Жанр: Фантастика
Жуга 4. Кукушка
...бой мало-помалу подталкивал его вперёд. Яльмар целиком отдался
горячке боя и не успел заметить, как его корабль завис над обрывом, замер на
мгновение - а потом рухнул вниз.
Палуба ушла из-под ног. Кто успел прыгнуть на берег - столкнулся с испанцами,
остальные попадали в воду. Людские вопли потонули в треске и грохоте. Новый
залив оказался неглубок, и удар о дно был страшен. Корпус треснул, доски
разошлись, в трюм хлынула вода. На палубу обрушился водопад, смывая за борт
кровь, людей и расчленённые тела. Но маленький кораблик оказался потрясающе
живуч - он вынырнул, как кит, и закачался на волне; с него потоками лила вода.
Яльмар пришёл в себя, отплевался и протёр глаза. Огляделся.
Он был на палубе, держался рукой за фальшборт. Секира не потерялась только
потому, что была привязана к руке ремешком. Пожар потух. Хотя из трюма слышался
шум льющейся воды, каким-то чудом кнорр ещё держался на плаву: его старая
тяжёлая обшивка внакрой оказалась куда прочнее новомодной гладкой. Течение
медленно влекло его по бывшим польдерам прочь от дамбы. Наверху суетились
испанцы, выкрикивали им вслед проклятия и налаживали аркебузы.
Яльмар повёл плечами и застонал: вернулась боль. Варяг был весь в ранах и
ушибах, в боку была колотая рана, рёбра явно были сломаны, и одно вошло в
лёгкое, в левом бедре застряла испанская пуля, мизинец на правой руке был
отрублен. Шлем Яльмара потерялся, куртка была в крови. Несколько мёртвых тел
застряли под скамьями и в сливных шпигатах, запутались в канатах такелажа. Под
ближнюю банку закатилась голова в испанском шлеме с кожаным ремнём, затянутым
под подбородком; как её не смыло за борт, оставалось только гадать. Живых врагов
на палубе не было. Из экипажа кнорра уцелели только Яльмар и Сигурд. Рыжий
великан лежал на корме, крепко ухватившись за стиринг[107 - Стиринг (старонорв.)
- рулевое весло], и весело смотрел на Яльмара.
- Жив, ярл? - спросил он и закашлялся. Сморщился, полез в рот, пошарил там и
вытащил сломанный зуб. Равнодушно посмотрел на него и бросил за борт.
- Жив, - ответил Яльмар. Разбитые губы едва шевельнулись. - Как ты?
- Иду в Валгаллу,- ухмыльнулся Сигурд. (Яльмар только сейчас заметил торчавший у
него из живота обломок копья.)
- Ты со мной?
Цепляясь за борт, Яльмар доковылял до друга и опустился перед ним на колени.
Осмотрел рану. Никакой надежды не было.
- Не трудись, нет смысла, - подтвердил его опасения Сигурд. - У меня четыре
дюйма стали в животе, и я не чую ног - не иначе, перебита спина. Мы славно жили,
ярл.
- Да, - сказал Яльмар, - мы славно жили. Прости, побратим.
- За что? - Сигурд поднял бровь. - Это была славная битва.
- Да. Это была славная битва.
Сзади громыхнуло. Яльмар оглянулся. Дамба расцвела облачками белёсого дыма - это
стрелки дали залп. По воде зашлёпали пули, но только одна с сухим треском
ударила в дерево, не причинив вреда. Стрелять на таком расстоянии было
бесполезно.
Да уже и не в кого.
- Знаешь, - задумчиво сказал Сигурд, - я всегда был верен старым богам... никогда
не верил в нового бога. Всякий раз, когда я во время причащения брал в руки хлеб
и вино, мне приходила в голову мысль, что это не плоть и не кровь Господа. Но
даже если приходила, я никогда не верил церковникам. Поэтому я всегда мечтал
погибнуть в бою.
И всё время торопился, думал, не успею, так и состарюсь на торговом корабле. Но
теперь... мне некуда спешить.
Яльмар не ответил. Ветер трепал его светлые, испачканные кровью волосы.
- Знаешь, ярл, - тяжело проговорил Сигурд, белеющими пальцами стискивая рукоять
весла, - мне почему-то кажется, что мы... ещё встретимся...
