Жанр: Фантастика
Жуга 4. Кукушка
... Он только сейчас заметил, что пришелец
бос и облачён только в длинную рубаху и лёгкую куртку мастерового, да и те
промокли насквозь. Штанов на нём и вовсе не было. Тут белобрысый вдруг упал на
четвереньки и быстро-быстро стал расшвыривать рыхлую землю. Он не попросил
помочь, словно Бенедикт вообще перестал для него существовать,- вообще не
произнёс ни слова. Бенедикт смотрел на его руки с чёрными ороговевшими ногтями -
руки кого угодно, только не человека, - и ему вновь становилось страшно. Здесь
крылась какая-то тайна, которую он не в силах был постичь. А беловолосый рыл как
одержимый, загребал обеими руками, но попеременно - как собака лапами, и всё
время фыркал; комья грязи и сырой земли летели у него промеж ног. Вскоре верхняя
половина его тела совсем скрылась в яме. Бенедикту вспомнилось, что, когда
девицу хоронили, могилу рыли неглубоко - ни у кого не было сил копать как
следует. Так оно и было: не прошло и получаса, как из земли показались клочья
савана.
Беловолосый замер, тяжело дыша. Помедлил, разорвал и отбросил с головы девушки
ставшую грязной погребальную тряпку. Бенедикт вздрогнул и перекрестился, когда
открылось девичье лицо - безмятежное, спокойное, мертвенно-белое, совершенно не
тронутое тлением. Дождь обмыл с него грязь и комочки глины. Белые волосы у парня
на загривке встопорщились и встали дыбом. Он резко обернулся на Бенедикта,
ощерив клыки. Глаза его ярко блеснули. Казалось, ещё мгновение - и он вскинет
голову и завоет, как пёс на луну, однако этого не произошло: беловолосый только
протянул руку и тихо-тихо, очень осторожно погладил мёртвую девушку по щеке.
Взгляд его был полон боли и отчаяния, из глаз текли слёзы. Он погрузил руки в
рыхлую землю, поднатужился и в два рывка вытащил тело на поверхность. Встал,
перевёл дыхание, затем как перышко взвалил ношу на плечо и обернулся к
Бенедикту.
- Как твоё имя? - хрипло спросил он.
- Бенедикт ван Боотс, - ответил ученик художника, опять не видя смысла врать.
Ветер швырял ему в лицо брызги дождя и хлопал полями шляпы.
- Я тебя не забуду, Бенедикт-с-баржи, - произнёс наёмник. - Прощай.
С этими словами он развернулся и, подобно тени, растворился во тьме.
Бенедикт остался один. Если б не разрытая могила, он бы подумал, что ему это
привиделось в бреду начавшейся болезни или же что вода с корицей оказалась
крепче, чем он думал.
- "И счастлив тот, кто средь волненья их обретать и ведать мог..." - повторил
ученик художника и вздрогнул, когда из-за домов раздался тоскливый, полный
бессильного отчаяния звериный вой.
Наступила ночь.
При взгляде на эту рану даже видавший виды полковой медик Мармадьюк Лессо
изменился в лице. Он прикоснулся там, прикоснулся тут, но так и не решился чтото
вправить или хотя бы сдвинуть с места. Синяк занимал весь бок, рёбра с правой
стороны были сломаны и вдавлены, осколки их наверняка пронзили лёгкое. Из-под
повязки при каждом вдохе-выдохе пузырилась кровь. Печень тоже наверняка не
выдержала этого удара и была разорвана; то же и селезёнка. Голова была обвязана,
но то, наверно, было следствие падения на землю.
"Вот это удар... - думал лекарь. - Это фальконет, несомненно, фальконет. Такое
могло сделать только пушечное ядро. Конечно, это мог быть и моргенштерн, но
редко встретишь нынче парня с моргенштерном - очень уж капризный норов у этой
штуки, да и не каждому она по руке... Опять же удар нанесён спереди, не сбоку -
моргенштерном так не размахнёшься".
Дыхание раненого было сбивчивым, каждый вдох давался с трудом. Ещё недавно он
лежал без чувств, но сейчас был уже в сознании и всё понимал.
Dios me libre... - тихо пробормотал костоправ, перекрестился, накрыл раненого
одеялом и повернулся к стоящему рядом маленькому монаху. - Как это случилось?
