Жанр: Фантастика
Жуга 4. Кукушка
...резать крылья инквизиции... Ещё чего-нибудь... Быть
может, даже - воскресить кого-то, если это случилось недавно... Мир на несколько
мгновений будет в твоей власти... Ты успеешь "подложить своё яйцо" ему в гнездо... и
он станет таким, каким ты его хочешь видеть. Ты должна быть там, когда начнётся
autodafe... Вы трое... все должны быть там.
Ялка помолчала. Золтан тоже молчал, переводил дыхание. Эта речь совсем его
вымотала, он вдыхал один раз, выдыхал - как два. Девушка дала ему глотнуть из
кружки и вытерла передником струйку вина, стекающую с израненных губ.
- Спасибо, - выдохнул он. - Какое хорошее вино... как молоко любимой женщины... Не
трать его... на меня.
- Я ведь не люблю травника, - грустно сказала Ялка. - Как же я могу его спасти?
- Ты любишь... Ты сама ещё не знаешь... но ты любишь. Весь твой путь к нему - это
дорога твоей любви. Может, это даже хорошо, что в тебе нет страсти, ревности,
истерики... Жизнь коротка, страсть быстротечна, страсть - это не любовь. Томление
плоти - это тоже не любовь... Будь ты такой, для тебя весь свет на нём клином
сошёлся бы... Ты бы сделала из него своего бога... Не такого сильного, каким стал
Иисус... но тоже сильного... Ялка стиснула пальцы.
- При чём тут Иисус?! - вопросила она.- Разве у него была такая женщина?
- Никто не знает... но, наверное, была. И ты сделала бы тоже самое. Освободи его.
Я не знаю, плох он будет ли как бог или хорош... только мы с теми, что есть, не
можем разобраться...
Девушка в бессилии заломила руки. Золтан терпеливо ждал.
- Но я же ношу ребёнка! - воскликнула она. - Чужого ребёнка! Он не простит мне
этого!
По щекам её текли слёзы.
Золтан снова улыбнулся и протянул руку. Сдвинул на девушке платок, и ласково,
как-то даже по-отечески, погладил её по коротким, упругим, только начинающим
отрастать волосам. Ялка не подалась в сторону, сидела тихо, как заворожённая.
- Порой ты и вправду жуткая дурочка, - тихо выговорил Хагг. - Будь с ним,
девочка, когда наступит время перехода... и не забудь про меня.
- Что?
- Я умираю, девочка, - усмехнулся Хагг, уронил руку на одеяло и тут же как-то
весь осунулся и обмяк, словно это движение вытянуло из него последние силы. - Мы
все воскреснем, я надеюсь... когда-нибудь. Жуга уже не может пользоваться своей
Силой. Эта плотина полна дыр, у него не хватит пальцев. Ещё немного, и он
замёрзнет, как тот мальчик в Спаарндаме... и тогда всё рухнет, всё... поэтому он так
спешил. Мы умираем... все умираем. Будешь в Лиссе, загляни в корчму "Пляшущий Лис"
в квартале кожевников. Расскажи хозяйке... как всё было. Её зовут Марта, она моя
жена... И помолись за меня Аллаху или ещё кому-нибудь... если сможешь.
Ялка не нашлась что ответить. Глаза у Золтана уже остекленели.
- Как вас зовут по-настоящему? - спросила она.
- Я Элидор, - произнёс он, после чего глаза его закрылись, и он умолк навсегда.
Ялка накрыла его лицо одеялом и сидела рядом, пока двое санитаров, делающие
обход, не остановились подле них.
- Глянь, Макс, - ещё один прижмурился. Ну и денёк!
Эй, девка, как тебя... давно твой приятель откинулся?
- Нет... Только что...
Парень присел и отбросил одеяло.
- Фью! - присвистнул он. - Слушай, а я знал его! Видел в бою. Дрался как лев!
Давно не видал, чтоб так орудовали двуручником. Швейцарец, не иначе.
- Энто потому, что более нет двуручников, - почёсывая брюхо, сказал второй. - Я
тоже его знаю. Вроде как он был палачом.
- Палачом? Наверное, это он под старость ушёл на покой. Да... Старая школа! Эй,
подруга! Э-эй! - Он снова помахал Ялке рукой. - Сколько ему было? Сорок?
Пятьдесят? Больше?