- Мы встретимся, побратим, - сказал Яльмар. - Обязательно встретимся.
Сигурд не ответил. Яльмар заглянул в его открытые глаза, в которых отражалось
светлеющее небо, и не стал их закрывать. Вместо этого поднялся и пошёл
осматривать лежащие тела.
Как ни странно, среди мёртвых нашлись и живые - так, помощник канонира Эдвард и
норвежец Харальд ещё дышали, хотя были без сознания. А в залитом водой трюме
обнаружился не кто иной, как Сваммердам, с разбитой головой и снова потерявший
ногу, правда на сей раз деревянную. Яльмар вытащил его, послушал сердце,
похлопал по щекам. Старик пришёл в себя.
- Где мы? - спросил он и зашёлся кашлем.
- На корабле, - лаконично ответил варяг.
- Разве мы не утонули?
- Нет, но скоро. Плавать умеешь, старик?
- Нет.
- И я нет. Мы берём воду. Полчаса, быть может, час и мы пойдём ко дну. Здесь
мелко, но для нас с тобой хватит.
- Вот так раз! - опешил Сваммердам. - А как же испанцы?
- Вон, на дамбе.
Кнорр продолжал дрейфовать, их уже порядочно отнесло. Сваммердам прищурился и
долго разглядывал пролом и суетящиеся человеческие фигурки: им, похоже, было
сейчас не до варягов. Причина выяснилась очень скоро: оба вздрогнули, когда с
моря донёсся пушечный залп - это подошли остальные корабли эскадры адмирала
Буазо.
- Значит, у нас получилось, - удовлетворённо сказал старый зеландец.
- У нас получилось, - сказал варяг. Ты хорошо знал своё дело, Сваммердам.
- И ты, варяг, хорошо знал своё дело. Корабль погружался, тихо и неотвратимо.
- Скажи, старик, - спросил Яльмар, - ты не жалеешь, что увязался с нами? Я же
знаю - у тебя трактир, дочери... А?
- Нет, не жалею, - отозвался тот. - Что моя жизнь теперь? Пустая трата времени.
Так и так пришлось бы вскоре помереть. Зато я видел, как моя страна становится
свободной, и теперь я знаю, что моих дочерей не утопят, не спалят и не закопают
живьём только потому, что у них есть своё дело и какие-то деньги, а мой сын Ян
не отправится на костёр по обвинению в колдовстве только потому, что у него
ветер в голове и он собирает букашек. А это правильно, не будь я Хейре
Сваммердам. И он снова закашлялся. Яльмар помолчал.
- Наверное, ты прав, - признал он. - Наверное, мне надо думать так же. Моя
любимая умерла, а если моя дочь жива, то, наверное, поздно её искать. Она,
должно быть, уж давно забыла меня. И если так, пусть она живёт, как твои дочери,
в свободной стране. Жаль, что я не успел узнать про друзей. Жаль. Но всего не
успеешь.
- Я обманул тебя, норманн, - вдруг сказал Сваммердам. - А может, и не обманул -
не знаю. Мне рассказывал один человек, будто он встречал компанию бродягмузыкантов.
С ними был кукольник. У него был мальчик-помощник и большая кукла -
ростом с маленькую девочку. Он её, наверное, показывал за деньги. Но я не знаю,
он это или не он. Да и не мог же он превратить живую девочку в куклу... Ведь не
мог же? Потому я тебе ничего не сказал. Не хотел врать. А теперь не знаю, прав я
был или нет. Прости.
Яльмар не ответил и некоторое время смотрел, как поднимается вода. Мелкие
островки - холмы, валы, земляные гребни - уже исчезли из виду. Повсюду торчали
только редкие деревья и просевшие крыши затопленных хуторов. Шум водопада и гром
битвы отдалялся. Пахло порохом, морской травой, горелым деревом и кровью. Под
рёбрами ворочалась боль. Дышать было невыносимо трудно. Сил шевелиться не было.
- Прочти молитву, Сваммердам, - вдруг попросил он. Сваммердам удивлённо
посмотрел на него, но подобрал свою культю и утвердился на коленях. Средняя
палуба уже почти совсем скрылась из виду, вода подступала к надстройкам.