Ядро, г-господин лекарь, - лаконично сказал он, полностью подтвердив его
предположения. - Это всё ночное нападение. Он только успел выйти из п-палатки,
обернулся, и тут пушкари гёзов дали залп. Оно ударило его сюда, он упал и больше
не встал.
- В некотором роде ему ещё повезло, - пробормотал лекарь. - Если бы удар
пришёлся в левую сторону, он был бы уже мёртв. Это чудо, что он жив сейчас!
- Вы м-можете ему помочь?
Мармадьюк Лессо не ответил.
- Вы можете ему помочь? - ещё настойчивее спросил брат Томас. От волнения он
даже перестал заикаться.
- Я могу сделать что-нибудь для облегчения его страданий, дать настойку
лауданума, но скажу вам прямо - медицина здесь бессильна. Vita aegroti in
periculo est[109 - Жизнь больного в опасности (лат.)]. Чуть позже я попробую
вернуть на место два или три ребра... остальные два, наверное, придётся удалить:
вряд ли такие мелкие обломки срастутся. Здесь потребна операция, святой отец,
очень тяжёлая операция. Потребуется ваше дозволение... и, конечно, согласие
больного.
Томас не ответил. Через откинутый полог палатки внутрь лился серый утренний
свет. Лицо отца Себастьяна было таким же серым и бескровным. Палатка была полна
народу - ложе раненого обступили солдаты и стражники, среди которых был и сам
Филиппо да Сильвестра.
- Какое-то проклятие на этом шатре, не иначе, - посетовал он, когда Мармадьюк
Лессо закончил свою тираду. - В прошлый раз моего бедного Фернандо убило ядром,
теперь святой отец остановился здесь и тоже получил такую рану. Всё-таки как
жаль, что времена рыцарства миновали! Это огнестрельное оружие - страшная штука,
его давно надо запретить; оно годится только против черни и бьёт всех без
разбору, невзирая на возраст и сан. Теперь и мастерство, и доблесть уже ничего
не значат! Христос всеблагий, что за времена настали, что за времена!..
Стоявшие за его спиной два или три аркебузира втихую поморщились, но возражать
не стали: португалец был в чём-то прав. Он был романтиком, болтуном и мужеложцем
(ни для кого не было секретом, какие отношения связывали его с убитым
ординарцем), но дураком он не был. В самом деле, уж монаха-то ядро настигло
совершенно незаслуженно. Хотя чего греха таить - гёзы были бы только рады
пустить кровь католическому святоше. Всем ещё было памятно, как зеландцы взяли
Хоркум и перевешали всех монахов из тамошнего монастыря, наплевав на собственное
обещание сохранить им жизни.
- Ах, оставьте, фра Филиппе, - отмахнулся Мармадьюк. - Вы думаете, ряса монаха
остановила бы руку с ножом или дубиной? Это рок. Злой рок и невезение.
- Так вы сумеете ему помочь? - спросил брат Томас.
- Всё в руце Божьей, - сказал Мармадьюк.
- Вы что-то говорили об операции. Если нужно м-моё согласие, то я его даю. Что
ещё т-требуется от меня?
- От вас - ничего. Сейчас я схожу за инструментами и попробую ему помочь.
- Ne noceas, si juvare non potes[110 - Не навреди, если не можешь помочь!
(лат.)]! - вдруг прозвучало из-за солдатских спин.
Все заоглядывались и задвигались, давая дорогу рыжему монаху в бернардинском
облачении с белым посохом в руке. Собаки на сей раз с ним не было. Словно эхо
пронеслось по толпе: "Брат Якоб... брат Якоб..." Многие стали креститься. И только
брат Томас безотрывно смотрел пришельцу в лицо и молчал.
- Что вы сказали, брат? - переспросил слегка раздражённый Мармадьюк.
- Я сказал: ne tentas aut perfice[111 - Не пытайся или оставь (лат.)], - блеснув
глазами, ответил он. - Расступитесь. Дайте мне пройти к раненому. Я хочу помочь.
Мармадьюк не стал спорить и молча отошёл в сторону.
Монах опустился возле раненого, положил рядом посох и приподнял одеяло. Не
касаясь раны, осмотрел её, пощупал пульс и заглянул отцу Себастьяну в глаза.