- Не знаю, - ответила она. Мысли её были далеко.
- Крепкий был дядька, дай бог в его годы остаться таким же. Ну ладно. Макс!
Берись за руки, отнесём его к остальным. Завтра поутру святой отец отпоёт всех
разом, тогда и закопаем.
- А чего это я опять - за руки?
- Не ворчи! Повоюй с моё, потом командуй... Командир нашёлся... Ну, раз-два - взяли!
Они подняли ещё гибкое, не успевшее остыть тело и понесли его в темноту.
Ялка вздохнула, вытерла слёзы, кое-как поднялась сама и подняла кувшин. Ноги её
затекли. Она посмотрела на Смитте. Смерть Золтана, казалось, оставила толстяка
равнодушным: он остался сидеть, как сидел, только мерно раскачивался, как еврей
на молитве, и по-прежнему глядел перед собой.
- Пойдёшь к нам? - сама не зная зачем, спросила она. Смитте посмотрел на неё и
вдруг помотал головой.
- Нельзя,- сурово, даже немного наставительно проговорил он, словно не был
сумасшедшим, и пояснил: - Они все умерли, но девяти дней не прошло. Ты можешь
успеть.
С этими словами он поднялся и тоже ушагал в темноту. Куда он направился, Ялка не
знала, но очень надеялась, что не к ним.
Октавия проснулась от холода. Она повернулась на один бок, на другой, села и
открыла глаза. И тотчас поняла причину замерзания: Фрица рядом не было.
В последнее время они спали прямо в возке. Взрослым тут места было мало.
Музыканты разбили отдельную палатку в стороне, где и расположились с
относительным комфортом, а господин Карл Барба переоборудовал для ночлега
балаганчик - раздобыл у маркитантов полосу смолёной парусины, обтянул ею крышу и
теперь там ночевал, прямо на сундуке со своими куклами. Храп его доносился даже
досюда.
Уходя, мальчишка накрыл спящую Октавию своим одеялом, но хитрость не прошла.
Девочка пощупала. Соломенный тюфяк был ещё тёплым, Фриц исчез недавно.
Поразмыслив, она влезла в башмаки и платье, кое-как зашнуровала лиф и вышла в
холод осенней ночи.
И сразу поняла, что зря это сделала.
Снаружи шёл дождь - мелкая морось, отягощенная бесноватым ветром. Не слышно было
даже его стука по крыше, только тихий шорох, словно по навесу топали два
миллиона тараканьих лапок. По небу плыли облака, луна то пряталась, то
появлялась, отражаясь в лужах. Перед девочкой простиралась бескрайняя чёрная
равнина, на которой тут и там помаргивали редкие солдатские костры, и только
далеко на севере чёрной громадой маячил мятежный город. Октавия поёжилась и
полезла обратно. Нашарила среди вещей свой плащик. Стало теплей. Чепец она
надевать не стала: ночь и так была темна, а капюшон прикрыл голубые волосы.
Напоследок она задержалась и прихватила с собой куклу, чтоб было не так страшно.
Зачем она вышла, Октавия не очень понимала. Фриц мог захотеть воды или пойти до
музыкантов - он же всё-таки парень, а у мужчин свои разговоры... В конце концов,
он мог просто выйти по нужде. И всё же сердцем, в глубине души Октавия не знала
- чувствовала, что мальчишка что-то затевает. Куда ушёл Фриц, было неясно...
Впрочем, нет - земля вокруг была не так сильно истоптана, на песке остались
отпечатки маленьких башмаков. Скользя и оступаясь, огибая лужи, Октавия
двинулась по следам, вниз по склону холма.
Капли падали в лужи и расходились кругами, дробя отражения осенних звёзд. Лагерь
испанцев был тих и уныл. Дождь успел всем надоесть до чёртиков, никто не
веселился, не пел и даже не пил - все сидели, кто в палатке, кто под фургонным
тентом, кто под плетёными навесами, и наружу носа не казали. Редкие полуночники
у костров провожали девочку пустыми взглядами. Два или три раза за ней
увязывались живущие при лагере собаки, Октавия вздрагивала, поправляла капюшон и
ускоряла шаг, и они быстро отставали. Октавия прошла ещё немного, спустилась к
реке и тут задумалась. Вряд ли Фриц пошёл по траве или через кусты - тропинки
расходились веером, одна вела мимо пристани прямо на холм, где темнели силуэтами
фургоны и возы. За последние два дня вода в канале сильно прибыла, пристань
грозило затопить, и обеспокоенные торговцы передвинули повозки ближе к вершине
холма.