- In nomine Patris, et Filii, et Spiritus Sancti, - строго вымолвил старик и
посмотрел на Яльмара. Его смиренный голос тихо и настойчиво прозвучал в утренней
тишине. Ни рокот водопада, ни отдалённый грохот битвы не могли его заглушить.
Норвег кивнул ему, опустился на палубу и теперь смотрел, как высоко вверху
проплывают облака.
Pater noster, qui et in coelis,
Sanctificetur notnen Tuum,
Ad veniat regnum Tuum,
Fiat voluntas Tua,
Sicut in coelo et in tena
Panem nostrum quotidianum
Da nobis hodi
Et dimitte nobis debita nostra,
Sicut et ne nos demittimus
Debitonbus nostris;
Et ne nos inclucas in tentationem;
Sed libera nos a malo.
Amen.
Сваммердам умолк.
Яльмар, задумался на минуту, кого призвать - Одина или Христа, но так и не решил
и промолчал. Вместо этого нащупал свой топор, прижал его к себе и так лежал,
глядя в светлеющее небо, и не закрывал глаза, пока холодная вода не накрыла его
с головой.
Сусанна уже не спала, когда Жуга проснулся, просто тихо лежала у него за спиной
и ждала. Тихо как мышка. В комнате царил холод, камин погас, но вдвоём под
одеялом им было тепло и уютно. И всё равно травник проснулся внезапно - словно в
голове у него зазвучала труба: он дёрнулся, сел, обернулся, несколько секунд
непонимающим взглядом смотрел на девушку, потом виновато улыбнулся, встал и
принялся одеваться. Сусанна ни о чём не стала его спрашивать - она уже привыкла,
что в последнее время Жуга всегда просыпается, будто от пушечного выстрела, с
гримасой боли на лице.
А "последнее время" - это было всё время, которое она его знала.
- Уходишь? - спросила она.
- Да, - бросил он через плечо. - Прости, мне нужно срочно бежать.
Он с головой зарылся в рясу и теперь разыскивал рукава. Из ворота показалась
рыжая голова с выбритой тонзурой. Взгляды их встретились, и на губах травника
снова проскользнула быстрая, чуть виноватая улыбка. Сусанна подтянула одеяло
повыше и надула губки.
- Почему ты всегда так убегаешь? - недовольно спросила она.
- Видишь ли, малыш, - задумчиво сказал Жуга, - люди почему-то всегда умирают
внезапно. Если б я не поспешил к тебе тогда, ты, может быть, тоже умерла бы.
- А другие люди для тебя тоже так важны?
- Не знаю... Да. Наверное, да.
- А женщины среди них есть?
Жуга вздохнул, шагнул к кровати, сел и тронул девушку за волосы.
- Малыш, - мягко сказал он, - давай не будем дуться. Я уже вышел из возраста,
когда ругаются из-за пустяков. Есть женщины. И дети тоже есть. Не надо на меня
за это обижаться. М-м?
- Угу, - ответила девочка, хотя и взгляд её, и тон, которым это было сказано, не
сулили ничего хорошего. - Ты всегда так говоришь. Почему ты всё время уходишь от
меня? Я для тебя ничего не значу?
Жуга отвернулся. Сусанна не видела его лица.
- Прости, малыш, - глухо сказал он, - но там умирают люди. Он взял посох,
распахнул дверь и шагнул через порог. Шагов по лестнице Сусанна не услышала.
Она бессильно швырнула подушкой в закрывшуюся дверь и зарылась лицом в перину.
Потом она ещё немного полежала, глядя в потолок и теребя распущенные волосы,
затем со вздохом встала и тоже принялась одеваться.
Вчера Жуга вернулся вдребезги измотанный, один, без Рутгера, в каком бы тот
обличье ни пребывал. С него лило; он даже не нашёл в себе сил пойти в дом Герты
и заночевал в корчме у "Пляшущего Лиса". Сусанна осталась с ним. В последнее
время подобное происходило с ними всё чаще и чаще. Не сказать, чтобы Сусанну это
радовало, хотя следовало признать, что в некотором роде она своего добилась.
Тётушка Агата позволяла ночевать у неё бесплатно. Вообще, насколько девочка
успела заметить, хозяйка корчмы относилась к страннику с непонятной смесью
уважения и сострадания, будто в этих чувствах находила выход её нерастраченная
материнская любовь. Со слов Жуги, Сусанна знала, что детей у Агаты не было - ни
своих, ни приёмных.