И тут вдруг раненый зашевелился, захрипел и стал приподниматься на локтях, явно
пытаясь что-то сказать. На губах его запузырилась пена. Брат Томас бросился к
нему.
- Учитель!..
- Это... он... - еле вымолвил брат Себастьян.
- Что?
Инквизитор не сводил взгляда с брата Якоба.
- Это он...- тихо повторил отец-инквизитор, закашлялся и сделал слабый знак
стоящим в изножье кровати Кипперу и Родригесу. - Арестуйте... его... Это ОН!
- Арестовать монаха? - удивился да Сильвестра. - Что за странная идея, святой
отец! Но зачем?
- Он... не монах...
Хосе-Фернандес всмотрелся монаху в лицо и вдруг ахнул.
- Zorro!!! - выкрикнул он так, что все в палатке вздрогнули. - Родригес, хватай
его! Лопни моя селезёнка - это же тот самый brujo! Это Лис! Как я его раньше не
узнал?!
Родригес замешкался, но бородатый каталонец и десятник Мартин Киппер сами уже
подскочили и крепко схватили фальшивого монаха с двух сторон.
- Я хочу помочь, - настойчиво повторил тот, даже не пытаясь вырваться. - Он
умрёт, если не оказать ему помощи.
- Замолчи, проклятый колдун! У нас есть свой лекарь!
- Ваш лекарь здесь бессилен, - ответил травник.
Доктор Мармадьюк стиснул зубы, но спрятал глаза и промолчал.
Филиппо да Сильвестра непонимающе переводил взгляд с инквизитора на его солдат и
обратно.
- Я ничего не понимаю, - сказал он. - Что здесь происходит? Если это не монах,
то кто?
- Это еретик, колдун и заговорщик! Мы преследовали его по всей стране,- ответил
за всех Мартин Киппер и громко икнул. - У святого отца есть хартия с круглой
печатью на его арест, я покажу её вам, как только... Ик!.. мы эту тварь под замок
посадим... Эй, вы! - прикрикнул он на солдат, которые настороженно молчали и не
спешили пропускать их. - Дайте дорогу! Ик... Donnerwetter! Расступитесь, вашу
мать, или нам придётся по вашим головам пройти!!!
- А где доказательства? - раздался голос из толпы. - Я сам видел, как он лечил
людей!
- И я видел!
- И я!
- Мы все это видели! Двоих или троих он поднял на ноги, когда они уже не
откликались. Колдун должен вредить, а не помогать людям!
- Отпусти монаха!
Рожа Киппера налилась багрянцем.
- Молчать, крысиное отродье, молчать! - завопил он. - А вы, герр командующий, уж
не сомневаетесь ли и вы в решении Святой Церкви?
Португалец поджал губы, нахмурился и повернулся к "брату Якобу".
- Отвечай как на духу, - рявкнул он, - ты монах?
Человек в рясе поднял взгляд и покачал головой.
- Монах или нет?!
- Нет, - ответил он. - Но я хочу помочь. Да Сильвестра побагровел и сделал знак
аркебузирам:
- Увести!
Рынком для солдат служили полоса земли вдоль реки и циклопические развалины
каменной пристани рядом. Фургоны маркитантов и торговцев стояли здесь впритык,
пройдя вдоль них один раз, можно было купить всё, что угодно, - от табака и
шнапса до новой портупеи и свинца для пуль. Место было выбрано удобное: сюда
вела дорога, по ?реке могли спускаться баржи, кусты неподалёку служили удобным
укрытием, если возникла такая нужда, а с пристани солдаты повадились кидать
пустые бутылки. Трава здесь была вытоптана начисто ещё с весны, на реке в любое
время болтались чайки, качались на волнах, хлопали крыльями, вопили и дрались за
объедки. На северной стороне был ещё один такой передвижной рынок, а на юге -
третий и последний. Ещё с десяток фургончиков одиноко притулились где-то между,
там и сям, но то была рискованная игра - в подпитии безденежный ландскнехт
вполне способен дать по шее, если не нальёшь, и гуртом отбиться сподручнее, тем
паче если ты женщина. Исключение составляли два германца, Хорст и Хессель,- эти
двое ежедневно объезжали ближние позиции, спасая от ран или похмелья тех, кто не
мог передвигаться после вчерашнего.