Идти было скользко, холодно и страшновато. Без фонаря и факела дорогу едва можно
было разглядеть. Плащ Октавии набух и отяжелел, плетёные кисти задевали землю.
- Не бойся, не бойся, - шептала она деревянному Пьеро. - Мы найдём Фрица, и
никто нас не тронет. Видишь? Даже собаки нас не тронули...
В последнее время маленький Пьеро остался не у дел. Господин Карл исправно давал
представления, но кнехты требовали сюжетов из своей, солдатской жизни, чтоб там
было побольше пьянства, драк, грубых шуток и походов в бордель. Плакса и
меланхолик, Пьеро мало подходил для этих сцен. Чтобы кукла не простаивала,
итальянец сшил ей чёрный бархатный наряд и впредь велел именовать её Криспино,
но девочка уже привыкла к имени Пьеро, к тому же для Криспино роли пока не
нашлось, и кукла осталась у Октавии.
Девочка шла, и ею постепенно овладевало странное ощущение, что ночь смотрит на
неё сотнями маленьких глазок, трогает мокрыми пальцами и раздевает её душу,
словно луковицу, снимая слой за слоем шелуху и постепенно добираясь до самой
сердцевины, до нежных зелёных лепестков, уснувших в ожидании весны.
Прикосновения эти пугали и настораживали, Октавия крепче прижимала к себе куклу
и представляла, как колючий страх, клубком свернувшийся чуть выше живота,
собирается в невидимую жилу, тонкий ручеёк, перетекающий в кукольное дерево
Чёрного Пьеро у неё на руках, как песок в песочных часах. От этого ей казалось,
что кукла боится сильнее, чем она. Это странным образом её успокоило - девочка
приободрилась, выпрямила спинку, подняла голову и с новыми силами двинулась
вперёд.
И тут ей показалось, что её окликнули по имени. Тихо-тихо, но окликнули. Октавия
обернулась и чуть не упала, поскользнувшись в луже, но чья-то рука, возникшая из
темноты, поддержала её. С колотящимся сердцем девочка подняла глаза... и изумлённо
ахнула.
- Дядя Хорн!..
Тот кивнул и грустно улыбнулся. Чёрная одежда, пелерина и сапоги делали его
почти невидимым в ночи, и только белое лицо и такие же волосы выглядели ещё
белее - казалось, будто они светятся каким-то внутренним, нетварным светом.
- Я думала, вы не поехали с нами, что вы ушли из "Песколаза"! Что вы здесь
делаете? Вы шли за мной, да?
- Я пришёл, чтоб помочь,- ответил он.- Ты ведь идёшь искать Фрица?
- Да... А вы его видели?
- Видел. Дай руку.
Пальцы беловолосого дудочника были тонкими и холодными, словно отлитыми изо
льда. Девочка вздрогнула, но руки не отняла. Пошла рядом.
- Мне нужно что-то сказать тебе, Октавия, - проговорил ван Хорн, уверенно шагая
вверх, к холму, на котором стояли повозки маркитантов. - Что-то очень важное.
- Про что?
- Про твоего отца.
Октавия остановилась так резко, что её ладошка выскользнула из холодных пальцев.
- Вы знаете, где папа! Где он? Он здесь?
Ван Хорн снова грустно улыбнулся. Присел перед девочкой и запахнул на ней плащ.
- Послушай меня, дитя, - сказал он. - Послушай и постарайся понять. Мне будет
трудно это объяснить... но ты всё равно постарайся понять.
Октавия наморщила лоб.
- Что понять? - спросила она. Внезапно детское личико исказилось пониманием. -
Вы хочете сказать, что папа...забыл про меня?
- Забыл? - Теперь уже ван Хорн нахмурил брови, затем лицо его посветлело. -
Пожалуй, да... - задумчиво сказал он. - Да, в некотором роде забыл. Но ты должна
помнить о нём, очень сильно помнить! И очень сильно ждать.
- И очень хотеть, чтоб он пришёл к тебе. Вернулся. Вспомнил. Поняла?