Как будто прочтя её мысли, Агата постучалась и вошла.
- Спите? - спросила она.
- Нет.
- А где Жуга?
- Уже ушёл.
- Ах ты ж господи... - расстроилась Агата, подвинула к себе табурет, села и
сложила руки на коленях. - А я и не видела. И не позавтракал?
- Нет. Он спешил куда-то. Он теперь всегда куда-то спешит.
Агата покачала головой. Сусанна тем временем кончила умываться, завязала юбку и
стала укладывать волосы в чепец.
- Зря ты это затеяла, девонька,- вдруг произнесла Агата.
- Что затеяла, тётушка? - обернулась Сусанна.
- С травником. Не дело это.
Сусанна с вызовом вскинула белокурую головку.
- Я его люблю! - сказала она. И густо покраснела.
Агата снова покачала головой:
- Девочка моя, ты ещё совсем дитя. Ты даже не знаешь, что это такое - любить. А
я этого парня знаю десять лет. Почти одиннадцать. Видала всех его зазноб, видала
его всякого, и в мире, и в злобе... Конечно, ты ему по сердцу, но уж поверь мне -
зря ты это затеваешь... У него сейчас такое помрачение: не помнит он себя. Меня не
узнаёт, порою имя своё и то забывает, откликается на брата Якоба, а иногда и
этого не помнит. Позовёшь его, а он сидит и смотрит на тебя, как сыч, и будто
вспоминает. И про тебя такой же стал. Блаженный он, как есть блаженный. Но и то
правда, что не мне судить вас... Не гляди так на меня: я ж с тобой не спорю,
впрямь ведь - дело молодое: стерпится-слюбится... всяко может быть. - Тут Агата
поморщилась, потёрла грудь и посмотрела на девушку снизу вверх. Во взгляде её
была боль.
- Что-то худо мне, - пожаловалась она, - знобит.
И сердце ноет. Не иначе, мой муженёк опять какую-нибудь дурь затеял. Непоседа,
ох, непоседа... Шестой десяток уж разменял, а всё никак не угомонится.
- Да ну что вы, право слово, тётушка! - неловко попыталась утешить её Сусанна. -
Наверное, просто так заныло... к дождю... - Наверное, - осторожно согласилась та. -
Может, и к дождю. А только вот что я скажу тебе, девонька: по живёшь с любимым
человеком лет с десяток - начинаешь чувствовать его, как себя, какие бы дороги
вас ни разделяли. Когда души срастаются, всё больно, где ни ущипни... Ты слушай,
слушай, а как подрастёшь, сама поймёшь, что так оно и есть. Я вот смотрю на Жугу
и думаю: а странный стал лисёнок наш, и правда. Будто чувствует кого-то или чтото,
боль чужую, так же, как вот я. Да не одну чью-то боль, а всех сразу. Потому
он и срывается, потому и бежит куда-то, чтобы хоть немного притупить её, помочь,
утешить... Ох, Иисусе Христе, помилуй мя за мысли крамольные, но я и вправду думаю
порой - не святой ли он, наш травник. Не дёргала бы ты его. Не это ему нужно
сейчас.
Сусанна растерялась.
- Он мой друг! - выпалила она, не зная, что ещё сказать в своё оправдание. - Мой
самый лучший ДРУГ!
Агата вздохнула, скомкала передник и снова покачала головой:
- С друзьями, дочка, так не поступают.
Лейденцы напали ночью, и при этом так внезапно, что испанцы даже не сразу
поверили, что это горожане, - подумали сперва, что это скрытно подошли войска
Оранского. А нападавшие были измождены, худы, вооружены кто чем, но рубились так
яростно, будто это был последний бой последних людей на земле. Зачем они
решились, для чего - войскам это было непонятно. Всё походило на какой-то акт
отчаяния. Так или иначе, но испанцы быстренько опомнились и взялись за оружие.
Атака застала Золтана врасплох: он проснулся от пушечной пальбы и тотчас
оказался в гуще мечущихся людей. Костры были растоптаны, повсюду мелькали
бегущие тени, блестел металл, все ругались и кричали друг на друга.
- Что стряслось?! - прокричал он.
