю не так, как
Ты, сделаю, быть может, хуже для одних и лучше для других, но я вмешаюсь, потому
что нельзя не вмешаться, нельзя оставлять это как есть, ибо мы растим в себе
такую разъедающую нечисть, что наш мир вот-вот скользнёт обратно в никуда, и
будут Страшный Суд и кони Апокалипсиса, и последнее сражение, в котором будут
только проигравшие... А я всего лишь женщина, слабая женщина, поэтому я исправляю
только то, что я могу, я сделаю свою маленькую вселенную внутри Твоей большой, а
остальное сделает другой или другая... Пусть же будет так! Пусть будет так!"
Так думала она, свивая петли бытия на спицах времени усталыми пальцами - а
пальцев у неё сейчас, наверно, был миллион, если не больше. Пусть это длилось
недолго, но сейчас она была горном и печью, прялкой и станком, мельницей и
верфью мироздания. Она плела другую историю, исхода которой не знала, видела
осколки прошлого и тени будущего - те отражения реальности, которых нет, но в
них уже не было места инквизиции и страху, там её страна надолго останется
свободной и независимой. Пусть это случится не сразу и будет не всегда, но у
человека есть свои пределы. Время не имело значения. Она старалась ничего не
упустить, хотя и знала, что непременно что-нибудь забудет. Но пока поток не
иссяк, надо было переделать всё, что можно было переделать. Она была уверена
только в одном - она творила, а не разрушала, и какое бы она ни создавала бытие,
в нём не было ни зла, ни страха, а за остальное девушка не могла держать ответа.
А магия текла и превращалась в жизнь, в реальность, в бытие, взамен того,
ушедшего, и в тот неуловимый миг, когда поток начал ослабевать, Ялка вдруг
почувствовала чей-то взгляд из-за спины, будто кто-то наблюдал за её работой,
смотрел, справляется ли она, и каким-то шестым чувством она ощутила одобрение.
Ей было страшно и восторженно.
Она не видела, как рядом с нею возникали сущности и тени, жадно перехватывавшие
ручейки, потоки, даже капли той энергии, которую она не успевала поглотить, не
успевала взять, хоть где-то на краю её сознания и мелькали образы. Как девочка
Октавия - вслепую, неосознанно - вплетает нить её отца обратно в гобелены бытия,
как Рутгер - белый Рутгер расплетает старое заклятие, чтоб увести обратно в
жизнь свою любовь, и то, как Иоганес Шольц, поймав крупицу Силы, тратит её без
сожаления, чтобы вернуть хозяина и друга... А Томас, чьи желания до последнего так
и оставались тайной за семью печатями, взял лишь маленькую струйку - и тоже не
для себя.
Но были и другие, вроде Вольдемара с Йозефом - те Андерсоновы прихвостни, в
которых не угас магический талант. И были их бредовые идеи. Эти тоже сумели
урвать струю магической энергии и выстроить собственную судьбу, которая - и Ялка
это чувствовала - ешё проявит себя где-то в будущем, в другой стране, где
сотворится ещё более кровавый кошмар... но с этим она уже ничего не могла
поделать.
И были сотни, тысячи других, кого девушка не знала и знать не могла, все они,
вольно или невольно, спешили ухватить свою долю. Она предчувствовала перемены,
что страна будет расколота, что скоро, очень скоро от руки продажного убийцы
падёт принц Оранский - отравленные пули пронзят его, но с этим она тоже ничего
не могла поделать. Она видела ужасные вещи - резню, которую устроят в Маастрихте
и Антверпене меньше чем через полгода озверевшие от поражений испанцы... Она
видела, многое другое и предчувствовала дикие века - прекрасное и страшное
будущее, распадающееся веером на сотни, тысячи различных вероятностей... но тут
она вообще была бессильна.
Белоснежный Единорог обернулся на звёздной дороге и бросил на девушку прощальный
долгий взгляд перед тем, как уйти навсегда. "Прощай, Кукушка. Спасибо тебе. Не
забудь о травнике", - сказал он, и Ялка вдруг вспомнила, где она слышала тот
голос...
"Я помню..." - прошептала она. У неё ещё было время. И силы.
Зову огней скажешь ли "да"?
Круг всё тесней: будь навсегда!
Не меркнет звезда, сколько б ни ждать.
И время замрёт: будь навсегда![115 - Э. Шклярский "Будь навсегда" -
"Пикник и Секта МО", "Пить электричество"]
Холодный ветер утихал. Бездна успокаивалась. Совсем немного времени осталось, и
совсем немного нитей волшебства вплеталось в эту песню, в новую реальность. Она
сплетала травника обратно из своих воспоминаний, снов и грёз, несбывшихся
надежд, рассказов и легенд - всего того, что знала о нём, думая не как о любимом
человеке, а просто - о человеке, шептала слова, желая, чтобы он был - был, был!