- Поняла. А зачем?
- Так надо. Ты ведь хорошо помнишь его?
- Конечно, хорошо! Только почему вы мне всё это говорите?
- Завтра утром, - продолжал дудочник, будто не слыша вопроса, - в лагере
состоится казнь. Казнят одного человека.
- Какого человека, дядя Хорн?
- Я не буду объяснять - тебе это знать ни к чему. Его зовут Лис.
- Он плохой?
- Не очень... Наверняка там будут Фриц и та девушка - помнишь? - из гостиницы на
песках.
- Ялка? Да, я помню. Мы ещё разбрасывали руны...
- Держись подле них. Не отходи далеко.
- А они меня не прогонят?
- Постарайся сделать так, чтоб не прогнали. Тебе, наверно, будет страшно... Это
очень страшно, когда умирают люди. Маленьким детям нельзя это видеть. Но ты
потерпи. Так надо. Терпи и думай о своём отце. Закрой глаза - и думай. Заткни
ушки - и думай. И желай, чтоб он вернулся.
- Сильно-сильно.
- Я всегда его жду! - пылко сказала девочка.
Ван Хорн рассмеялся, ласково щёлкнул её по носу, но даже в его смехе прозвучало
что-то грустное, как в лунном свете, или в опадающей листве, или в крике
северных гусей, летящих осенью на юг. Пока Октавия ойкала, хваталась за нос и
ловила падающего Пьеро, ван Хорн уже посерьёзнел.
- Ты умница, - сказал он, - и ты действительно умеешь ждать... Но надо ждать в
десять, в двадцать раз сильнее, если хочешь, чтобы он вернулся!
- Откуда вернулся?
- А вот этого я тебе не скажу.
Ночь, дождь, усталость и сонливость - всё это придавало сцене оттенок
нереальности. Октавия чувствовала себя так, словно оказалась в каком-то другом,
не нашем мире. От этого человека исходило странное ощущение уверенности,
защищённости. Октавия и в прошлые разы об этом думала, а сейчас вдруг поймала
себя на том, что её сбитые деревянными башмачками ноги больше не болят, в горле
перестало першить, а заложенный нос стал нормально дышать. И вообще она
чувствовала себя небывало легко и свободно. Если б на месте ван Хорна был кто-то
другой - Тойфель, господин Карл или даже Фриц, - она бы всё равно немножечко
боялась - самую чуточку, но боялась бы, - а так ею владело только любопытство,
хотя на самом дне его девочка различала тень какой-то неосознанной тревоги.
Дудочник недоговаривал что-то, но что Октавия не могла понять.
- Почему? - тихо спросила она. - Разве оттого, что я буду сильнее его ждать, он
меня быстрей найдёт?
- Чудеса случаются, только если очень сильно в них веришь. Пойдём.
Ночью, казалось, дудочник видел лучше, чем днём. Во всяком случае, он даже ни
разу не споткнулся. В молчании они прошли ещё немного, после чего ван Хорн
остановился и указал рукой на вершину холма.
- Видишь вон те повозки? - спросил он. - Фриц в одной из них. Кукуш... гхм! - Он
откашлялся и помянул "проклятую простуду". - Та девушка тоже там. Ты доберёшься
и узнаешь. Только дальше ты пойдёшь одна.
- Одна? Почему одна? Вы, что ли, не хотите идти?
Мне не нужно там быть, загадочно ответил дудочник и, прежде чем Октавия успела
сказать хоть слово или схватить его за руку, развернулся и зашагал вниз. Миг,
другой - и он растворился в темноте. Октавия осталась одна. Если, конечно, не
считать Пьеро.
Скользя и оступаясь, пару раз чуть не упав в своих деревянных башмачках, девочка
с голубыми волосами взобралась вверх по тропе и уже отсюда, вблизи, разглядела,
как в одном фургончике теплится свет. Рядом дотлевал костёр, изнутри доносились
голоса. Это был тот самый возок с нарисованным на борту красным соколом, куда
Фридрих обычно ходил за вином и в котором приехала беременная девушка, о которой
говорил ван Хорн. Всё это становилось совсем интересным. Октавия поправила
капюшон, стряхнула с него воду, покашляла в кулак, медленно подобралась к самому
борту, заглянула внутрь.