Поначалу Ялка пугалась такого количества народа, сторонилась всех и прятала
лицо. Потом привыкла, хотя до сих пор вздрагивала при звуках испанской речи.
Солдат было столько, что лица их попросту не запоминались, да и она не
привлекала ничьих взглядов. В самом деле, кого заинтересует стриженая девка на
сносях, когда вокруг передвижные бордели, а жалованье выплачивают регулярно? Она
повязала голову платком, надела чепец и помогала старой маркитантке уже не
таясь: развешивала крупы, резала окорока и присматривала за супом. Михель
выполнял тяжёлую работу - помогал разгружать прибывающие баржи, переставлял
корзины и ухаживал за лошадьми. Дни текли, как вода, и оба уверились в некоторой
безопасности.
Убитый пятачок земли поблизости облюбовали музыканты - по вечерам оттуда
слышались звуки дудок, грохот rommel-pot, пение, смех и пьяная ругань. Так было
каждый день, но не сейчас, когда после ночного боя наступило туманное осеннее
утро. Гёзы были разбиты и загнаны обратно, но победа далась нелёгкой ценой. Да и
странной была эта вылазка - яростной и какой-то бесцельной. Со всех сторон
доносились ругательства и стоны раненых. Скрипели телеги, увозящие трупы.
Солдаты стягивались к повозкам маркитантов со всех сторон и выстраивались в
очереди. Вино и водка уходили в ужасающих количествах, и то было понятно, ибо
что способно утешить раненого воина, как не старый добрый spiritus vini? Шли они
также и за снедью - ночью никто не готовил еды, а если и готовил, всё было
растоптано и опрокинуто в горячке боя. Мамаша Кураш специально по такому случаю
наварила громадный котёл своего особого густого супа с мясом и картошкой;
большая миска стоила один патар. Суп они варили на продажу непрерывно, добавляя
свежие продукты по мере его убывания. Разливая дымящееся варево, Ялка и увидела
Фридриха - тот обычно наведывался из лагеря бродячих музыкантов несколько раз в
день, покупая на всех выпивку и снедь и принося свежие новости. Вот и сейчас,
когда народ немного рассосался, он остался, чтобы сообщить девчонке важную
новость.
- Церковники здесь! - выпалил он, улучив момент, когда вокруг никого не было.
- Какие церковники? - рассеянно спросила Ялка, снимая пену с варева. В последнее
время она соображала несколько медленнее, чем обычно. Хозяйка фургона сказала
ей, что это из-за беременности. "Крови-то в тебе - одной едва хватает, а надо на
двоих, вот голове и недостаёт, - объяснила она. - Не думай об этом. Родишь - всё
пройдёт". Ялка и не думала.
- Те самые. Испанский поп и его стража. Уже забыла?
Ялка почувствовала, что слабеет, и села на бочонок с водкой.
- Как они нас нашли?
Фриц помотал головой:
- Да никто нас не нашёл! Они не знают, что мы здесь: я спрашивал. Они вообще не
за нами сюда пришли, у них какая-то другая надобность.
- Какая?
- Я думаю, они ищут Лиса.
- Лиса? - деревянными губами спросила Ялка. Кололо сердце, язык едва шевелился.
- Так, значит, то был не сон...
- Какой сон? Ты тоже видела его?
- Нет, только слышала... Постой-постой, что значит: "тоже"? - Она схватила его за
плечи и развернула лицом к себе, заглядывая в глаза. - Ты его видел? Где? Когда?
- Вчера ночью, - возбуждённо заговорил мальчишка. - У испанцев умирал один
парень: его ранило, он пролежал три дня и стал кончаться. И тут пришёл какой-то
монах с собакой и сказал, что вылечит. Ну и что? При чём тут монах и какая-то
собака?
- А при том, что это не монах! Нам с Тойфелем стало интересно...
- Тойфель? Кто такой Тойфель?
- Наш барабанщик, его так зовут... Мы пошли посмотреть, было темно, но я его
узнал. Говорю тебе: это наш травник! Он зачем-то оделся монахом, выстриг
тонзуру, сбрил бороду... только я всё равно его узнал!
- А он? Он тебя видел?
- Нет. - Фриц помотал головой. - Там собрался народ, а я испугался. Спрятался за
спинами. Но ведь если он пришёл один раз, то придёт ещё. Придёт ведь? А?