- а остальное не важно...
Неведомый путь, не познана даль Ну, да и пусть, - будь навсегда!
Ветру времён имя отдать: Будь навсегда! Будь навсегда!
Она успела только то, что она успела. А потом были усталость, пустота и темнота,
и гулкие удары барабана повлекли её обратно.
Домой.
Было четвёртое октября. Всюду, куда ни посмотри, расстилалась водная гладь.
Ветер утих. Всходило солнце. Отдельные верхушки холмов превратились в островки,
по большей части заболоченные - стоило ступить на них и приходилось отдельно
вытаскивать ногу, отдельно - башмак. Недалёкий город будто из воды вырастал, как
Северная Венеция. В городской стене зиял пролом - средь горожан нашлись
предатели, в последний день взорвавшие пороховую мину. Но в пролом так и не
успели вторгнуться войска - вода поднялась уже слишком высоко, испанцы, у
которых не было лодок, не пошли на приступ. Ожесточённые, усталые, напуганные
атаками гёзов и подступавшей водой, они уже уходили, и грохот упавшей стены
только подстегнул их в спину.
Торговый холм, где раньше стояли повозки, тоже стал островом, едва ли не самым
большим среди немногих оставшихся. Всюду скользили лодки - фламандские барки,
дощаники, гукеры, простые ялы и ялики. Престарелая маркитантка из-под ладони
наблюдала, как мимо проплывает странное сооружение, движимое парой вёсел и
больше похожее на фургон без колес. Впрочем, им оно и являлось.
- Эхой, мамаша! - прокричал какой-то парень, высунувшись наружу и маша руками. -
Утро доброе! Как торговля?
- Тьфу ты господи, ведь это Хорст и Хессель! - наконец догадалась она. - Вот
неугомонные! Ты глянь, чего придумали. Торговля помаленьку! - прокричала она в
ответ. - А куда это вы собрались?
- У нас тоже помаленьку, - оскалил зубы Хорст, а может, Хессель. - Мы в Лейден:
там сейчас флорин за каравай хлеба дают. Может, с нами? А то давай мы поможем.
- Нет, мы уж как-нибудь тут. Смотрите не потоните!
- Куда там! Мы свинцом все щели запаяли!
- Ну, тогда удачи!
- Тебе тоже!
Торговцы налегли на вёсла, разворачивая свой плавучий склад, и неуклюжая коробка
фургона медленно двинулась в сторону городских стен.
- А в самом деле, не потонут? - спросил Золтан, в свою очередь из-под руки
рассматривая удаляющийся фургон.
- Ай, бросьте, господин Золтан, - отмахнулся Шольц. - Это же голландская
повозка, она вся понизу жестью обита, а иначе утонула бы на первой переправе.
Ушлые ребята. Таким палец в рот не клади - удача к ним приходит дважды в день.
Маркитантка и Михелькин помешивали в котле, где варился "вечный" суп из мяса,
картошки, моркови и лука. Над водой плыли запахи фули и паприки - у маркитантки
оставались только эти две пряности, и она их не жалела. То и дело со стороны
города подплывали лодки, привозя на островок людей с измождёнными телами и
почерневшими от голода лицами - всем им бесплатно наполняли горшки и котелки.
Испанцы, уходя, не смогли забрать с собой все продукты, после них осталась уйма
провианта. Маркитантка почла за лучшее пустить всё в дело и кормить голодных,
чем прибрать его к рукам и тем неправедно нажиться.
- Господи, да они и так натерпелись! - сказала она на это предложение. - Да и я
своё уже наторговала. Это с испанцев, сколько ни бери, ещё останется. А с этих
что - последнюю рубаху снять?
Только вино наливали за деньги, и то для женщин и детей делали исключение.
Возле городских стен, расцвеченных белыми, синими и оранжевыми флажками и
вымпелами, крейсировали по новому заливу легкие, с небольшой осадкой, но хорошо
вооруженные корабли с белоснежными парусами: это морские гёзы из эскадры
адмирала Буазо привезли горожанам провизию - пока только хлеб, вино и селёдку,
но радости лейденцев не было предела. Все ликовали. Хоть рассвело, везде горели
факелы, даже в проломе возле Коровьих ворот. Освобожденный и благодарный народ
собрался в кафедральном соборе, воздавая славу Богу, коий, как известно,
"пустыню делает озером и сухую землю - источниками воды, чтобы увидели, и
познали, и рассмотрели, и уразумели, что рука Господня соделала это". Музыка,
крики и песни по воде разносились далеко, их отголоски долетали даже сюда. Ещё
прошлой ночью бродячие музыканты под предводительством Рейно Моргенштерна
собрались, погрузили в лодку инструменты и отчалили, чтобы присоединиться к
общему веселью.