Непогода собрала под просмолённым пологом престранную компанию. Здесь были Фриц,
разумеется, Ялка и её беловолосый парень Михелькин, а также маркитантка - сейчас
она колдовала над котлом с каким-то варевом, похожая на ведьму из детской
сказки. А дальше... Девочка не поверила глазам, ибо дальше на мешках сидел
маленький монах - тот самый помощник инквизитора, а рядом с ним - аркебузир
Гонсалес (Октавия узнала его сразу: трудно было не запомнить этого тщедушного
испанца, говорившего по-фламандски едва ли не лучше, чем сами фламандцы). Но и
это было ещё не всё. У самого задка сидел и задумчиво глядел на дождь плотный
дядька с перевязанной головой. Его Октавия тоже узнала: то был герр Шольц,
помощник палача, Тойфель рассказывал о нём. В бою он схлопотал дубиной по голове
и двое суток провалялся без сознания, придя в себя, когда всё было кончено.
Известие о смерти хозяина ввергло его в бесконечную задумчивую тоску. Он
попробовал напиться, но от вина разболелась голова. В итоге он смешал себе "обед
контрабандиста" - какое-то зелье из живицы, трав и табака, и теперь жевал его,
время от времени сплёвывая в лужу под колёса тягучую струю коричневой слюны. От
него сильно пахло мятой.
Октавия сглотнула так гулко, что сама испугалась. Впрочем, её не заметили.
Фриц заметно нервничал, взгляд его метался от беременной девушки до монаха и
обратно, полный укора и подозрения, но говорить парень ничего не говорил.
Чувствовалось только, что ситуация очень его напрягает. Под плетёным навесом
стояли лошади в попонах и то ли спали, то ли думали о чём-то своём, лошадином.
Девочку они проигнорировали.
Говорил монах.
- Его сожгут сег-годня утром, - услышала Октавия его заикающийся говор. - Я
говорил с отцом Себ-бастьяном: он очень плох, но всё равно настаивает на
дознании. Но к-командир стрелков решил, что это - дело войскового т-трибунала.
Лису д-даже не предоставили защитника, чтоб оправдаться.
- Почему? - спросил кто-то. (Октавия так и не поняла кто.)
- Muy diferente, las circunstancias[113 - Обстоятельства сменились, были другие
(нем.)],- вмешался Мануэль и пояснил на фламандском: - Дурацкая ситуация. На
войне некогда разводить антимонии, а обвинение Церкви - уже достаточная причина,
чтоб начать дело и сразу закончить. Мы могли бы отвезти его в какую-нибудь
обитель или крепость для дознания, но нас осталось трое, a padre так плох, что
сделать это не представляется возможным. А выделять своих людей дон Фелипе не
желает - у него и без того достаточно хлопот. Этот Лис помогал его солдатам, они
ему молятся, как святому, а отец Себастьян хочет суда и дознания, чтоб обвинить
его в ереси. Многие недовольны, может начаться мятеж. Если же отправить его с
конвоем куда подальше, как того хочет брат Себастьян, велик шанс, что он сбежит
по дороге.
- И что?
Мануэль пожал плечами:
- Ничего. Дон Фелипе - старый интриган, и он не хочет ссориться ни с Церковью,
ни со своими солдатами, и у него нет времени ждать. Поэтому он подумал-подумал и
объявил травника шпионом лейденцев. Тем паче тот признался на допросе, что за
время осады несколько раз бывал в городе. Так дон Фелипе одним выстрелом убил
двух зайцев: вывел рыжего brujo из-под юрисдикции Церкви и гражданского суда и
отдал в руки суда полевого - это раз. И никто из солдат не станет спорить, что
лазутчик виновен, - это два.
- Хитро,- признал Иганнес Шольц.- С какой стороны ни подойди - не подкопаешься.
Но почему его обязательно должны сжечь? По всем законам ему светит виселица.
Максимум головорезка, будь он дворянином. Почему огонь?
Мануэль опять пожал плечами:
- Он присвоил себе сан и звание целителя, исповедовал умирающих, давал последнее
напутствие - а это преступление не только против короля, но и против Христовой
веры... Дон Фелипе даже тут пошёл на компромисс.
- Хитро, - повторил Иоганн, перегнулся через бортик и снова плюнул.
- Надо подстроить ему побег! - сказал Фриц. - К-как? - возразил брат Томас. - Ккак
подстроить?