Ялка не ответила.
За разговором никто из них не услышал лёгких шагов за спиной, и оба вздрогнули,
когда из темноты послышалось покашливание, и негромкий голос произнёс:
- Р-рах vobiscuin, юнкер... Добрый вечер, юнгфрау... Не прод-дадите мне кэ... кувшин
вина?
Они обернулись и остолбенели.
Освещенный мягкими отблесками костра, перед ними был не кто иной, как брат
Томас. Он стоял, спокойно глядя на них, и молчал. Не было никаких сомнений, что
он их узнал. В руках он держал пустой кувшин.
- Ты! - воскликнул Фриц, вскакивая с места, как марионетка, и выхватывая из-за
пазухи Вервольфа. - А ну, не двигайся, испанская собака!
Фриц ни разу не обнажал стилет при посторонних и далеко не был уверен, что
сможет пустить его в ход, но был полон решимости это сделать. Сердце его
колотилось как бешеное, он готов был драться со всей испанской армией.
- Я не испанец, - тихим голосом возразил монах.
- Всё равно! Я не позволю тебе привести сюда своих ищеек.
- И как ты со мной п-поступишь? - поинтересовался Томас. - Ударишь ножом и ббросишь
в реку?
- А могу и так! Думаешь, раз ты монах, то я ничего тебе не сделаю? У, прикрылся
рясой... Да я тебя и без ножа побью! Иди сюда!
Маленький монах сделал шаг вперёд и остановился. Лицо его было спокойным и
немного грустным. Взгляд был устремлён на девушку.
- Не надо б-бояться, - мягко сказал он. - Я пришёл говорить.
Ответа не последовало. Брат Томас посмотрел на девушку, на парня и вздохнул.
- Расскажите мне о т-травнике, - попросил он.
- Ишь, чего захотел! - изумился Фридрих.- А с какой стати мы должны тебе о нём
рассказывать? Мы не у тебя на дыбе! И вообще, какой травник? Не знаем никакого
травника!
- Погоди, Фриц, постой, - остановила его Ялка и повернулась к Томасу. - Скажи,
почему, в самом деле, мы должны тебе о нём рассказывать? Что ты задумал?
- Т-ты ведь из Германии, - ответил Томас. - Я слышу это п-по выговору. И ты,
Фридрих, тоже. Мне к-кажется, я вспомнил вас: мы были знакомы...
- Я? С тобой? - опять закричал Фриц. - Да никогда!
- Не к-кричи, а то нас кто-нибудь услышит. Это было давно. Мы жили в Гамельне,
все трое. Вы, наверно, вспомните. До вступления в орден моё имя было - Ккристиан.
Воцарилось молчание. Потрескивал костёр. Лошади в сторонке мотали мордами и
хрумкали овёс.
- Чтоб мне провалиться...- наконец потрясённо вымолвил Фриц.
- С нами что-то случилось,- продолжил Томас Именно тогда. И причиною был
травник. Лис. Жуга. Его я вспомнил т-тоже. И, мне кажется, вы тоже это ппомните.
Я хочу знать, кто он. А вернее - что он.
- Для чего? Для чего тебе это знать, монах?
- Чтобы п-помочь.
- Кому?
- Всем нам. И ему тоже.
Ялка задумалась надолго.
- Услуга за услугу, - наконец решила она.
- Кукушка! Не сходи с ума!
- Фридрих, замолчи! - Ялка впервые за всё время разговора по-настоящему
рассердилась. - Замолчи сейчас же!
- Что ты предлагаешь? Хочешь сказать, у тебя хватит духу его зарезать? Этот
парень умеет загонять людей в угол, его этому учили. - Она повернулась к Томасу.
- Ладно. Но слушай сюда: мы расскажем тебе всё, что знаем про него.
- Но и ты расскажешь нам всё, что о нём разузнал.
- Это разумно,- признал монах.- Audiatur et altera pars[112 - Следует выслушать
и противную сторону (шв.)].
- Ты говори по-человечески,- одёрнул его Фриц.
- Я согласен.
"Вечный" суп мамаши Кураш хлынул через край и зашипел на углях.
...Рассказ был долог. Вернувшиеся Михелькин и престарелая мамаша-маркитантка
застали странную картину. Ялка, Фриц и маленький монах сидели около костра и
загадочно молчали.