- Эх, хоть не зря сюда ехали! - порадовался Тойфель, утверждая на коленях
барабан. - Хоть будет чего вспомнить.
- Тебе б всё только зубы скалить, - проворчал на это Феликс.
- А чего бы не повеселиться, коли повод есть? - Он помахал Октавии и Ялке. -
Бывай, малышка. Как-нибудь увидимся, споём. И вы бывайте, дамочка. Не падайте
так больше в обморок, не то худо будет.
- Да будет тебе, - урезонил его Рейно Моргенштерн. - Кому веселье, а кому не
очень. - Он обернулся к Ялке. - Не думайте ни о чём, живите смело - теперь,
наверное, испанские попы сюда уже не сунутся. И рожайте нам побольше мальчиков,
а то после войны в мужчинах страшная нехватка. Нет, но где же я всё-таки мог вас
видеть? Он всмотрелся девушке в лицо.
- Вспомнил! - вдруг закричал Тойфель и хлопнул себя по лбу так, что чуть не
свалился за борт. - Я вспомнил!
Только ты сказал: "кому веселье, а кому не очень" - тут я и вспомнил. Лет пять
назад, осенью, в какой-то деревне, - помнишь, Рейно? - нас пригласили на
свадьбу. Мы отыграли, но в тот же день у одной девочки умерла мать, и нас
позвали на похороны. - Ну же! Томас тогда ещё запястье потянул.
- Господи, конечно! - воскликнул Рейно. - Где были мои глаза? Та девочка и верно
вы, юнгфрау... М-да. Вот ведь как бывает. Вы уж не серчайте на него: он у нас
всегда такой блажной.
- Я не обижаюсь. - Ялка не знала, смеяться ей или плакать. - Только я вас совсем
не помню. И всё равно спасибо вам.
Она приподнялась на цыпочки и поцеловала Рейно в щёку.
- Эй, а мне? А меня? - закричал Тойфель и под общий хохот, по головам товарищей
полез на берег целоваться. Ялка обняла и его.
Здоровяк Моргенштерн смущённо откашлялся. Подкрутил усы.
- Ладно, пора нам. Эй, на вёслах! Ну чего там? Давай поехали!
За музыкантами последовал и поэт Йост.
- Мои стихи и наши деньги там нужнее, чем здесь, - сказал он, отдавая часть
флоринов старой маркитантке. - Здесь немного золота, добрая женщина, возьми его
и продолжай кормить голодных. Пусть тебе воздастся за твою доброту. И ты прощай,
Октавия. Ты всем нам очень помогла.
Девочка смутилась и спряталась в Ялкиных юбках. Помахала оттуда ладошкой.
"Прощай, поэт, - подумала Ялка, глядя ему вослед. - Ты ещё напишешь свою поэму,
которая тебя прославит в веках... но даже если б ты её не написал, эта девочка всё
равно благодарна тебе. И если тебя спросить, что для тебя важнее, - ты не
сможешь дать ответа".
- Эхма! - Тойфель подмигнул им обеим и стукнул в барабан. - Кураж пошёл! Давай
до крайности!
Вёсла погрузились в воду. Под грохот барабана и козлиное блеянье волынки старый
ял отчалил и двинулся до городских ворот.
Ялка вспоминала, как этот самый грохот вытащил её из бездны Снов, когда она не
могла найти обратную дорогу, вспоминала, как упрямо, из последних сил,
стремилась на этот далёкий звук... Это малышка Октавия придумала бить в барабан,
когда другие средства вывести девушку из транса не смогли помочь. Тогда все
музыканты начали играть, меняя ритм под руководством Тойфеля, пока не подобрали
нужный - размеренную, маршевую и в то же время тревожную two sostra. К тому
времени все собравшиеся уже стали свидетелями того, как пламя костра, до того
едва теплившегося, вдруг вспыхнуло столбом и охватило травника со всех сторон и
будто даже изнутри, так, что и фигура его стала не видна, и тучи расступились в
небе, давая дорогу солнечным лучам, и трудно было решить для себя, что это -
Божье знамение или явление адского огня... А после не было ни скорченного тела,
как это бывает, ни обугленных костей, ни горсточки пепла, ничего - одни
прогоревшие угли...
- А знаешь ли ты, Иоганн, что за награду предложил принц горожанам за то, что
они не сдали город испанцам? - вдруг спросил своего приятеля Золтан.
- Понятия не имею, - признался он. - Денег?
- Подымай выше! - усмехнулся Хагг.- Он предложил им на выбор или освобождение
города от всех налогов на сто лет
...Закладка в соц.сетях