- Зеландцы, господин Хагг! - выкрикнул в ответ Иоганн. - Не иначе, решились на
вылазку! Ах ты ж господи боже, подымайтесь скорее: надо ноги уносить, пока не
поздно!
- Аш-Шайтан... - выругался Золтан и огляделся. - А лошади где?
- Да разве ж теперь разберёшь! Унеслись!
Вновь раздался залп. Соседний костёр разметало ядром, в чёрное небо взлетели
искры, головни и комья земли. А с юга, словно шум прибоя, на них уже
накатывались вопли, звон железа, грохот выстрелов и лошадиное ржание. Золтан не
успевал сообразить, что, где и как. "Старею!" - мелькнула привычная мысль.
И вдруг он запоздало понял, что он вовсе не стареет, а уже постарел...
Они ещё пытались что-то сделать - отыскать коней, собрать пожитки, но прошла
минута или две - и вал безумной мясорубки настиг их и подмял под себя. Золтан и
Иоганн разом оказались в бушующей толпе, среди лязга железа, оскаленных зубов и
выпученных глаз. С одной стороны сверкали фламандские мечи, раздавались вопли
"Бей! Бей! Да здравствует гёз!", с другой рассекали воздух алебарды швейцарцев.
Выбора у Золтана не было, он схватил единственное оружие, которое было под
рукой, палаческий меч Людгера Мисбаха, выдернул его из ножен и ринулся в драку,
по ходу дела вспоминая уже порядком им забытую технику боя двуручным мечом.
Думать было уже некогда. Даже выбирать, на чьей стороне драться, ему не пришлось
- круговерть боя сама вынесла его на сторону "своих", то бишь испанцев и их
союзников швейцарцев. "Йах-ха! Йах-ха!" - крякали гельветы при каждом ударе.
Работали они слаженно, словно дровосеки.
Но и лейденцы дрались как бешеные. Золтан позабыл про всё и орудовал мечом, как
встарь, чувствуя, как болят окаменевшие от бездействия мускулы. Он бился в
передних рядах, как и суждено бойцу с длинным клинком, ломая древки пик, срубая
руки, подрезая ноги и бока, выбивая "яблоком" рукояти зубы, сворачивая носы, но
силы были уже не те - дыхание сдавало, два или три раза он пропустил удар, а
доспехов на нём не было. Кровь из раны на голове стала заливать глаза. В
очередной раз замахиваясь мечом, Золтан вдруг почувствовал, как закололо в
груди, и левая рука перестала его слушаться. Снизу вверх, под горло, подступили
слабость и смертельный хлад, перед глазами пошли круги. "Сердце..." - успел
подумать Хагг. Он услышал ржание, но то были ещё не кони апокалипсиса,- это
всего лишь валлонская кавалерия пришла на помощь. Хагг начал падать. Кто-то
подхватил его под мышки и, ругаясь, потащил в сторону. Их пинали и толкали. Меч,
который Золтан так и не выпустил из рук, волочился по земле. Золтан запрокинул
голову, чтоб рассмотреть своего нежданного спасителя, но тот уже оставил его и
бросился в гущу боя, к своим.
Издалека раздался будто гром, и вряд ли это были пушечные залпы - это было чтото,
куда более мощное, что вызывало дрожь земли. Что-то странное творилось к
северу отсюда. Можно было подумать, будто кто-то провёл подкоп под стены города
и ныне подрывает мины, но зачем тогда атака? Не станут же гёзы взрывать
собственные стены! Золтан оперся на меч, попытался подняться - и не смог, только
руку порезал. Звёздное небо пошло каруселью. Он остался сидеть, бессильно слыша,
как Иоганес Шольц кричит где-то слева от него: "Господин Золтан! Господин
Золтан!!!"
Я... здесь... - прошептал он.
Потом были возникшая из темноты широкая конская грудь, удар и темнота.
...Недалеко от места боя, в деревушке Лейдердорпе, командующий войсками, не
выспавшийся и потому злой, генерал-инквизитор Фернандо Вальдес с неудовольствием
рассматривал только что прибывшего запыхавшегося гонца.
- Докладывай! - потребовал он.
- Гёзы, maestro de campo! - выдохнул гонец.- Они взорвали две дамбы... подошли на
кораблях и обстреляли нас с моря, потом горожане сами сделали вылазку, открыли
шлюзы...