- Что ж, - наконец задумчиво проговорил монах, - по крайней мере, мне ясно одно:
он не Христос. И не сатана.
- Да чтоб тебя разорвало! - взвился Фридрих. - Ты всё никак не успокоишься. Да
он же сам сто раз всем это говорил!!!
- Одно дело - слышать, как другие что-то говорят, и совсем д-другое - делать
собственные выводы, - рассудительно ответил ему Томас. - Впрочем, это не важно.
Т-те-перь уже не важно. Я хочу заключить с вами сделку.
- Сделку? Что ещё за сделку? Если ты не можешь помочь ему бежать или спасти его
ещё как-то, то что ты можешь предложить?
- Я всё расскажу. Только не сейчас. Мне надо идти - меня ждут. Наполни мой ккувшин.
Вот полуфлорин... нет,нет - оставь сдачу себе: я п-потом зайду ещё. Нам
теперь нужно много вина
- А что случилось?
- Я всё расскажу. П-потом.
Длинный ряд лежащих тел уходил в темноту. Сюда снесли всех тяжелораненых, чтобы
лекари могли осматривать их разом, в одном месте, а не бегать от костра к
костру, от палатки до палатки. Слышались стоны, пьяный храп, иногда ругань или
истошные вопли, когда кому-то складывали сломанную кость или меняли повязку.
Самые тяжёлые лежали под навесом, для остальных разводили костры. Иногда, то
там, то здесь, дюжие парни, обходящие госпиталь, переглядывались, брали
очередного умершего за руки, за ноги и несли в другой ряд - в темноту, за
дальнюю палатку. Там уже никто не шевелился. Не было ни плача, ни женских
криков, иногда какая-нибудь девчушка из полкового борделя приходила к своему
милёнку, приносила вина, кусок печёнки, окорок и уходила, чтобы поскорей его
забыть, ибо, в сущности, война не ведает любви.
Ялка с кувшином в руках шла мимо раненых, иногда останавливаясь, чтоб наполнить
вином чью-то кружку, поменять повязку, сказать несколько слов. Чаще всего её
почти не понимали. Это были испанцы, враги, но девушка чувствовала к ним
странную жалость и сочувствие. Они выглядели ужасно, были переломаны,
разрублены, побиты, но пытались улыбаться и шутить, спрашивали, как её зовут,
кого она ждёт, мальчика или девочку, а за вино благодарили, будто это был нектар
богов. Ещё днём мамаша Кураш всучила ей этот кувшин и наказала идти в полевой
госпиталь. Ялка было вздумала артачиться, но вскоре сообразила, что так она
будет выглядеть слишком подозрительно, да и на самом деле это было нехорошо.
Война войной, но раны - ранами. Всегда, везде, словно осколок рыцарского
кодекса, существовал неписаный закон: не трогать обозы с ранеными и щадить
госпитальные лагеря. В конце концов, раненые - это уже не бойцы.
Она шагала, сгибаясь под тяжестью кувшина, погружённая в собственные мысли, и
вздрогнула, услышав тихое: "Кукушка..."
Обернулась. Золтан.
Хагг лежал, укрытый одеялом, в самом конце ряда. Тут же горел костерок. С другой
стороны, понурив голову и глядя в точку, восседал на чурбаке лысый толстяк, в
котором девушка не без удивления признала сумасшедшего Смитте.
- Кукушка... повторил Золтан и попытался улыбнуться левой половиной рта. Это ему
удалось с трудом - на верхней губе у него была рана, перевязать её было трудно.
Он еле говорил.
- Ты... Вы... - Ялка сглотнула. Опустила наземь свою ношу, подобрала юбки и присела
рядом. - Как вы?
- Ты жива, - с облегчением сказал Золтан. - Я надеялся, что ты сбежала... но не
знал. Что ты... здесь делаешь?
- Разношу вино.
- Нет. Как ты... сюда попала?
По-видимому, раной на лице дело не ограничивалось - Золтан дышал тяжело, с
присвистом, часто морщился, цедил слова по капле. Левая рука была неподвижна,
правая всё время шарила по одеялу.
- Вас ранили?
Хагг усмехнулся:
- Я ранен, да. Но раны - не главное... Сердце, малыш. У меня... больное сердце. Такто.
Ялка похолодела.
- Как у моей мамы... - произнесла она.