Ему не п-позволяют выходить даже по нужде, содержат в особой п-палатке посреди
лагеря, под усиленной охраной. И к нему не д-допускают никого.
- Лис приходит и уходит, когда хочет, - вдруг сказал Шольц, - это каждый знает...
Раз он не ушёл из-под надзора, стало быть, не хочет. Если это, конечно, тот
самый Лис.
- Он мог забыть. Он... теряет память, - тихим, каким-то бесцветным голосом вдруг
сказала молчавшая доселе Ялка. Все вздрогнули и посмотрели на неё. - Мы должны
дать ему знать.
- О чём? - спросил брат Томас.
Ялка посмотрела на него, потом на Фрица. Отвела глаза.
- Дать знать, что мы здесь. Все трое.
- Это так важно?
- Может быть. Не знаю.
Мануэль покачал головой:
- Невозможно. Если б ты подумала об этом раньше!
Теперь его охраняют солдаты. Если подкупить стражников, можно попытаться
передать ему записку...
- Он не умеет читать.
Как - не умеет? Умел же!
- Теперь не умеет.
Мануэль изумлённо покачал головой и перекрестился.
- Чудны дела твои, Господи...
- Я м-могу попросить исповедовать его...
- Это будет утром - у нас не останется времени. Да и есть полковой священник...
Тут холод и ветер сделали своё дело: у Октавии вдруг так сильно засвербело в
носу, что она не успела осознать, как чихнула. Тонко, по-девчачьи. Только всё
равно её услышали.
- Матерь Божья! - вскинулась торговка и прищурилась во тьму. - Кто это там?
Октавия хотела дать дёру, уже развернулась, но тут одна рука схватила её за
плащик, другая - за подол, кто-то сказал: "Эге!" - и через секунду отчаянно
брыкающуюся девочку втащили в тёплое нутро фургончика.
- Девчонка, - вымолвил Иоганес Шольц, словно другие этого не видели.
Да это же Октавия! - воскликнул Фриц и соскочил с корзины. - Не трогайте её -
она со мной. Октавия, ты что тут делаешь? Как ты сюда попала?
- Я за тобой... я... шла... - пискнула девочка.
Она всё никак не могла отдышаться, из носа у неё текло. Она оглядела
собравшихся, крепче обняла куклу и опустила глаза, шмыгая носом и теребя краешек
передника.
Ялка протянула руку:
- Да ты совсем промокла. Дай свой плащик - я просушу. Ты одна?
- Я... - Октавия сглотнула. - Я одна.
- На, возьми мой платок.
- Voto a Dios! - устало вымолвил Гонсалес и провёл ладонью по лицу. - Нам только
её не хватало. Ты что-нибудь слышала, catita[114 - Плутовка, егоза (исп.)]?
- Ничего.
- Не ври!
- Она не проболтается, - поручился за неё Фриц.
- Тайна, которую знают двое, уже не тайна... Ладно. Присмотри за ней до завтра.
Завтра мы выправим вам подорожную, и вы, даст бог, уедете с караваном. Через
пару дней здесь всё равно всё затопит. - Он стукнул кулаком по колену. - Сагау,
проклятые гёзы! Но мы так и не решили, что делать.
- Можно я скажу? - вдруг подняла руку Октавия. Все с удивлением посмотрели на
неё, но возражать никто не стал. Октавия собралась с духом и продолжила: - Я...
наврала. Я всё слышала. Только я не понимаю, зачем что-то делать? Вы же не
знаете, куда идти, тогда зачем идти? Тот человек, Лис, - это какая-то страшная
тайна, так или не так? Если вам надо завтра быть на казни, идите туда.
Состроилась немая сцена.
- А ведь девчонка права, - сказал Шольц. - Лопни мои глаза - права! Был бы жив
герр Золтан, он вам сказал бы тоже самое. Идите завтрева туда, все трое. И будь
что будет.
- Их могут узнать.
- Кто? Ты же с нами... Ах да - там же брат Себастьян.
- Хм. Да.
- P-padre Себастьян - это полбеды,- молвил Томас. - Он сильно страдает от болей
и не будет смотреть по сторонам. Но есть ещё Родригес, К-киппер... Хосе-Фернандес...
- Я о них позабочусь, - мрачно пообещал Мануэль и многозначительно похлопал по
рукояти меча.