- Горожане открыли шлюзы? Взорвали дамбы?! - удивлённо воскликнул дон Фернандо.-
Зачем им это понадобилось?
- Мы не знаем, maestro de campo. Это какое-то наваждение. Может, они хотят
утопиться, чтоб не умереть от голода?
Генерал Вальдес задумчиво скривил губы и хмыкнул.
- Должно быть, они сошли с ума, - наконец произнёс он. - Время, похоже, ничему
не учит этих глупых еретиков...
Сказав это, он распорядился выслать два пехотных и три конных батальона на
подмогу - Несмотря на сумрак ночи, даже отсюда было видно, как на юге отряды фра
Филиппо да Сильвестра из последних сил держат оборону; и как раз в эту минуту
новый залп из пушек накрыл шатёр его оруженосца. Точнее сказать - шатёр его
бывшего оруженосца.
Впрочем, и почтенный инквизитор и португалец этого не видели.
Когда могучая Зима
Как бодрый вождь, ведёт сама
На нас косматые дружины
Своих морозов и снегов -
Навстречу ей трещат камины
И весел зимний жар пиров.
Бенедикт поднял голову от кружки с кипятком и оглядел тёмное помещение. С тех
пор, как его очки разбились, он стал видеть всё нерезко. Впрочем, как раз сейчас
особой остроты зрения не требовалось. Свечей больше не жгли: не то что мыши -
люди ностальгически вздыхали, вспоминая горький вкус свечного сала. Тлеющие в
камине угли тусклым светом освещали своды некогда такого уютного подвальчика,
где в мирное время подавали устриц и брюссельскую капусту, подогретое лувенское
вино, двойное пиво и изумительное чесночное рагу со старой гаудой, а теперь
могли предложить разве что кружку кипятку и сухарь... Впрочем, посетители были
рады даже кипятку и сухарю.
В подвале царила давящая, гулкая тишина. Народу почти не было, а пятеро
студентов пили молча, и только Вильсон - тощий, растрёпанный студент-медик из
Британии, присев на краешек стола и отбросив за спину короткий плащ испанского
покроя, задумчиво перебирал девять струн старой лютни и выпевал строку за
строкой:
Царица грозная Чума
Теперь идёт на нас сама
И льстится жатвою богатой;
И к нам в окошко день и ночь
Стучит могилъною лопатой...
Что делать нам? и чем помочь?
Песня звучала. Пламя в камине колыхалось. Все сидели мрачные и подавленные.
В прошлые дни они стали свидетелями гибели странной девушки на колокольне, но
это было далеко не всё. Прошлым утром умер бедняга Эмманюэл, а днём раньше -
малыш Лукас. Умерла и девушка, дарившая обоим в тот памятный вечер сладкий яд
своей любви... Их похоронили вместе, всех в одной могиле, с двумя десятками других
таких же несчастных горожан, ставших жертвами ужасной болезни, - распухших,
почерневших, покрытых бубонами... В первом было что-то вечное, даже возвышенное,
во втором - что-то ужасающе неправильное, как в сломанном дереве, которое не
успело дать плодов. Студенты сидели, сосали горячую воду с корицей, слушали
песни и время от времени провозглашали мрачные тосты. Да и песни были им под
стать... Уже прошли дни их распоследнего веселья, и только строчки на латыни
напоминали о былом безумии и расточительстве:
Как от проказницы Зимы,
Запрёмся также от Чумы!
Зажжём огни, нальём бокалы,
Утопим весело умы
И, заварив пиры да балы,
Восславим царствие Чумы.
"Вода - не пиво, много не выпьешь", - Бенедикт в который раз испытал на себе всю
правоту этой житейской мудрости. Пора было выйти на двор. Он встал, одёрнул
камзол, отвесил всем присутствующим подобающий поклон и вышел за дверь, в стужу
и ночь.
Моросило. Бенедикт покрепче нахлобучил шляпу, чтоб её не сдуло ветром, и в
кромешной тьме направился к каналу - справить малую нужду. Норд-ост бесновался
вовсю, ледяная вода ходила пенными валами. Прохожих на улицах не было.