- А? - не расслышал Хагг. - О чём ты?
- Вы сражались? Я принесла вино. Хотите?
- Что ж... налей. Хуже не будет. Смитте вытащил меня из боя. Полоумный... Кто бы мог
подумать!
Заслышав своё имя, Смитте повернул к ним голову, скосил глаза и равнодушно
оглядел обоих. С губ его свисала ниточка слюны. Почти сразу он потерял к ним
всякий интерес, и только когда зажурчало вино, тоже потянулся за кружкой. Ялка
налила и ему. Толстяк жадно выхлебал всё и потом долго делал вид, что пьёт,
держа перед собой пустую кружку. А может быть, не делал, а действительно
воображал, что пьёт, - его больному сознанию не под силу было отличить мир своих
грёз от мира настоящего. Ялка сжалилась над ним и налила ещё.
- Вино... - проговорил Хагг,- глядя в медленно темнеющее небо.- Я давно не пил
хорошего вина... Спасибо, девочка.
- Они поймали Лиса, - холодно произнесла она.
- Кто?
- Те церковники. Был суд, но суд не инквизиторский, а полевой. Всё было очень
быстро, они даже не дали ему сказать хоть что-то в своё оправдание... Его сожгут
на рассвете. Завтра.
- За... что?..
- За многое. За ересь, за ведовство, за обман, за шпионаж, а особенно - за то,
что сам себе присвоил сан, облачился в рясу и притворился монахом. Получается,
все, кого он лечил, как бы продали душу дьяволу. Это сложно, я ведь не была там,
мне рассказывали... Я не понимаю. Вы, мужчины, пишете странные законы. Женщины бы
таких не придумали.
- Он... не дьявол...
- Я знаю. Мы ничем не можем ему помочь.
- Мы?.. Кто это... мы?
- Здесь Фриц.
- А... Фридрих...
- Ещё со мною Михелькин. А ещё сегодня утром к нам пришёл мальчишка... маленький
монах, брат Томас. Он сказал, что он на нашей стороне. Он много нам рассказывал,
но, если честно, я опять мало что поняла. Он говорил, что не может ему помочь, а
помогу только я, вернее, все мы трое. Говорил, что это - эв... - тут она запнулась
и еле выговорила: - Эв-ка-стро-фа... Эвкастрбфа. Я не поняла, что это. - Она
потёрла виски и помотала головой. Вздохнула. - Я такая тупая стала, такая тупая...
Очень устаю. Даже думаю с трудом.
- Пройдёт. - Золтан сглотнул и сделал ей знак прибли зиться. - Нагнись ко мне.
Мне трудно... громко говорить...
Девушка нагнулась.
- Томас - хороший мальчик,- сказал Золтан,- он всё понял... до всего додумался
сам. Его хорошо учили... может, не тому, но хорошо... Эвкатастрофа, дитя, - это
всесожжение. Преображение и восхождение через боль... Жуга... он сам приносит себя в
жертву, чтоб переродиться... стать другим... Ты знаешь, что он теряет память?
- Память? Пресвятая Богородица, нет. А почему?
- Долго рассказывать. У меня нет... времени. Вы трое - ты, Фриц и Томас - три
мышонка. Вы колдуете втроём. Но ты главнее их. Ты женщина, и ты развиваешь... и
преображаешь... У тебя редчайший дар: ты можешь править прошлым и грядущим... но ты
не обладаешь Силой. Жуга это знал. Когда его сожгут, вся его Сила обретёт
свободу...
- А он?
- Он тоже... обретёт свободу от неё... но Сила будет бесконтрольной... Хаос... Мор,
война, стихия, голод обрушатся на землю... на страну... Кто-то должен взять её,
принять...
- И эта "кто-то" - ты, Кукушка... потому что остальные сделают не то. Придумают
ещё одну религию, сделают из Жуги... ещё одного бога... Андерсон, Ян Проклятый; он
идёт за ним по пятам... Опереди его. Ты можешь, значит, ты должна.
Просто, чтоб исправить этот мир... сделать другим. - Золтан умолк и сглотнул
перекошенным ртом. - Я не знаю... - закончил он. - Ну, хоть что-нибудь исправить в
этом мире.
- Что?
- Не знаю... Прекратить войну... Под
...Закладка в соц.сетях