Брат Томас нахмурился.
- Не д-делайте этого, сын мой, - с нажимом сказал он. И хотя при такой разнице в
возрасте обращение "сын мой" прозвучало нелепо и смешно, никто в повозке даже и
не подумал улыбнуться; все сидели серьёзные и задумчивые, как на похоронах
епископа.
- Тогда что делать?
- П-подкупить, напоить... Не знаю. Уг-говорить, в конце концов.
- Зачем такие хлопоты? Ну, ладно. Хотя какая разница... Сагау, не вижу смысла! Но
в любом случае у нас нет денег, а они понадобятся. Хотя бы чтоб вы могли попасть
в первый ряд. Вам ведь нужно быть как можно ближе к костру, я так понял?
- Не знаю, - мрачно ответствовал Фриц.
- Деньги... можно найти, - туманно сказала Октавия и многозначительно посмотрела
на Фрица, но тот или не понял, или сделал вид, что он не в курсе дела. Он сидел
как нахохлившийся воробей, вложив ладони между стиснутых коленей и глядел только
вниз. Октавия только сейчас разглядела у него на запястье браслет с подвесками
из рун.
Все как-то пропустили её слова мимо ушей и продолжали обсуждать своё, когда в
грязи снаружи зачавкали шаги и раздался громкий голос:
- Эй, мамаша, или спишь? Есть кто-нибудь? Вина продайте, что ли...
Все в повозке замерли. Мануэль сжал пальцы на рукояти меча и вопросительно
взглянул на Томаса, но тот опять покачал головою: "Сиди", и Мануэль остался
недвижим.
- Ась? - Маркитантка высунула голову под дождь. -
- Кто тут? Ночь-полночь, какое вино?
- А мне по барабану, срочно! - весело ответил тот же голос. - Нацеди кувшинчик -
в горле пересохло!
- Ладно, ладно, давай свой кувшин... Какого тебе?
- Всё равно какого, лишь бы забирало... Оп!
Никто не успел и глазом моргнуть, как сидящий на краю гepp Шольц охнул и исчез -
вывалился наружу, только ноги в воздухе мелькнули. В следующее мгновение оба
полога откинулись и повозка наполнилась людьми. В полутьме засверкали ножи. Всё
было проделано так быстро, ловко и неожиданно, что заговорщики не сразу признали
в нападавших семерых музыкантов.
- Оба-на! Стоять, не двигаться! - закричал дер Тойфель и поднял повыше лампу,
осматривая сидящих. - Октавия! Ты цела?
- Я здесь, дядя Тойфель, здесь! Не режьте их, они не виноваты!
- Ах вот ты где! - с облегчением воскликнул он. - Что же ты делаешь, девочка!
Ушла и не сказала - разве можно так? А... Фриц? И ты здесь?
- Люди кукольника, если не ошибаюсь, сквозь зубы проговорил Гонсалес. Нормально
открыть рот ему мешало острие ножа, который Кастор держал у испанца возле под
бородка. - Уберите оружие, мы вам не враги.
- Мы - не его люди, - ответил Рейно Моргенштерн, поигрывая между делом шаром на
цепи. - Мы сами по себе.
- Что вы тут затеваете?
- Боюсь, это не ваше дело, господин музыкант... - криво улыбнулся Мануэль. - Но мы
не сделали девочке ничего плохого, ваш юный друг Фредерико может это
подтвердить. К тому же мы собирались расходиться.
- Складно звонишь... Октавия, он не врёт?
- Нет, нет! Всё так и есть!
- Твоё счастье, испанец. Ну-с... так всё-таки, в чём дело?
Все молчали, и это, похоже, заставило Рейно Моргенштерна крепко задуматься.
Мартин тем временем вытащил из ящика со стружками бутылку, выдернул зубами
пробку, понюхал, глотнул, одобрительно крякнул и бросил бутылку Кастору. Тот
поймал и тоже сделал глоток. Нож в его руке при этом даже не дрогнул.
И тут заговорила Ялка. От её голоса все опять почему-то вздрогнули, а Кастор
подавился и закашлялся.
- Завтра собираются казнить Лиса, - тихим голосом сказал девушка.
- Лиса? - Рейно поднял бровь. - Какого Лиса? А, того парня,
...Закладка в соц.сетях