Расстегнув штаны, воздевши очи к небу, Бенедикт ван Боотс совершал свою нужду и
против воли вслушивался в звуки песни, льющиеся через дверь, которую он оставил
приоткрытой. Ветер разрывал куплет, расшвыривал его по набережной, перемешивал
слова в безумном вихре, но ученик художника знал его наизусть - сегодня Вильсон
пел своё творение уже в четвёртый или пятый раз. Бенедикт стоял и шевелил губами
в такт обрывкам мелодии:
Есть упоение в бою
И бездны мрачной на краю
И в разъярённом океане,
Средь грозных волн и бурной тьмы
И в аравийском урагане
И в дуновении Чумы!
Его шатало ветром. Перед глазами всё ещё, как живое, стояло видение лица
девушки-ястреба. Наконец он закончил, застегнул штаны, обернулся - и нос к носу
столкнулся с каким-то человеком.
- Где она? - без предисловий, в лоб, спросил его этот человек.
Бенедикт даже не смог ничего ему ответить - только испуганно ахнул, шагнул
назад, взмахнул руками и непременно упал бы в канал, не ухвати его пришелец за
обшлага суконного полукафтана. Только сейчас, когда их лица разделяли два-три
дюйма, Бенедикт узнал беловолосого парня, который приходил тогда с травником.
- Где она?! - повторил тот свой вопрос, жарко дыша Бенедикту в лицо.
Не нужно было никаких пояснений: Бенедикт сразу понял, что речь может идти
только об одном человеке.
- Она... погибла, - выдавил он.
- Это я уже знаю! Как?
Бенедикт сглотнул:
- Она разбилась... Упала с ратуши. Сначала в неё выстрелили, потом она упала. Я... Я
ничего не смог сделать.
Она сама туда полезла. Я ничего... не мог. Беловолосый молчал.
Всё, всё, что гибелью грозит,
Для сердца смертного таит
Неизъяснимы наслажденья -
Бессмертья, может быть, залог!
И счастлив тот, кто средь волненья
Их обретать и ведать мог.
- Где она сейчас?
- На западном кладбище... Это недалеко отсюда, за церковью Святого Панкраса. Её
похоронили отдельно, за оградой. Я... я могу показать.
- За оградой? То есть там, где хоронят актёров, проституток и самоубийц?
Бенедикт не посмел соврать.
- Да.
Наёмник задумался, глядя куда-то поверх Бенедикта и как-то странно шевеля носом.
- Ладно, - сказал он, отпуская наконец Бенедиктов воротник. - Может, это даже к
лучшему - не придётся взламывать ворота. Однако, чёрт бы вас всех побрал,
времени у меня немного... но, может быть, хватит. Показывай!
Он толкнул школяра вперёд, и тот не посмел перечить, даже не спросил, как
следовало бы, что ему за это будет (или правильней было сказать - "чего не
будет"). Почему-то он верил, даже не верил - чувствовал, что странный тип не
причинит ему вреда. Что было тому причиной, он не знал. Быть может, разговор с
воскресшим травником придал ему уверенности, а может, ему просто было всё равно
теперь, после того, как муза, посетившая его в обличье той девушки, навеки
отошла в мир иной.
Они шли, подгоняемые ветром и дождём, а вслед им летел последний куплет:
Итак - хвала тебе, Чума,
Нам не страшна могилы тьма,
Нас не смутит твоё призванье!
Бокалы пеним дружно мы
И девы-розы пьём дыхание -
Быть может... полное Чумы![108 - А.С. Пушкин "Пир во время чумы"]
- Идиоты, - вынес свой вердикт беловолосый наёмник.
Путь до кладбищенской земли не занял много времени, вскоре они остановились у
самой ограды, в тени старого монастыря, где чернело несколько свеженасыпанных,
ещё не успевших осесть земляных холмиков.
- Который?
- Этот, - указал Бенедикт, внутренне уже понимая, - что сейчас произойдёт, чему
свидетелем он станет, и внутренне холодея от этого.
Беловолосый опустился на колени и осторожно тронул могильную землю, будто перед
ним было что-то очень хрупкое. Наверно, целую минуту держал он ладонь на гребне.
Бенедикт не смел шевелиться, не смел уйти, не смел отвести глаз. Что-то его
держало, и он сам не понимал, что именно.
...Закладка в соц.сетях
